Жанр: Любовные романы
Удар молнии
...так, как будто он прилетел с другой планеты.
— Сэм, мальчик мой, где тебя носило? Мы напились как свиньи, пока тебя
ждали, и если я сейчас не упаду со стула, я тебе что-нибудь закажу.
Как правило, их арабские клиенты не пили, за исключением тех не слишком
религиозных и достаточно спокойных мусульман, которые, находясь за пределами
своей страны, могли пропустить стаканчик-другой. Гости Саймона были все как
на подбор красивыми и элегантными мужчинами, годами жившими в Париже и
Лондоне. Они вкладывали кучу денег в мировой нефтяной бизнес. Сам Саймон был
ровесником Сэма.
Плотно сложенный, голубоглазый, с волнистыми светлыми волосами, проплешины в
которых из-за высокого роста были почти незаметны, он отличался налетом
истинно британского аристократизма. Саймон был просто создан для твидовых
костюмов, туфель ручной работы, до жесткости накрахмаленных рубашек и свиты
из важных клиентов. Сэм постепенно пришел к выводу, что новый партнер ему
скорее нравится, чем не нравится. У него было хорошее чувство юмора, и он
явно стремился к тому, чтобы подружиться с Сэмом.
Дома у него осталась жена, с которой он разошелся, что, однако, не мешало им
проводить вместе отпуск. По-видимому, это, был достаточно свободный союз.
Трое его сыновей учились в Итоне.
Рядом с ним сидела молодая женщина, которую Саймон представил Сэму, —
та самая выпускница экономического факультета Оксфорда. Ее звали Дафна. Это
была очень красивая женщина, чуть моложе тридцати лет, с прямыми черными
волосами до пояса — почти такого же цвета, как у Сэма. Высокая и гибкая, с
белой кожей истинной англичанки, она смотрела на Сэма пляшущими от радости
глазами. Казалось, она в любой момент может выкинуть какой-нибудь забавный
фортель или сказать что-то невероятно смешное. Когда она через некоторое
время отправилась в туалет, Сэм отметил про себя, что она обладает не только
высоким ростом, но и очень красивой фигурой, что подчеркивала короткая, еле-
еле прикрывавшая ягодицы юбка. Наряд Дафны был изысканным: изящная кожаная
сумочка, короткое платье из черной шерсти, черные шелковые чулки и нитка
жемчуга. Дух юности, интеллигентности и женственности исходил от этой
девушки, и было совершенно очевидно, что все мужчины в
Ла Гренуе
сочли ее,
просто великолепной.
— Хороша, да? — улыбнулся Саймон, увидев, что Сэм провожает ее полным восхищения взглядом.
— Да уж. Ничего не скажешь, ты умеешь выбирать себе помощников, —
поддразнил своего нового партнера Сэм, размышляя о том, спал ли он с ней.
— Она очень умна, — тихо добавил Саймон, когда Дафна
вернулась. — Видел бы ты ее в купальнике! А танцует она вообще как
девочка с Бродвея.
Сэм заметил, что Дафна и Саймон обменялись взглядами.
Что бы это могло быть — дружба или сожительство? Или, может быть, только
желание со стороны Саймона? В компании нескольких мужчин Дафна держалась
очень свободно и с достоинством, и краем уха Сэм услышал, как она вела
достаточно компетентную беседу о ценах на нефть с одним из арабов.
Для Сэма было просто счастьем оказаться здесь, среди занятых, здоровых и
живых людей, и после чудовищного утра в больнице он чувствовал огромное
облегчение. Но он понимал, что ему придется вернуться и встретиться с женой.
В результате он выпил немного больше вина, чем следовало, и наобещал арабам
с три короба. Впрочем, они скорее всего этого не заметили. Фирма Сэма им
очень понравилась, они слышали самые положительные отзывы о ней от друзей и
знакомых, и, казалось, они были очень довольны тем, что Саймон становится
партнером Сэма.
Только вернувшись в офис и проведя встречу с адвокатами, Сэм начал
спускаться с небес и вспомнил все, что предстояло пережить ему и Алекс. Он
сидел и смотрел в пустоту, поглощенный мучительными раздумьями. Рак. Это
слово приводило его в ужас.
— У вас неприятности?
Сэм не видел, кто вошел в его кабинет, и, подняв глаза, увидел Дафну.
— Да нет, не совсем. Простите. Я просто отключился. Чем могу служить?
