Жанр: Любовные романы
Каббала и бесы
...его воздуха и сразу за ним еще один
ряд, повыше, на фоне более высокой третьей гряды. Впадины и выступы
потихоньку заливает сияние подступающей жары. Спустя час дымка исчезает,
растворившись в невыносимо белом мареве эйлатского полудня.
Горы за египетской границей, освещенные низким утренним солнцем, темно-
коричневые, с глубокими расселинами, залитыми влажной, бархатной тенью.
Отроги палевого цвета сбегают к плоской, прохладной поверхности залива и
сливаются с ним в голубом тумане нового дня.
Солнце поднимается выше, и постепенно проявляется из тумана хаотическое
нагромождение выступов и впадин, пиков, провалов, вишневых проплешин
иорданского хребта. Портальные краны Акабского порта возникают над берегом,
уродливым призраком индустрии на фоне девственно распахнутых ущелий.
Днем высоко стоящее солнце заливает горы желтым тягучим жаром, вода белеет,
она уже не чернильная, а бирюзовая с полосами аквамарина. Горы так
раскалены, что на них больно смотреть. Падающий вертикально свет уплощил их,
превратив в багровые жестяные треугольники. Еще немного, и они расплавятся,
потекут в море, извергая фонтаны пара.
Солнце садится, возвращая горам рельеф и глубину. Вода в заливе снова
темнеет, на ее фоне хорошо видны два грязно-серых купола доков иорданского
порта. Утром они казались ослепительно белыми.
Возвращаются из Табы туристские кораблики, копии парусников восемнадцатого
века. Паруса скатаны, кораблики устало тянутся моторным ходом. Доносящаяся с
них музыка тоже звучит устало.
Еще светло, но дружно зажигаются огоньки бакенов. Горы багровеют: охру
сменяет терракота, а ее, в свою очередь, вытесняет дразнящий цвет молодого
красного вина. У основания гряды возникает первая тень. Поначалу она кажется
налетом пыли, который вот-вот сдует ветром. Но тень чернеет, ползет вверх к
зубчатой линии, отделяющей красное от голубого. Она расширяется с
устрашающей скоростью и всего за несколько минут накрывает горы почти до
самой вершины.
Разом вспыхивают огни на иорданском берегу: голубые цепочки фонарей вдоль
дорог. Портовые краны, пирсы и молы переливаются желтым и оранжевым.
У подножия гряды уже ночь, но линия зубцов еще краснеет. Небо над ней
стремительно выцветает, из темно-голубого превращаясь в белесовато-желтое, и
в нем, прямо над пиками, словно соединяясь с огнями у подножия, предательски
проявляются тяжелые звезды юга. Воздух сереет, меркнет, вода наливается
синевой, и над заливом минут двадцать величественно и строго стоят черные, с
красными вершинами горы.
Вода чернеет, густеет воздух, и постепенно всё сливается: небо, горы, залив,
воздух и только неутомимо дрожащие огоньки напоминают о том, что завтра все
начнется с самого начала.
К вечеру Ора пожалела о том, что выбросила кассету. Возможно, в конце записи
проповедник после беспокойных вопросов говорил немного и об ответах.
Интересно, насколько они совпадут с теми, которые Ора нашла для себя
сегодня?
Возвращаясь из Эйлата, она с нетерпением ждала, когда наконец окажется на
перекрестке под Беер-Шевой. Но юродивого там не оказалось, перекресток был
пуст. Ора с досадой нажала на газ и помчалась по тель-авивскому шоссе.
И что за место такое? — думала она. — В ту сторону ехала с
раздражением и в обратную тоже. Заколдованное, страшное место!
Следующие полгода Ора медленно подбиралась, подтягивалась к тому главному,
что проявилось, выплыло из тумана неопределенности на эйлатском пляже. О
принятом решении она и не подозревала — оно само сложилось в ней, и только
спустя полгода, после целой библиотеки пересмотренных книг и десятков часов
одинокого размышления, она призналась самой себе, что теперь ее дорога
должна идти в совсем другом направлении.
Поделиться своими сомнениями Оре было не с кем. Родители ее давно не
понимали; она была бесконечно мила с ними, но понять смятение, охватившее ее
душу, они не могли. Она опасалась, что даже разговоры о сделанном ею выборе
могут привести их в отчаяние, и поэтому первый свой шаг по новому пути
сделала далеко от дома.
