Жанр: Любовные романы
Желтая долина
... останавливаются.
— Не надо так мрачно выговаривать каждое слово... Не надо так серьезно
относиться к репликам! Это все-таки комедия!
Теперь студенты не перечили Джастине — более того, после той репетиции она
поняла, что между нею и молодыми людьми вновь восстановились теплые
дружеские отношения, как когда-то...
Теперь репетиции проходили не только по утрам но и по вечерам. В один из
таких вечеров Джастина, весело беседуя с Роджером Солом, шла по направлению
к своему дому. Роджер, улыбнувшись, предложил:
— Может быть, зайдем в кафе, миссис Хартгейм?
Та, прекрасно помня, как в прошлый раз они посетили одно из любимых кафе
Роджера, вспомнив нехитрую беседу о лошадях, улыбнулась.
— Хорошо.
Как раз напротив светилась неоновая вывеска небольшого кафе — Роджер толкнул
дверь, Джастина последовала за ним. Они уселись за столик.
— Ну, о чем мы будем с вами говорить? — спросила миссис Хартгейм,
пряча улыбку, — надеюсь, не о лошадях, как в прошлый раз?
Роджер заметно обиделся.
— А чем вас не устраивают лошади? Ведь они — мое хобби!
— Отчего же — разве я сказала нечто такое, что могло бы вас обидеть?
Неожиданно для Роджера она перешла на
вы
, давая понять, что несмотря на
обстановку, не позволит фамильярничать с собой.
Однако он был настолько задет замечанием Джастины, что не придал этому
обстоятельству должного внимания и сразу же запальчиво воскликнул:
— Но ведь лошади — это так прекрасно!
— Но непрактично, — в тон ему заметила Джастина... — Я никак
не могу понять, каково предназначение этого животного в наш рациональный век
автомобилей, космической связи и компьютеров?
Роджер как-то странно посмотрел на свою спутницу.
Та продолжала:
— Так какой же в лошади прок?
— А какой прок, скажем... — он внимательно осмотрел свой костюм;
взгляд его упал на собственный цветастый галстук. — Скажем, в моем
галстуке? Ответьте мне, миссис Хартгейм...
Джастина пожала плечами.
— Ну, не знаю... Так принято — чтобы мужчины носили галстуки.
Роджер Сол победно улыбнулся.
— Если вдуматься как следует — то абсолютно никакого. Это не одежда в
общепринятом смысле, он не защищает ни от холода, ни от жары, ни от пыли...
Зачем же тогда носить его?
Она попыталась сказать что-то, но теперь инициативу разговора перехватил Сол
— видимо, сделанное вскользь замечание о бесполезности лошади в
наш
рациональный век
задело его за живое.
— Множество людей — взять, например, того же Фредди, моего приятеля,
экс-Юлия Цезаря в спектакле — собирают картины... Хороших мастеров, старой
школы — вы ведь прекрасно знаете художественный вкус Фредди и надеюсь, не
будете оспаривать его. Какой смысл в этом?
Джастина, не задумываясь, ответила:
— Он вкладывает деньги в произведения искусства. Ты ведь сам это
говорил.
Роджер с улыбкой согласился со своей собеседницей.
— Да. Все верно. Но ведь он может вкладывать деньги и в другие вещи.
Например, в акции подземного тоннеля под Ла-Маншем, в нефтяные скважины, в
аэрокосмическую промышленность, с торговлю. И все это будет приносить куда
большую прибыль, чем старинные гравюры!
Миссис Хартгейм не уловила мысли собеседника, но, тем не менее, согласилась:
— Ну да.
— Тогда почему же он выбрал именно произведения искусства?
Джастина ответила честно:
— Не знаю...
Улыбнувшись Джастине — это вышло неожиданно, потому что тема разговора была
очень серьезной, Роджер сказал:
— Вы ведь сами только что произнесли это слово... Ключевое, кстати.
Немного подумав, Джастина спросила неуверенно:
— Удовольствие?
Роджер воскликнул — так громко, что сидевшие за соседними столиками
обернулись и с удивлением посмотрели на него, а официант недовольно
нахмурился.