— Вы выглядели каким-то встревоженным, когда пришли в ресторан, —
сказала она, глядя ему прямо в глаза.
Ее длинные стройные ноги невольно привлекали взгляд Сэма. Красивые ноги в
сочетании с умной головой встречались не так уж часто. Было трудно не
влюбиться в нее, но Сэм прекрасно понимал, что она могла быть чьей-нибудь
девушкой. Он никогда не изменял Алекс, но Дафна была такой молодой и
красивой...
— У вас неприятности? — повторила она свой вопрос, забираясь в
кресло.
Наверное, у меня это на лице написано, подумал Сэм.
— Да нет. Просто трудности, особенно в последние несколько дней.
Сделка, над которой я работал, наткнулась на неожиданные препятствия. Но я
вполне контролирую ситуацию.
Ему не хотелось говорить ей и вообще кому бы то ни было про Алекс. Не
понимая почему, он начинал постепенно стесняться этого, как будто они
сделали что-то ужасное, как будто они должны скрывать какую-то тайну —
страшную тайну под названием
рак
.
— Это бывает, — спокойно ответила она, оценивающе глядя на него.
Она слегка раздвинула ноги, и Сэм попытался сделать вид, что не заметил
этого. — Я хотела поблагодарить вас за то, что вы разрешили мне
присутствовать при этой встрече. Видите ли, Саймон здесь человек новый, и он
не всегда считает удобным сразу продвигать своих людей. Я постараюсь сделать
так, чтобы вы не чувствовали, что вам приходится общаться со мной только из-
за Саймона.
— Как долго вы его знаете?
Дафна казалась слишком молодой для того, чтобы находиться в длительных
отношениях с кем бы то ни было, но Саймон сказал, что ей двадцать девять
лет.
— Очень долго, — рассмеялась она. — Почти двадцать девять
лет. Он мой двоюродный брат.
— Саймон? — смущенно переспросил Сэм. Он-то подозревал здесь
отношения совсем другого плана. Конечно, все было возможно, но скорее всего
между ними ничего не было. — Повезло ему, однако.
— Я в этом не уверена. На самом деле с моим братом у него гораздо более
близкие отношения. Он всегда говорил, что я совсем еще ребенок. Только после
того как я поступила в Оксфорд, мне удалось произвести на него какое-то
впечатление. Мой брат на пятнадцать лет старше меня. Они с Саймоном очень
увлекаются охотой в отличие от меня. — Дафна улыбнулась, и Сэм опять
попытался не замечать красоты ее ног, которые ни секунды не оставались
неподвижными. Казалось, в ней было что-то неустойчивое и живое, и Сэму
внезапно пришло в голову, что было бы неплохо сделать ее своей сотрудницей.
Саймон надеялся, что Дафна проработает с ним год, после чего она собиралась
вернуться в Англию и поступить в юридический колледж. Странно, но в чем-то
она напоминала ему Алекс, когда он только с ней познакомился — тот же огонь,
те же пытливые, оживленные глаза.
— Вам здесь нравится? Я имею в виду в Нью-Йорке. Я не думаю, что он
многим отличается от Лондона.
Большие города всегда полны жизни, радости и бодрости.
Как Дафна.
— Мне здесь очень хорошо, хотя я никого, кроме Саймона, не знаю. Он
водил меня во всякие клубы, потому что он как бы опекает меня. Я подозреваю,
что я для него большая обуза, но он очень терпелив.
— Я думаю, что никакая вы для него не обуза, наоборот, ему должно это
нравиться.
— Да, он очень добр. Как и вы. Спасибо вам за то, что вы мне позволили
здесь находиться.
— Я уверен в том, что вы станете очень выгодным приобретением для
фирмы, — официальным тоном ответил Сэм. Они обменялись улыбками, и под
восхищенным взглядом Сэма она вышла из его кабинета.
Очень скоро часы показывали уже пять часов, а потом и шесть, и Сэм не мог
решить, что ему делать — то ли ехать домой к Аннабел, то ли вернуться в
больницу к Алекс. Ему не хотелось будить ее звонком, тем более что, по
словам врача, она может оказаться в своей палате не раньше семи. Так что он
все-таки отправился домой, пообедал вместе с дочерью, посмотрел с ней
телевизор, почитал на ночь и уложил. Кармен спросила, общался ли он с миссис
Паркер, а Аннабел пожаловалась на то, что мама ей не позвонила. Сэм сказал,
что у нее скорее всего целый день были переговоры, поэтому позвонить она не
смогла, но прозвучала эта ложь как-то неубедительно — по крайней мере Кармен
посмотрела на него с подозрением.