Через квартал от издательства находилась сефардская синагога. Эстетическим
запросам Оры мешала аляповатая безвкусица ее дизайна: бьющая по глазам
дешевая позолота, дурно исполненные рисунки на стенах и потолке, хрустальные
люстры и цветастые ковры на полу. Преодолев себя, она поднялась на женскую
половину и прислушалась к молитве.
Музыкальная основа мелодического речитатива сильно отличалась от привычной
ее уху, но в округлой замкнутости фраз, в настойчивых рефренах и внезапных
провалах в неожиданные, ничем не подготовленные ниши, чувствовались
самобытность и скрытая сила.
У стены неистово раскачивалась девушка в длинном, ниспадающем до поясницы
головном платке. Возле занавески, прикрывающей окно на мужскую половину,
сидела в глубоком кресле немолодая женщина. Поминутно отрывая глаза от
книги, она беззастенчиво рассматривала Ору с головы до ног.
Прошло минут десять, молитва закончилась, и Ора уже собралась уходить, когда
женщина, легко поднявшись, подошла к ней.
— Впервые здесь? — спросила она участливым тоном. Так
разговаривают врачи в приемном покое больницы. Следующим должен был стать
вопрос:
На что жалуетесь?
— но Ора, не дожидаясь, сказала:
— Да, впервые. Я вообще первый раз в синагоге.
Глаза женщины заблестели.
— Ты пришла в хорошее время, — произнесла она, ласково прикасаясь
к руке Оры. — Сегодня день рождения Моисея, Учителя нашего. Подходящий
момент начать новую жизнь. Меня зовут Симона.
Женщина говорила с явным сефардским акцентом. Так изъясняется простонародье,
и Ора обычно сторонилась таких людей. Но тон у женщины был задушевный, она
хорошо улыбалась и Ора вступила в разговор.
— А чем он подходящий? — задала она свой первый вопрос, еще не
подозревая, что открывает им двери в новое для себя пространство
многочасовых бесед с Симоной.
— Ора, — тут же добавила она. — А меня — Ора.
— Очень приятно, — Симона улыбалась искренне, и ее акцент вдруг
перестал мешать Оре. Вернее, она просто перестала обращать на него
внимание. — Состав судей подходящий.
Заметив недоумевающий взгляд Оры, она продолжила:
— Каждое дело, начинающееся на Земле, сначала обсуждается на Небесах.
Судьи могут разрешить, а могут запретить. Если запретят, сколько ни бейся —
ничего не получится. А коль разрешат — всё пойдет без сучка и задоринки.
— Мне казалось, — возразила Ора, — что там, — она
подняла глаза кверху, — есть только Он один и Он всё решает сам.
— Всевышний ничего не делает не посоветовавшись прежде с высшим
Небесным судом ангелов. Так написано в наших книгах.
— В каких книгах? — спросила Ора. — Их можно почитать?
— Часть можно почитать, — ответила Симона, — а часть можно
только послушать. Не все записано — есть знание, передающееся из уст в уста.
Оре это показалось интересным и таинственным. Ей захотелось приобщиться к
тайному знанию, стать одними из тех уст, в которые его передают.
— Моисей, наш Учитель, — продолжила Симона, — родился и умер
в один и тот же день. Это значит, что судьи, пославшие его в нижний мир,
присутствовали при возвращении, то есть были расположены к нему. А еще это
значит, — тут она выразительно посмотрела на Ору, — что сегодня
хорошо не только начать новую жизнь, но и закончить старую.
— А разве это не получается одновременно? — удивилась Ора.
— У кого как. Иные умирают еще в младенчестве и живут мертвыми много
лет подряд, до самой физической смерти.
— Невозможно! — воскликнула Ора. — Одно слово противоречит другому. Мертвые не живут.
— Злодеи при жизни называются мертвыми, — сказала Симона. —
Так написано в наших книгах. А праведники и после смерти остаются живыми.
Ора начала приходить в сефардскую синагогу каждый день и подолгу беседовать
с Симоной. Говорили не только о религии, но и о моде, ценах, магазинах,
политике. Симона обладала живым умом, гибким и текучим, точно вода. Игривая
и переменчивая, она каждую беседу превращала в маленький спектакль.