— Да, да, именно. Ведь любой человек — не станем скрывать этого — живет
потому, что хочет получать удовольствия. Пока у него есть хоть какие-то
потребности, желания, он будет жить. Да, миссис Хартгейм, не надо быть
ханжами, люди живут только для одного — для удовольствия! Это и есть цель и
смысл жизни, это — главный рычаг всех их поступков! Сколько преступлений,
сколько лжи, гнусности, подлости, сколько измен совершается ради
удовольствий — порой минутных.
Джастина кивнула — ей почему-то вспомнился последний разговор с Лионом,
когда он делился соображениями покойного О'Коннера, удивительным образом
перекликавшимися с записями кардинала де Брикассара.
— Люди могут идти на преступления и по другим мотивам... И удовольствие
тут — не самое главное. Например — ради какой-нибудь идеи.
По мнению Роджера, его собеседница, которую Он уважал за ее ясный и
практичный ум должна была прекрасно понять, что же он имеет в виду...
В этот момент к столику подошел официант.
— Слушаю вас.
Улыбнувшись, Роджер поднял глаза на Джастину и поинтересовался:
— Ну, миссис Хартгейм, что бы в этот вечер доставило вам наибольшее
удовольствие?
Неожиданно перед глазами Джастины вновь возник Питер Бэкстер. О, это просто
какое-то наваждение! А ведь Сол по-своему прав: да, каждый человек действуют
сообразно тому, как он представляет удовольствия. Стало быть, мысли о Питере
ей приятны — так ведь получается, иначе бы она не вспоминала о нем. Питер
доставил ей столько приятных минут — человек никогда не станет воскрешать в
своей памяти то, что было бы ему неприятно. Ситуации, в которые даже
мысленно не хочется возвращаться, любой человек старается поскорее забыть.
Джастина прикусила нижнюю губу.
Роджер, поняв ее замешательство по-своему, обратился к официанту:
— Мне, пожалуйста, двойной бурбон и кофе, а миссис — какого-нибудь
легкого вина... И, пожалуй, тоже кофе... Вы не против вечернего кофе, миссис
Хартгейм?
— Кофе так кофе.
После того, как заказ был принесен, Роджер Сол заговорил. Но Джастина думала
о своем.
Конечно, доводы Сола были убедительны и неоспоримы — настолько, что это
пугало ее.
Как, неужели я тоже создана для того, чтобы доставлять кому-нибудь
удовольствия? Может быть — Лиону? Хорошо, пусть будет так. Точно так же, и он, наверное, считает, что я пришла в этот мир,
чтобы дать ему радость... Если Лион одним только своим существованием доставляет мне такую
радость, значит, — удовольствие... Не все ли равно, как это называется?
И для чего тогда думать об этом? А Питер? И тут на лицо Джастины набежала тень. Но мысли были неотвязны, и
воспоминаниям о Бэкстере она обязаны была Роджеру — ведь он своими
рассуждениями о том, что есть удовольствие невольно вызвал их у Джастины...
Роджер с улыбкой явного превосходства глядел на размышляющую собеседницу.
— Ну, миссис Хартгейм, что вы скажете? — спросил он, допивая
бурбон.
Тяжело вздохнув, она промолвила:
— Наверное, ты прав... — сделав небольшую паузу, она почему-то,
совершенно вопреки своим мыслям, добавила:
— Только... Я никак не пойму, какое отношение все это имеет к нашим
баранам... — процитировала она ставшее крылатым выражение из одной
классической пьесы. — То есть, конечно же, к твоим лошадям...
— Самое прямое...
Джастина внимательным, немигающим взглядом смотрела на него — конечно же,
теперь ей безразличны были и предмет увлечения Сола, и, по большому счету —
сам этот разговор.
Однако она так не хотела вспоминать Питера, так не хотела возвращаться домой
к Лиону, что была рада говорить со своим студийцем о чем угодно.
— Не пойму...
— Конечно же в наш стремительный век, век компьютеров, космической
связи и всего прочего, — он вновь процитировал недавнее высказывание
Джастины, невольно копируя ее интонации, — в наше время от лошади нет
никакого практического толка. Добраться из Оксфорда в Лондон можно куда
быстрее на экспрессе или на вертолете, чем верхом. Но — странное дело — я,
понимая это, все равно отдам предпочтение милому животному... Не могу
понять, почему они доставляют мне такое удовольствие — когда я думаю о них,
у меня становится светлее на душе... Наверное, я унаследовал это пристрастие
от своего отца... Он ведь тоже помешан на лошадях. И теперь, к старости, его
страсть проявляется все с большей силой...