Она понимала, что что-то произошло. Утром Алекс ушла не с чемоданом, а с
маленькой дорожной сумкой, и это Кармен тоже отметила.
В восемь часов вечера Сэм переоделся в джинсы. Ему не хотелось ехать в
больницу. Он знал, что сделать это необходимо, но внезапно понял, что не
хочет видеть Алекс. Она будет сонная, слабая, возможно, страдающая от боли,
хотя врач и говорил, что проточные опухоли менее болезненны.
Если они отрезали ей всю грудь, то это, должно быть, очень больно. Мысль о
том, что придется смотреть в глаза изуродованной жены, доводила его до
тошноты. Кто должен сообщить ей страшные новости? А может быть, она уже
знает?
Или чувствует?
Сэм вошел в больницу в сумрачном настроении. Поднявшись в унылую палату, он,
к своему разочарованию, обнаружил, что Алекс уже проснулась. Она лежала на
кровати, рядом стояла капельница, и пожилая сиделка рядом с ней читала
журнал при свете лампы. Алекс тихо плакала и смотрела в потолок. Сэм не мог
понять, почему она плачет: потому, что ей больно, или потому, что она уже
все знает, — а спросить ее об этом он не решался.
Сиделка встретила его вопросительным взглядом, и Алекс объяснила, что это ее
муж. Женщина кивнула и тихо вышла из палаты вместе со своим журналом,
сказав, что будет в коридоре.
Сэм осторожно подошел к кровати и посмотрел на свою жену. Она была не менее
красива, чем прежде, но усталое лицо ее заливала мертвенная бледность. Когда
родилась Аннабел, Алекс выглядела примерно так же, за исключением того, что
тогда глаза ее светились от счастья. Взяв ее правую руку в свою, Сэм
заметил, что левый бок и грудь у нее крепко забинтованы.
— Здравствуй, моя девочка, ну как ты? — Сэм явно чувствовал себя
не в своей тарелке, а Алекс и не пыталась скрыть слез. В глазах ее был немой
упрек.
— Где ты был, когда я проснулась?
Неужели она уже долго лежит здесь в полном одиночестве? Ведь она должна была
проснуться не раньше семи.
— Врач сказал, что ты придешь в себя только поздно вечером. А я решил
побыть с Аннабел и подумал, что тебе бы хотелось именно этого.
В какой-то степени это было правдой, но на самом деле он просто не хотел
возвращаться сюда. И Алекс это понимала.
— Я здесь с четырех часов. Где ты был? — Страдания сделали ее
безжалостной.
— Я был на работе, а потом поехал к Аннабел. Я уложил ее, а потом
поехал сюда. — Он произнес эти слова таким невинным и легким тоном, как
будто он не мог появиться в больнице ни на минуту раньше.
— Почему ты мне не позвонил?
— Я думал, что ты спишь, — нервно ответил он.
Алекс посмотрела на мужа, и шлюзы открылись. Она плакала так, как будто
никогда не сможет остановиться. Питер Герман зашел к ней после того, как она
проснулась, и рассказал ей все про опухоль, про мастэктомию, про риск и
опасность, про лимфатические узлы, которые он тоже частично удалил, про свои
надежды на то, что, поскольку края опухоли были чистыми, можно было
надеяться на ее локальный характер, про то, что через четыре недели начнется
курс химиотерапии. Алекс подумала, что жизнь ее кончена. Потеряв грудь, она
все еще могла потерять жизнь. Сейчас ее изуродовали, а в течение
последующего полугода она будет ощущать себя безнадежно больной от химии.
Может быть, у нее выпадут волосы, а после того как лечение закончится, она
скорее всего не сможет иметь детей. Сейчас у нее было такое ощущение, что
все пропало — в том числе и ее семейная жизнь.
Сэм даже не сидел рядом с ней, когда она пришла в себя. Он не присутствовал
при ее разговоре с доктором, когда он сообщал ей эти чудовищные новости.
Герман не захотел ждать с этим разговором, не захотел, чтобы она
беспокоилась и задавала себе вопросы, чтобы сама обнаружила, что осталась
без груди, или услышала это от медсестер. Он принадлежал к тем врачам,
которые предпочитают говорить своим пациентам всю правду, что он и сделал.