— Ты должна была стать актрисой, — повторяла, смеясь, Ора.
— Не дай Б-г! — восклицала Симона, делая большие глаза. — Не
дай Б-г!
Чуть полноватая для своих метра шестидесяти, она двигалась необычайно легко,
картинно взмахивая руками. Изображая ужас, Симона чуть приседала, расширяя
глаза, а когда смеялась, то покачивала подбородком и вздрагивала плечами.
Глаза у нее были темно-коричневые, кожа — смуглая, но гладкая, как у
ребенка, зубы — ровные, а волосы под платком — еще совсем черные с кое-где
просверкивающими, будто молнии, серебряными нитями. Поближе узнав Симону,
Ора лишь диву давалась, как под оболочкой чопорной матроны может скрываться
веселый и азартный человек.
Общих точек соприкосновения поначалу у них было немного, познания Симоны
лежали в совсем другой области. О близкой сердцу Оры литературе она не знала
почти ничего, культурный багаж составляли несколько выученных в детстве
стихотворений Бялика. Имена Джойса или Кафки являлись для нее напрасным
сотрясанием воздуха. Для развлечения Симона читала мидраши и книжку
талмудических историй
Эйн Яаков
, ежедневно проборматывала порцию псалмов и
все свободное от забот по дому время проводила в синагоге, благо она
располагалась в соседнем доме. Именно по настоянию Симоны Ора сменила свое
нерелигиозное имя на библейское Эстер. Выбор объяснялся очень просто: и то,
и другое начинались на букву
алеф
.
— Но ведь Симона тоже не танахическое имя? — удивилась Ора, когда
они впервые заговорили на эту тему.
— Меня назвали в честь прабабушки, большой праведницы, — с
гордостью объяснила Симона. — Она была женой главы ешивы каббалистов в
Атласских горах.
— Ну и что? Значит, и бабушку назвали неправильно. Зачем же повторять
ошибку?
— У нас дают имена или танахические, или в память праведников. Даже
если его звали не так, как в Священном Писании, он сам, своей жизнью,
освятил это имя — и с тех пор оно стало разрешенным.
— Но наверняка была какая-нибудь праведница по имени Ора. Зачем же мне
менять имя?
— Мне такая праведница неизвестна. Если ты зна— ешь — расскажи.
Не заметив в темноте выступ асфальта, Эстер запнулась и ударила большой
палец правой ноги. Слезы, подкрепленные болью, хлынули с новой силой.
Согнувшись, она ощупала ступню. Ну так и есть, чулок порван. Опять расходы.
Дело не в деньгах, их, слава Б-гу, хватает, а в дополнительных заботах.
Снова идти в магазин — как будто мало времени она тратит на покупки. Нет, на
сей раз она купит сразу десять пар — и пусть себе рвутся на здоровье!
К счастью она познакомилась тогда с Симоной или к несчастью? Иногда она
думает так, иногда — по-другому. Может, и не было бы ничего страшного в этом
знакомстве, если бы она была умнее и слушала себя, а не Симонины советы.
Когда Симона заговорила с ней о замужестве, они были знакомы около года,
провели вместе несколько суббот. Эстер успела запомнить имена девяти
Симониных детей, а ее муж, вечно насупленный раввин, погруженный в свои
мысли, никому не ведомые и потому кажущиеся особенно таинственными и
недоступными, разговаривая с ней, уже не отводил глаза в сторону. Вначале
эта его манера сильно обижала Эстер, но потом Симона объяснила, что
каббалисты не смотрят на незнакомых женщин, дабы не подвергнуться ненужным
влияниям.
— Твой муж каббалист? — удивилась Эстер. Ей казалось, что
каббалисты — это давно исчезнувшие кудесники, обитавшие в пещерах или
древних городках вроде Цфата. Днем они прятались в задних комнатах старых
синагог, а по ночам при мерцании свечи изучали мистические книги. В нынешнем
мире компьютеров и беспощадного электрического света для них попросту не
осталось места.
— Разве ты до сих пор не поняла? — в свою очередь удивилась
Симона. — Я из семьи потомственных каббалистов. И мой муж тоже. Только
об этом не принято говорить вслух, тайное знание потому и называется тайным,
что о нем не кричат на всех перекрестках.