Роджер немного помолчал, а затем добавил:
— Я иногда хочу представить себя в старости... Особенно, когда смотрю
на своего отца. Неужели я сам когда-нибудь буду таким, как он? Знаете,
старость, или как ее еще называют — пора зрелости — очень странная вещь...
Когда-то очень давно, когда я был еще подростком, у нас был сосед — он
торговал автомобилями и весьма преуспел в этом занятии... У него был
шикарный дом в аристократическом районе... Он был выдающимся торговцем —
если таким можно было стать во время экономического спада. И вот, когда этот
человек скопил порядочный капитал, он ушел, что называется, на покой... К
тому времени ему было что-то около семидесяти... И что же вы думаете?
Джастина, которой была совершенно не интересна судьба какого-то там торговца
автомобилями, соседа семьи Сола, тем не менее спросила — только для того,
чтобы не думать о другом:
— И что же?
Роджер продолжал:
— Он очень быстро покатился, что называется, под гору... Скорее всего —
просто от безделья. За короткое время он просто-напросто спился... Да, я как
теперь помню: этот несчастный старик весь день проводил в баре напротив,
весь день, с раннего утра до позднего вечера, налегая на виски... И в очень
короткое время он умудрился пропить все, что у него только было — дом, счета
в банке, акции... Просто уму непостижимо, как это у него получилось!
Джастина задумчиво спросила:
— К чему это ты мне рассказываешь?
— А к тому, — голос Роджера неожиданно зазвучал
нравоучительно, — что этот человек почувствовал себя стариком, решил,
что жизнь прожита и ему теперь ничего не остается... Грубо говоря — у него
нет ничего, что приносило бы удовольствие. Он не мог найти нужной отдушины.
Но он все равно нашел ее — в виски... В жизни каждого человека лейтмотивом
проходит одно и то же — удовольствие, удовольствие... И если он не находит
его в тех вещах, которые приносили ему это удовольствие раньше, ему суждено
погибнуть...
Они поговорили о таких, казалось бы, отвлеченных вещах, еще некоторое время,
после чего Джастина посмотрела на часы и воскликнула:
— Однако!
— Извините, я отнял у вас своей пустой болтовней так много времени...
— Ничего, иногда с тобой интересно побеседовать, — ответила
Джастина, вставая.
Поднялся и Сол.
— Уже поздно. Позвольте, я провожу вас до дома, миссис Хартгейм.
Они вышли, и в ушах Джастины, подобно глухим ударам, все время звучало одно
и то же слово:
— ... удовольствие... удовольствие...
Джастина и Роджер шли по обочине, обсуждая новую постановку — парень был на
удивление словоохотливым в тот вечер.
Джастина и слушала, и не слушала его — она была погружена в свои мысли о
целях существования человека (
удовольствие... удовольствие...
) Но вдруг,
увидев темный силуэт в конце аллеи, она остановилась как вкопанная.
Да, это был он...
Роджер, посмотрев сперва на Джастину, а потом в направлении ее взгляда,
сразу же все понял и под каким-то тактичным предлогом отошел в сторону.
— Всего хорошего, миссис Хартгейм...
— И тебе того же...
Да, это был Питер — видимо, он давно уже поджидал ее, воротник его плаща был
поднят, руки засунуты в карманы.
Джастина, постояв некоторое время в нерешительности, подошла к Питеру.
— Это ты?
Он улыбнулся.
— Как видишь.
— А что ты здесь делаешь? Неужели...
В ее голове мелькнула догадка, однако в последний момент она решила
промолчать.
Тот прекрасно понял, что она хотела сказать.
— Совершенно верно. Жду тебя.
Перед глазами Джастины все поплыло... Питер, подойдя поближе, произнес:
— Нам надо поговорить. Джастина, дело в том, что теперь я...
Она не дала ему закончить — не все ли равно, что он хотел ей сказать?
Страсть, роковая страсть вновь овладела всем ее существом. Разве можно
обманывать себя, разве можно противиться этой страсти — пусть губительной
для них обоих, но такой сладостной! Сколько времени она таилась, сколько
времени не хотела признаваться в этом даже себе.