Алекс казалось, что он ее просто убил.
А Сэм никак не помог ей и не поддержал ее.
— Я осталась с одной грудью, — продолжала она говорить сквозь слезы, — у меня рак...
Сэм молча слушал ее, держа в объятиях, и тоже плакал. Он чувствовал, что не
в силах справиться со всем этим.
— Мне так жаль... но все будет хорошо. Герман говорит, что удалил очаг.
— Но он не знает этого точно, — всхлипнула Алекс. — И потом,
мне скорее всего придется пройти курс химиотерапии.
Я не хочу этого. Я хочу умереть.
— Ты не умрешь, — резко ответил Сэм. — Даже и не заикайся об
этом.
— Почему? Интересно, что ты почувствуешь, когда посмотришь на мое тело?
— Мне станет очень горько, — честно сказал он, заставив ее
заплакать еще сильнее. — Мне очень тебя жаль.
Это прозвучало так, как будто это была не его проблема, а, только ее. Сэму
действительно было очень жаль свою жену, но он не хотел делить с ней этот
груз. Когда его мать заболела раком, его отца это в конце концов свело в
могилу. Нет, с ним этого не произойдет. В его сознании эти две смерти были
связаны, и сейчас он боролся за собственное выживание.
— Ты больше никогда меня не захочешь, — вздохнула Алекс. Она
сейчас была озабочена менее важными проблемами, чем он.
— Не говори глупостей. А как же
голубые
дни? — Сэму хотелось
заставить ее улыбнуться, но ей стало только хуже, и она посмотрела на него с
болью в глазах.
— Никаких
голубых
дней больше не будет. После химии я могу стать
бесплодной. Чтобы не было рецидивов, мне нельзя беременеть в течение пяти
лет. А через пять лет я буду слишком стара для того, чтобы иметь ребенка.
— Перестань видеть все в таком мрачном свете. Лучше попытайся
расслабиться и увидеть в этом положительные стороны, — сказал Сэм,
имитируя оптимизм, которого вовсе не испытывал. Но провести Алекс было
нельзя.
— Какие положительные стороны? Ты что, с ума сошел?
— Герман говорит, что удаление груди может означать спасение твоей
жизни. Это чертовски важно, — твердо сказал Сэм.
— А что бы ты, интересно, почувствовал, если бы потерял одно из своих
яичек?
— Это было бы ужасно, так же как и то, что произошло с тобой. Я, как и
ты, не хотел бы терять кусок своего тела. Но мы должны учиться видеть в этом
хорошее.
Сэм пытался как-то скрасить ситуацию, но до Алекс его доводы не доходили.
— Ничего хорошего в этом нет. Есть я, твоя больная жена. В ближайшие
шесть-семь месяцев мне будет трудно даже двигаться, я изуродована до конца
своих дней и никогда не смогу иметь детей. И кроме всего прочего, болезнь
может дать рецидивы.
— Что ты еще придумаешь, чтобы вогнать себя в депрессию? Как насчет
геморроя и простатита? Ради Бога, Алекс, я знаю, что все это ужасно, но не
воспринимай это как конец света.
— Это и есть конец света. И не учи меня, как ко всему этому относиться.
Сейчас ты уйдешь отсюда и окажешься дома.
Ты завтра увидишь Аннабел, а я нет. Ты весь год будешь чувствовать себя
превосходно, а когда ты завтра утром посмотришь в зеркало, ты не обнаружишь
никаких изменений. А в моей жизни изменилось все. Так что не надо говорить
мне, как мне воспринимать свое положение. Тебе этого не понять.
Алекс кричала на него, и Сэм поймал себя на том, что никогда не видел ее такой жалкой и такой злой.
— Я знаю. Но у тебя есть я, есть Аннабел, и ты так же красива, как и
прежде. У тебя остается твоя работа и вообще все, что имеет ценность. Да, ты
осталась без одной груди. Но ты могла попасть в аварию или родиться калекой.
Ты не должна позволить этому разрушить твою душу. Ты не имеешь на это права.
— Я, черт возьми, имею право делать то, что я хочу. Оставь свои
красивые слова.
— Тогда чего же ты от меня хочешь? — спросил вконец измученный
Сэм, не зная, что сказать ей. Он не обладал способностью утешать; кроме
того, он находился в таком месте и в такой ситуации, в которые он меньше
всего на свете хотел бы попасть.