— И твой муж сейчас учит Каббалу?
— Конечно, учит! А чем он еще занят с утра до самого вечера? Вернее, с
вечера до утра.
Рассказанное Симоной словно зажгло невидимую до сих пор лампочку. Нет, не
лампочку, а старинный канделябр с тремя свечами. Их мягкий свет придал
милому лицу подруги новое очарование.
Осторожно,
на цыпочках
, Симона начала выспрашивать у нее подробности
личной жизни. Подробностей было немного: собственно говоря, вся личная жизнь
Эстер состояла из нескольких закончившихся ничем свиданий да бестолковых
разговоров по телефону с еще более бестолковыми знакомыми ее родителей.
Однако в вопросах Симоны ощущалась определенная цель, и Эстер быстро
сообразила, что именно она хочет узнать.
— Тебе интересно, можно ли на меня ловить единорогов? — спросила
она, с трудом удерживая смех.
— Кого-кого? — не поняла Симона.
— Водились раньше такие звери с одним рогом. Изловить их не было
никакой возможности, единственная ловушка, в которую они попадались,
представляла собой лоно девственницы.
— Глупости какие! — покраснела Симона. — Глупые сказки.
— Может, и глупые, — не смутилась Эстер. — Но именно это ты и
хотела узнать?
— Да, — призналась Симона. — Именно это.
— Так и спросила бы прямо. Зачем огород городить?!
— Прямо неудобно. Можно поставить человека в неловкое положение. Вот ты
сама все поняла и рассказала. А могла бы и не понять или не захотеть. Тогда
бы я сама поняла.
— Да ты, никак, замуж меня собралась выдавать? — сообразила
наконец Эстер.
— Конечно! — тут же согласилась Симона. — Нехорошо человеку
быть одному.
— А мне хорошо. И даже очень. И менять это
хорошо
на лишь бы кого я
не собираюсь.
— Про лишь бы кого речь не идет, — заверила Симона. — Разве я
тебе враг? Посмотри, посмотри на меня, я тебе враг, враг?
Эстер засмеялась и обняла Симону.
— Конечно, нет. Какой ты враг! Ты моя лучшая подруга.
Она задумалась на секунду.
— Знаешь, пожалуй, ты не только лучшая, но и единственная.
Симона счастливо улыбнулась и сочно чмокнула Эстер в щеку.
— Уж положись на меня. Плохого я тебе не приведу.
Вечером, удобно устроившись в постели с книжкой, Эстер припомнила дневной
разговор и прыснула от смеха. В команду ее родителей и тетушек теперь
включилась Симона. Национальный спорт — женитьба знакомых и родственников.
Понятное дело, видят, что кому-то хорошо, завидуют и хотят немедленно
привести его к общему знаменателю.
Она еще улыбалась, мысленно усаживая Симону на один диван с тетей Полей из
Беер-Шевы, как вдруг неожиданно для себя самой поняла, что ждет Симониных
предложений и рассчитывает, будто новый мир, в который она потихоньку
вступает, откроет перед ней новые возможности, более манящие, чем унылые
перспективы прошлого.
Да-да, это был один из последних вечеров ее прежней жизни, спустя несколько
дней события начали разворачиваться с устрашающей быстротой. Каждый
небольшой шаг неминуемо вызывал к действию следующий, отказаться или
изменить случившееся казалось невозможным. Так ей тогда казалось, но потом,
перебирая в памяти те дни, Эстер поняла, что в любой момент могла
остановиться, переждать или совсем выйти из игры.
Симона позвонила к ней на работу и взволнованным, задыхающимся голосом
попросила немедленно прийти в синагогу.
— Что-нибудь плохое? — встревожено спросила Эстер.
— Да ты что! — Симона замахала свободной от телефона рукой так,
что ее платье зашумело, будто крона пальмы под порывами грозового
ветра. — Наоборот, самое лучшее. Тебе невероятно повезло! Удивительно,
беспардонно! Приходи, приходи скорей, а то я лопну от восторга!
Заинтригованная, Эстер оказалась в синагоге через пятнадцать минут. Симона
уже была там. Ее лицо сияло, словно субботний подсвечник.