— Не надо, Питер... — немного хриплым голосом остановила его
Джастина. И, ни слова не говоря, взяла под руку и повела к своему
автомобилю.
Питер не верил своим глазам. Все происходящее казалось ему сладостным сном.
Он протянул к ней руки и порывисто прижал ее к себе. Прекрасные волосы
Джастины пахли чем-то волшебным, неземным, чем-то таким, от чего хотелось
зажмуриться, забыться... Он вновь вдыхал сладостный аромат ее тела и
чувствовал, как она горячо дышит ему в щеку.
Да, это была она, его возлюбленная, Джастина... Он обожал ее, он страстно
желал ее больше всего на свете.
— Не здесь, — сдавленно прошептала она, — не здесь, Питер...
Трясущимися от страсти и волнения руками она открыла машину и рухнула на
переднее сидение. Включила зажигание.
Питер, подойдя к ней, мягко сказал:
— Дай-ка мне...
Она послушно пересела.
Взревел мотор, и автомобиль медленно покатил по пустынным улицам Оксфорда.
Когда он доехал до городской черты, Джастина коротко приказала:
— Остановись.
Она молча открыла дверь и, обойдя вокруг машины, подошла к сидению водителя.
— Дальше поведу я.
Питер не стал перечить. Он только порывисто прижал к себе Джастину, однако
она вновь повторила:
— Не здесь...
Автомобиль, постепенно набирая скорость, понесся по ярко освещенному шоссе.
— Куда мы едем? Она улыбнулась.
Когда машина доехала до развилки и свернула направо, Питер понял, что они
направляются в придорожный мотель...
Они взяли ключ, заполнили какие-то бланки и, ускоряя шаг, пошли наверх, в
свой номер, ключи от которого им отдал портье.
Едва только Питер вошел и повернул в замке ключ, как Джастина бросилась к
нему, увлекая на кровать...
... От наслаждения Джастина едва не теряла сознание; она вновь ощущала себя
на вершине блаженства. От пьянящих поцелуев, от сладостных прикосновений
Питера, от его ласк она была в экстазе. Она целовала его, а руки ее
скользили вдоль тела, заставляя Питера еще сильнее вздрагивать и трепетать.
Теперь Джастину больше не мучили тревоги и сомнения. Нет, она не допустит
разлуки с любимым. Никогда. А Лион... Сейчас она не хотела думать о нем — не
хотела и не могла.
Питер приподнялся на локте и стал жадно целовать Джастину в ее роскошную
грудь. Жесткие шершавые губы ползали по ее коже — такие волнующие, такие
жадные, и от одного только их прикосновения у Джастины все сладко замирало
внутри...
Джастина зарылась лицом в его грудь. От мимолетных, скользящих прикосновений
рук Питера, быстрых, жарких, легко скользящих по ее животу, по ногам, груди,
в Джастину постепенно вливался сухой жар, и каждая клеточка рвалась к
любимому — все ближе и ближе... Джастина изнемогала от любви.
О, Боже! Неужели его когда-то не было рядом со мной? Неужели я когда-
то не знала его? Мой любимый, мой любимый, ну почему люди не придумывают названия
этому? Почему, написав миллионы стихов о любви, романтике и благородстве,
мечтатели и поэты постыдились дать имя тому блаженному состоянию, слиянию,
венцу и вершине любви? Губы Питера опускались все ниже, ниже, к животу Джастины... Джастина только
тихо постанывала от неизъяснимого наслаждения.
О, мой Питер! Как крепки твои руки, как горячи твои бедра на ногах моих, когда я
распахиваю их навстречу тебе! И сколько бы раз мы ни любили друг друга,
сердце снова замирает в тот самый миг, когда ты со стоном и вздохом входишь
в мое лоно, разжигая своим яростным факелом все нарастающее пламя, гудящее,
слепящее и счастливое! Какая в тебе нежность и сила! Когда ты любишь меня, когда ты
входишь в меня, у тебя закрыты глаза, ты — весь во мне! Ближе! Ближе! Возьми
меня всю, мой любимый! Возьми меня всю, целиком, я твоя, твоя —
навеки! Не бойся, бери меня, бери, делай все, что захочешь! Я твоя, Питер!