— Я хочу реальности, хочу симпатии. В последние две недели, когда я
говорила тебе о том, что это может произойти, ты даже не слушал меня. Тебе
не хотелось знать, как я себя чувствую, насколько я испугана тем, что меня
ждало. Ты просто говорил банальности и вешал мне на уши лапшу. Да ты даже не
соизволил появиться, когда врач рассказывал мне о моем диагнозе! Ты был на
работе, проворачивал свои сделки, а потом поехал домой и смотрел этот
идиотский ящик вместе с нашей дочерью, так что ты не имеешь морального права
рассказывать мне, что я должна чувствовать. Да ты даже представить себе не
можешь, что испытывает сейчас твоя жена!
— Ты права, — тихо сказал Сэм, пораженный ее злобой.
Она была обижена на всех, на все и на него, потому что изменить уже ничего
было нельзя. — Я не знаю, что и сказать тебе, Ал. Я бы очень хотел,
чтобы все было по-другому, но ты же знаешь, что это невозможно. И мне очень
жаль, что я не приехал раньше.
— Мне тоже, — ответила она и снова начала плакать. Ей было так
одиноко, так страшно. Она чувствовала себя совершенно беззащитной и
беспомощной. — Что же будет? Как я смогу работать, быть твоей женой,
воспитывать Аннабел?
— Тебе просто нужно делать то, что ты можешь делать, а все остальное
пусть идет как идет. Хочешь, я позвоню тебе на работу?
— Нет. — Она жалобно взглянула на него. — Я сама позвоню в
ближайшие несколько дней. Доктор Герман говорит, что во время химиотерапии
я, возможно, смогу работать — все будет зависеть от того, как я буду себя
чувствовать. Некоторые люди работают, но вряд ли среди них есть адвокаты.
Может быть, я буду брать работу на дом.
Алекс просто представить себе не могла, как справится со всем этим. Шесть
месяцев химии казались ей вечностью.
— Пока еще рано думать об этом. Ты только что перенесла операцию.
Попытайся не брать все это в голову.
— И что же мне делать? Записаться в группу поддержки?
Врач говорил ей об этом, но она решительно отмела саму идею. Ей не хотелось
общаться с другими несчастными.
— Попробуй расслабиться, — сказал Сэм, и Алекс ощетинилась, но тут
в дверях внезапно показалась медсестра со шприцем в руках. Это была инъекция
снотворного и болеутоляющего, распоряжение насчет которой было получено от
Питера Германа, и Сэм сказал, что Алекс обязательно должна принять
лекарства.
— Зачем? — вскинулась она. — Чтобы я перестала на тебя орать?
Она смотрела на него, как ребенок, и Сэм нагнулся и поцеловал ее в лоб.
— Да. Сейчас ты на некоторое время замолчишь и уснешь, а то ты себя
совсем с ума сведешь.
Сегодня утром с ней случилось все то, чего она так боялась. И теперь ей
предстояло научиться жить со своим диагнозом.
Перед ней лежала нелегкая дорога, и Алекс это понимала.
В отличие от Сэма, который все еще пытался отрицать весь ужас происходящего,
она прекрасно видела все, что ее ждет.
Я люблю тебя, Алекс
, — сказал он после того, как ей сделали укол, но
Алекс не ответила. Она еще не впала в дрему, но была слишком измучена, чтобы
сказать, что тоже его любит. А через несколько минут она начала засыпать. Не
сказав ему больше ни слова, она просто провалилась в сон, держа плачущего
Сэма за руку. В своих бинтах, с волосами цвета пламени и навсегда
изуродованным телом она выглядела такой усталой, такой грустной и
заброшенной.
Сэм на цыпочках вышел из комнаты и сказал медсестре, что уходит. В лифте он
задумался над тем, что ему сказала Алекс. Теперь он может выйти из больницы
и отправиться домой. Это произошло с ней, а не с ним. По пути домой он
понял, что с этим не поспоришь. У него ничего не отрезали, он был вне
опасности. Ему нечего было бояться, кроме ее возможной смерти, о чем он даже
думать не мог — настолько это было ужасно. Посмотрев в зеркало в одной из
витрин, он увидел того же человека, что и утром во время бритья. Ничего не
изменилось — за исключением того, что сегодня он утратил часть себя, ту
часть, которая была связана с Алекс. Она уходила от него — постепенно, шаг
за шагом, так, как в свое время ушли его родители, и Сэм не хотел, чтобы она
и его утянула за собой. Она не имела права этого делать, не имела права
ожидать, что и он умрет вместе с ней. Размышляя обо всем этом, Сэм шел домой
так быстро, как только мог, как будто за ним гнались грабители или демоны.