— Давай присядем, — точно скрываясь от посторонних глаз и ушей,
она отвела ее в самый дальний угол совершенно пустой женской половины и
усадила в глубокое кресло, обитое пурпурным плюшем. В этом кресле по
субботам и праздникам сиживала жена раввина, поэтому в будни оно всегда
пустовало. Эстер недоумевающе посмотрела на подругу.
— Я предполагала, — начала Симона, придвигая к креслу обыкновенный
стул и быстро присаживаясь на краешек. — Предполагала, но боялась даже
думать об этом варианте.
Она сделала большие глаза и перешла на шепот:
— Два года назад умерла жена главы каббалистов Реховота. Это была
святая, настоящая святая. Про нее до сих пор чудеса рассказывают. К ней
приезжали женщины не только со всего Израиля, но даже из Америки и Европы. И
для каждой у нее находилось доброе слово, хороший совет. Но особенно
славилась она подбором псалмов. В голове у нее точно рентген какой стоял,
посмотрит на женщину и говорит: для твоего тиккуна — исправления души — надо
читать такие и такие номера псалмов. Начинает бедняжка читать, и спустя пару
месяцев жизнь у нее полностью меняется: бездетные беременеют, больные
излечиваются, безработные мужья работу находят, беспутные дети становятся на
правильную дорогу. Невозможные, немыслимые дела! — Симона всплеснула
руками. — Она была моей дальней родственницей, мы иногда встречались на
свадьбах. Красавица, умница, праведница! И умерла, как праведница. Пекла
халы на субботу, наклонилась к духовке — проверить, как подошло тесто, и
упала. Умерла за секунду. Не смерть, а поцелуй Всевышнего.
Дети у нее уже все замужем, дома никого, только муж да его ученики. Муж,
бедняга, год не мог в себя прийти. Жили они как два голубка, душа в душу.
Идеальная пара: он праведник, а она святая. Нужно было видеть, как они между
собой разговаривали! Губы почти не шевелились, понимали друг друга с
полувздоха, полунамека.
Симона на секунду смолкла. Потом положила руку на подлокотник кресла и
несколько раз осторожно погладила запястье Эстер.
— Ну вот, год он даже слушать не хотел о втором браке. Но не может
каббалист без жены, нельзя мужчине одному по этой дороге идти. Стали думать,
кто ему подходит. А проблема вот в чем: он ведь коэн, из рода
первосвященников. Ему, по закону, можно жениться только на девушке или
вдове. Разведенная не годится. Но в его положении, — Симона
многозначительно подняла глаза к потолку, — он должен вести себя, как
настоящий первосвященник. А первосвященнику вдова тоже запрещена — только
девушка. Многие девушки были бы счастливы стать женой такого праведника,
только он ни о ком даже слушать не хотел. Спрашивал только имя и дату
рождения, что-то про себя подсчитывал и говорил: нет, не то. Не подходит. Мы
уже бояться стали, что он специально так поступает, чтоб не жениться.
— Мы — это кто? — спросила Эстер.
Симона испытывающе посмотрела на нее.
— Ладно, скажу. Раз ты в такое дело ввязываешься... Каббалистов его
уровня во всем мире меньше десятка. Все друг с другом связаны. Если
спускается в мир откровение, то каждый из них знает не только, что нужно
говорить или делать, но и кому это поручено. Ошибки быть не может. Один
выполняет, а остальные проверяют, так ли. Мой муж — один из них. Рав
Бецалель Ифарган из Реховота — тоже.
Я ему про тебя просто так рассказала, на всякий случай. А он подумал,
подумал и вдруг говорит: это она. Не просто говорит, а загорелся весь,
засветился изнутри. Скрытая, говорит, праведница. Мир на таких держится.
Тогда я ему подробности начала рассказывать, жизнь твою: мол, не совсем
праведница, заповеди только недавно начала соблюдать. Ну, — Симона
перешла на извиняющийся тон, — чтоб он правду знал, понимал, с кем дело
иметь хочет. А он: она сама про себя ничего не знает. Душа, говорит, такая
высокая, что до определенного момента могла жить без заповедей. А сейчас
наступает время раскрытия.
Симона заглянула в глаза Эстер:
— Он хочет тебя видеть. И как можно скорее.