Я твоя вещь, я твоя собственность — делай же со мной все, что хочешь — о,
как сладостно мне это осознавать! О, мой милый! Как тяжело ты прильнул ко мне! Какая уверенность,
какая сила в твоей мускулистой тяжести! О, какое огромное наслаждение! Я не
в силах сдержаться! Теснее! Крепче! Еще крепче! Какая радость! Какое счастье! Эта радость бушует во мне! Я дышу
ею! Отнялись ноги... Они не весят ничего... Только твоя тяжесть на моей
груди... Ты мой щит, сильнее, Питер! Сильнее, любимый! Пусть тебе будет
сладко со мной. Так же, как и мне теперь. Мы принадлежим друг к
другу. Необузданная энергия и страсть, все время сжигавшая их, безумное желание наконец-
то вырвались наружу. Питер торопливо и жадно, словно боясь, что кто-то может
отнять у него его любимую, целовал ее, а она извивалась в его объятиях. В
порыве безумного блаженства она вскрикивала, и слезы катились по ее щекам.
— Любимый, — горячо шептала она, — мой любимый, самый
любимый, самый желанный... О, как я люблю тебя! О, мой Питер!
Да, любовь, страсть была сильнее Джастины, и она, несмотря на увещевания
разума, ничего не могла с собой поделать.
Теперь она была твердо уверена только в одном: они должны быть вместе, они
должны принадлежать друг другу. Никто не заменит ей Питера, никакой другой
мужчина... Даже Лион...
И Питер, словно прочитав мысли своей любимой, произнес, тяжело дыша:
— Да, любимая, теперь, волею судьбы, которая соединила нас, мы должны
быть вместе...
Она тяжело вздохнула.
— Не вздыхай так... Разве тебе плохо? Слезы катились по щекам Джастины,
однако она словно и не замечала их.
В груди Джастины вновь неожиданно начал расти какой-то пузырек холодного
раздражения — отвращения к самой себе. Она всеми силами пыталась подавить
его, но ничего не могла поделать...
Машина на огромной скорости неслась по широкому шоссе — в это время дорога
была на удивление пустынна. Свет фар вспарывал чернильную темноту. Рев
мотора далеко и гулко разносился по окрестностям, отражаясь от холмов и
перекатываясь через унылые, темные поля.
За рулем сидела Джастина. Она с трудом различала дорожную разметку и знаки
из-за слез, которые, застилая ей глаза, искажали все, что она видела. Время
от времени Джастина украдкой вытирала слезы, однако они набегали вновь. Она
все время смотрела прямо перед собой, ни разу не обернувшись в сторону
сидевшего рядом Питера.
Питер же то и дело бросал короткие, но пристальные взгляды на Джастину.
Теперь он чувствовал себя раздавленным, оглушенным, прибитым, даже униженным
— наверное, такое чувство может испытывать человек, сорвавшийся с крутого
горного пика и лежащий на дне глубокого ущелья. Видимо, точно такие же
чувства испытывала и Джастина. Слезы душили Джастину, комок застрял в горле.
Она задыхалась, ей не хватало воздуха.
Неожиданно перед ней во всей своей беспощадности встал вопрос:
А что же
теперь?
Джастина не хотела об этом думать, она вообще не хотела думать ни о
чем, но вопрос этот постоянно сверлил ее мозг.
Да, теперь она знала, и знала наверняка: это была их последняя встреча с
Питером.
Больше они не увидятся. Никогда. Боже, какое же это страшное слово! Но что
делать? Так надо...
Они не могли жить друг без друга, но в то же самое время не могли оставаться
вместе — чтобы ни говорила ему Джастина в минуты безумной близости, чтобы ни
отвечал ей Питер, они прекрасно понимали, что продолжать такую жизнь
невозможно.
Парадокс, гордиев узел — наверное, не одни они бывали в такой ситуации,
когда разум и чувства, рассудок и страсть противоречили друг другу, и при
всем желании нельзя было найти никакого компромиссного решения.
Да, прав, наверное, был Роджер — человек живет ради наслаждений,
удовольствий. Но ведь есть вещи, которые выше всего этого! И прежде всего —
долг. Теперь, вспоминая Лиона, представляя его, Джастина испытывала жгучее
чувство невыносимого стыда. Он верит ей, он любит ее, она же обманула его
любовь, обманула его надежды.