Глава 7
Проснувшись на следующее утро, Алекс обнаружила рядом с кроватью женщину,
которая явно ожидала ее пробуждения. Медсестра суетилась около капельницы.
Как и предупреждал доктор Герман, Алекс чувствовала лишь незначительную
боль, но та душевная тоска, которая навалилась ей на сердце, как только она
вспомнила все, что произошло вчера, была неизмеримо тяжелее.
Женщина в цветастом платье и с седыми волосами улыбнулась ей. Алекс
воззрилась на нее с удивлением — она видела эту даму впервые в жизни.
— Здравствуйте, я Элис Эйрес. Я хотела узнать, как вы себя чувствуете.
У Элис были добрая улыбка и живые голубые глаза. Она вполне годилась Алекс в
матери. Алекс попыталась сесть, но не смогла; тогда сиделка переложила
подушки так, чтобы две женщины могли нормально разговаривать.
— Вы медсестра?
— Нет, просто подруга. Я доброволец. Я знаю, что вам только что
пришлось пережить, миссис Паркер. Или можно звать вас Александрой?
— Просто Алекс. — Она смотрела на свою собеседницу, не в состоянии
понять, какого черта она здесь делает. Привезли завтрак, но Алекс отказалась
от него, хотя после операции ей полагалась щадящая диета. Ей хотелось только
кофе.
— На вашем месте я бы поела, — сказала миссис Эйрес. — Вам
необходимы силы и хорошее питание. Хотите овсянку?
Она была похожа на добрую фею из
Золушки
.
— Я терпеть не могу горячую кашу, — враждебным тоном ответила
Алекс, разглядывая пожилую, женщину. — Кто вы и что вы здесь делаете?
Все это напоминало какой-то сюрреалистический фильм.
— Я нахожусь здесь потому, что в свое время перенесла аналогичную
операцию. Я знаю, что это такое и что вы сейчас должны испытывать, —
знаю лучше, чем другие люди, даже ваш муж. Я знаю, как вы сейчас озлоблены и
испуганы, какой ужас охватывает ваше сердце и как страшно вам взглянуть на
свое изменившееся тело. Я сделала себе пластическую операцию, —
продолжала она, протягивая Алекс чашку кофе. — Если хотите, я вам
покажу. Это выглядит очень естественно и даже красиво. Я думаю, что никто не
догадывается о том, что у меня была удалена грудь. Хотите посмотреть?
Алекс подумала, что все это выглядит отвратительно.
— Нет, спасибо.
Доктор Герман уже объяснил ей, что она может поставить себе имплантант с
вытатуированным соском. Все это казалось ей ужасным и ненужным. Она уже
искалечена — так почему бы не оставить все так, как есть?
— Почему вы сюда пришли? Кто вас попросил об этом?
— Ваш хирург вписал ваше имя в список тех, кого должны посетить члены
нашей группы поддержки. Со временем вы, возможно, пожелаете вступить в
группу или поговорить с другими женщинами о пережитом вами. Это может
оказаться очень полезным.
— Я так не думаю, — ответила Алекс, от всей души желая, чтобы ее
собеседница ушла, но не решаясь прогнать ее. — Я не привыкла обсуждать
свои проблемы с посторонними людьми.
— Я понимаю, — ответила Элис Эйрес с мягкой улыбкой,
вставая. — Вам сейчас нелегко. Я уверена, что вы беспокоитесь по поводу
химиотерапии. На некоторые из связанных с этим вопросов мы тоже можем
ответить, почти так же компетентно, как ваш врач. У нас есть и мужская
группа. Может быть, это заинтересует вашего мужа.
Элис положила на кровать Алекс маленький буклет, но Алекс даже не взглянула
на него. Чтобы Сэм вступил в группу мужей, чьи жены перенесли онкологическую
операцию? Да ни за что!
— Я не думаю, что моего мужа это заинтересует. В любом случае спасибо.
— Не унывайте, Алекс. Я буду думать о вас
...Закладка в соц.сетях