Эстер несколько минут просидела в полной растерянности. Ее будущий муж
представлялся ей совсем по-другому. Вдовец, с женатыми детьми... Старый,
наверное, человек.
— А сколько ему лет? — наконец решилась она задать вопрос.
— Возраст, — назидательно произнесла Симона, мгновенно возвращаясь
к привычному для нее тону, — это понятие духовное. Есть молодые старики
и старые юноши. Мужа надо выбирать по праведности, а не по прыти.
— Ну, а все-таки?
— Я думаю, года пятьдесят три, максимум — четыре. В крайнем случае,
пятьдесят пять, но не больше.
— Симона, он для меня слишком стар!
— А ты знаешь, какая разница была между Ицхаком и Ривкой, Яаковом и
Рахелью? Еще больше! И ничего, нивроко целый народ родили. Каббалисты живут
очень долго — до ста лет. И умирают бодрыми, полными сил, а не дряхлыми
развалинами. Так что перед тобой минимум сорок лет супружества.
Сегодня, вспоминая тогдашние разговоры, Эстер не могла взять в толк, как
поверила этим россказням, как легко и доверчиво пошла за малознакомой
женщиной, изменив по ее слову всю свою жизнь, почему не слушала увещеваний
родителей, отмахивалась от предупреждений знакомых и родственников. Ее вело,
тащило, точно на буксире, она чувствовала туго натянутую, подрагивающую
бечеву и точно знала, как поступать.
Первая встреча состоялась на квартире у Симоны. Рав Бецалель произвел на
Эстер очень приятное впечатление. Несмотря на седую бороду до пояса, у него
оказались живые, блестящие глаза, добрая улыбка и, что совсем неожиданно для
каббалиста, незаурядное чувство юмора. Через пять минут после начала
разговора Эстер улыбнулась, а через десять рассмеялась во весь голос. С этим
таинственным пожилым каббалистом ей было проще и приятнее, чем со
сверстниками.
Спустя полчаса в комнату вошла Симона. Впрочем, отсутствовала она чисто
символически: дверь была полуприкрыта, и Эстер слышала, как она возится на
кухне и вполголоса разговаривает с кем-то по телефону. Реб Бецалель
распрощался и вышел, а Симона пригласила подругу отведать только что
испеченный пирог.
— А почему ты Бецалелю не предложила? — спросила Эстер, внезапно
почувствовав легкую тень обиды за каббалиста, обойденного лакомым кусочком.
Тогда она не придала этому значения, но, вернувшись домой и припоминая
подробности встречи, поняла, что переживает за него, воспринимая его обиды,
точно свои. Ее душа уже начала переплетаться с душой практически чужого
человека, и, поймав себя на чувстве обиды за Бецалеля, Эстер поняла, что
попалась, если он попросит ее стать его женой, она ответит согласием.
— Он не ест в гостях, — ответила Симона. — Только приготовленное женой или дочерьми.
— Даже у тебя, у твоего мужа? — удивилась Эстер. — Ты ведь
говорила, будто они из одной группы.
— Вообще нигде. Ни на свадьбах, ни у друзей, ни даже у раввинов. Только
дома.
Она развела руками.
— Мой муж тоже нигде не ест. Каждую крошку, каждый глоток я должна
приготовить своими руками. Тяжела и неказиста жизнь супруги каббалиста!
Она прыснула от смеха, и Эстер, не удержавшись, расхохоталась вслед за ней.
Еще ничего не произошло, они с Бецалелем еще не произнесли ни одного слова о
свадьбе, но Симона уже обращалась к ней, как к своей, стоящей по другую
сторону занавеса, скрывающего от непосвященных внутреннюю жизнь изучающих
тайное знание.
В конце второй встречи Бецалель попросил ее руки. Внезапно посерьезнев, он
сказал:
— Наши души вместе спустились в этот мир. Я видел, я знаю. Ты согласна
стать моей женой? Моим спутником, моей половиной.
И Эстер, словно отвечая на вполне заурядный вопрос, ответила:
— Да, согласна.
Она ждала, что Бецалель поцелует ее или обнимет, но он лишь улыбнулся.
— Все подробности я обсужу с Симоной. Тебе не придется ни о чем думать.
До свидания. В следующий раз мы
...Закладка в соц.сетях