Она приедет домой, поднимется наверх, и вновь будет врать, что репетиция
затянулась дольше, чем она предполагала по не зависящим от нее
обстоятельствам... А-а-а, все пустое.
Питер, бросив пристальный взгляд на Джастину, понял, о чем она думает. И в
то же самое время он поймал себя на мысли, что он, Питер Бэкстер, не думает
ни о чем. В голове была стерильная пустота — ни мыслей, ни даже эмоций — вся
опустошенность, вся раздавленность вмиг куда-то исчезли сами собой.
Наверное, так было нужно. Да, действительно гордиев узел, причудливо
запутанный самой жизнью. Но, если его нельзя развязать, то наверное, можно
просто разрубить. Так думала и Джастина.
Да, его можно только разрубить. Если мы с Питером не можем друг
без друга, то почему же мы должны быть порознь? Руки ее судорожно сжимали руль. Впереди показался поворот — Джастина, не
сбавляя скорости, с трудом вписалась в него.
Наконец Бэкстер нарушил молчание:
— Ты слишком взвинчена, дай я сяду за руль...
Она только недовольно поморщилась.
— Ничего, как-нибудь доберемся...
— Джастина...
В этот момент Питеру почему-то захотелось сказать ей что-нибудь нежное,
захотелось прошептать сокровенные слова любви, попросить прощения за то, что
он своим появлением причинил ей столько невыносимых страданий. Но не
успел...
Вдали показалась встречная машина — огромный грузовик. Ни Джастина, ни Питер
так ничего и не поняли: резкий удар, пронзительный визг тормозов, алая
кровь, растекающаяся по лобовому стеклу — это было последнее, что помнила
Джастина...
Джастина прежде никогда не летала во сне — даже тогда, когда была совсем
маленькой девочкой. Но теперь впервые в жизни испытывая это сладостное
чувство, она находилась в блаженном состоянии.
Тело ее внезапно стало легким, легче тополиного пуха, и управлялось малейшим
мысленным приказом. Джастина неслась над землей, то взмывая вверх, к
облакам, то опускаясь к самой земле.
О, это опьяняющее блаженство!
Мгновение, другое — и весь город оказался где-то внизу, под ногами, очень
странный с высоты: плоский и неожиданно маленький. Удивительным было то, что
Джастина не летела, а парила в воздухе неподвижно, а внизу навстречу ей
бежали улицы, площади, сады и окрестности; они проскальзывали далеко внизу,
под ней, и торопливо убегали назад, назад. Ветер бил прямо в глаза. Совсем
рядом с ней со свистом проносились птицы — Джастина не могла рассмотреть,
какие именно. Чуть заметное мысленное усилие — и она устремлялась вниз;
дальние окрестности начинали расти горой под ее ногами.
Все управление телом было так просто, ловко и точно, что его можно было
сравнить разве что с удовольствием плавать в спокойной прохладной воде.
Но вот уж и город остался далеко позади. Внизу быстро замелькали пестрые,
полосатые заплаты огородов, правильные четырехугольники садов, узкие ленты
дорог, по которым на удивление медленно двигались игрушечные автомобили,
синие ленточки рек с микроскопическими лодками.
Теперь направо возвышались величественные гряды мохнатых сизых гор, поросших
густым лесом, а налево лежала в извилистых очертаниях берегов плоская
голубоватая бухта, а в ней — крошечные белые и темные точки — парусные суда
и пароходики.
А еще дальше, до самого горизонта, синело и поднималось спокойной стеной
море, упираясь в легкое, ясное небо.
— Туда, к горам! — воскликнула Джастина.
Она, движимая своим мысленным приказом, повернула так резко, что сердце у
нее словно на минуту погрузилось в ледяную воду — когда Джастина случайно
повернула голову и заглянула вниз, в открывшуюся сбоку страшную глубину.
Но чувство это вскоре прошло, и вновь она купалась в воздушных волнах, вновь
отдавала себя неизъяснимому наслаждению...
Теперь горы шли навстречу ей, вырастая с каждой секундой, и ей было
одновременно интересно и страшно видеть, как они на глазах меняли свои
очертания. Среди их темной густой массы стали видны отдельные дикие скалы,
обрывы, глубокие расщелины, холмы, круглые зеленые полянки, тончайшие
серебряные нити водопадов. Спустя некоторое время мож
...Закладка в соц.сетях
