Жанр: Любовные романы
Каббала и бесы
... этих деталей читатель оценит и
психологическую, и языковую точность рассказа
Жена Лота
, который вполне
достоин занять место в антологии лучших рассказов о любви, написанных на
русском языке в первом десятилетии 21-го века...
ТАЙНА ЛЮБВИ
И бесы страстей в синагоге Якова Шехтера (комментарий А. Файн) Мы открываем двери в мир иудаизма и Каббалы с неожиданной стороны — секреты
еврейской эзотерики переданы у Шехтера средствами художественной прозы и к
тому же — впервые в истории еврейской литературы — на русском языке.
Каббала говорит о Божественном управлении миром посредством трех линий.
Левая линия связана с категорией суда и возмездия, правая — милосердия,
прощения и воздаяния за добрые дела. Первая книга Якова Шехтера —
Астральная жизнь черепахи
была
книгой правой руки
, вторая —
Шахматные
проделки бисквитных зайцев
—
книгой левой руки
. Главные темы двух этих
книг — суд и милосердие, путь человека к познанию Единого, Божественное
провидение в истории народа и судьбах людей.
Господь сотворил единую душу, названную
Адам Ри— шон
— Первочеловек — и
разделил ее на женское и мужское начало. Задача женской половины души —
сопротивляться злу, и эта
негативная
функция объединяет женскую душу с
левой линией управления мирозданием. Задача мужской части души, наоборот,
позитивная — творить добро. (Поэтому на мужчину в иудаизме возложены и
действенные заповеди
, и запреты, а на женщину — только запреты.)
Во время духовного восхождения всякий постигающий объединяет левую и правую
линии, образуя среднюю, — не простое соединение двух противоположных
качеств, но новое свойство, возводящее его на новую духовную ступень.
Супружеская любовь и брак символизируют союз левого и правого аспектов
мироздания. Вот почему в данной книге Якова Шехтера —
книге средней линии
— так много рассказов о любви.
Любовь, соединение двух любящих душ — мужской и женской — сердцевина
еврейской эзотерики и самая большая тайна Вселенной. Совокупление мужа и
жены, предназначенных друг другу, не
грех
, не уступка дьяволу, но
осуществление замысла Творения. Самая известная в современном мире
каббалистическая традиция — лурианская Каббала — говорит о делении всего
сущего на свет и сосуд. Светом называется дарование блага Творению, сосудом
— способность Творения воспринимать благо Творца. Вхождение света в сосуд
Каббала именует
зивугом — единением, или совокуплением.
Поэтому значительная часть еврейских преданий, идущих из глубокой древности,
пронизана любовной символикой. Символы эти многозначны. Встреча царя и
царицы — это и единство Бога и человечества, и Синайский завет между
Всевышним и его народом, и соединение Творца с Шехиной — Божественным
присутствием, называемым также Матерью мира.
Любовная тема, столь важная в преданиях мудрецов древности и хасидских
сказках трех последних веков, теряет свое царственное величие в
произведениях авторов конца 19-го — начала 20-го столетий, писавших на идише
и иврите, — тех, кто либо живописал процесс секуляризации еврейского
народа, либо сам был активным участником этого процесса. В мире, где правит
материя, а не дух, корона падает с головы Царицы.
Низведенная с небес на землю, любовь всегда представляла известную трудность
для еврейских писателей той волны. Они, в отличие от Якова Шехтера, не
ставили перед собой глобальных, вселенских задач и зачастую были не столько
писателями, сколько бытописателями, ярко и достоверно рисуя нравы еврейского
местечка и его обитателей. А в традиционном мире
штетла
(да и современного
нам Бней-Брака) нет, кажется, места для любовных историй. Знакомство жениха
и невесты совершается незадолго до брачной церемонии, и любовь — не
страстная вспышка, предшествующая свадьбе, но награда за многолетний
духовный и нравственный труд, и оттого лишена яркой фабульности, духа
приключения и со стороны выглядит неромантичной, то есть, недостойной
романа.
Вот что писал классик идишской литературы Менделе Мойхер-Сфорим своему
молодому ученику Шолому Рабиновичу, более известному под псевдонимом Шолом-
Алейхем:
Я бы Вам не советовал писать романы: Ваш жанр, Ваше призвание — совершенно
иного рода. Вообще, если в жизни нaшeгo народа и бывают романы, то они носят
весьма своеобразный характер, это надо учесть и писать их по-особому...
Ваши слова запали мне глубоко в душу, — отвечал Шолом-Алейхем, —
я понял, чем должен отличаться еврейский роман: ведь вся еврейская жизнь, в
особенности обстановка, в которой возникают любовные отношения, совсем не
те, что у других народов
.
Несмотря на обещание, данное учителю, Шолом-Алейхем решил
любовную
проблему
революционным путем: герои его романов — не раввины и не
ешиботники, они — обитатели боковых улиц тогдашнего еврейского города:
беспутные музыканты, кантор-сирота, бездомные
блуждающие звезды
.
Для того чтобы красавица Рохеле — героиня первого романа Шолом-Алейхема —
смогла получить любовное письмо и пойти на тайное свидание, автор должен был
познакомить ее со скрипачом Стемпеню, который не изучал Талмуд, зато
частенько играл на скрипке в домах шляхтичей. Шолом-Алейхем просто ушел в
сторону, туда, где лежала проторенная тропа европейского романа, а еврейская
любовь так и осталась для читателя
запертым садом
. Как только Рохеле
обратила взор к мужу — праведному Мойше-Мендлу, Шолом-Алейхем отложил в
сторону перо и завершил роман.
Всякая пружина, насильно сжатая (а ассимиляция евреев в России долгое время
проводилась насильственным путем), когда-нибудь да расправится. Секулярный
модернизм и тоталитарные идеологии сменятся в умах человечества
постмодернизмом, отвергающим идеологию. Начнется поиск духовности, поиск
света для заполнения пустоты, оставленной безверием. Тогда-то и придут
писатели, для которых Каббала и хасидизм, как и древний мидраш, станут
колодцем оштукатуренным
и
источником неиссякаемым
. Явление писателей-
традиционалистов — одна из примет обновления еврейского мира. Но это уже
будут другие, постсекулярные традиционалисты, впитавшие, подобно классику
ивритской литературы Ш.-Й. Агнону, опыт европейской прозы во всей ее
полноте. Яков Шехтер — один из них.
В непростом мире, где всё еще сражаются свет и тьма, единение Храма и
раздробленность диаспоры, где изгнанная из дворца Царица все еще ищет своего
Царя, демоны и бесы пытаются первыми заполнить пустоту, не обжитую
традицией. Порожденные нечистыми желаниями человека, они рвутся туда, где
произносятся молитвы. Они — также излюбленные персонажи народного фольклора
— врываются и в литературу, придавая ей невиданную во времена Шолом-Алейхема
страстность и лукавство. И это тоже одна из граней таланта Якова Шехтера.
Погрузитесь в мир
Бесов в синагоге
, и пусть ненадолго, всего лишь на
краткий миг, глазам вашим откроется заветный сад любви. И бездна соблазнов
отворит свои врата, и душа ваша содрогнется от вопля демонов и хохота бесов.
Бесы в синагоге Повесть Якова Шехтера
Бесы в синагоге
— сплошное иносказание, развернутая
метафора, чемодан с двойным дном, куда автор упрятал тайное и явное:
дополнительные сюжетные линии, древние легенды и современный нам фольклор,
смысловые сюрпризы и пародийные фрагменты. Именно подтекст объединяет эти
разрозненные на первый взгляд истории и притчи.
Синагога
Ноам алихот
не что иное, как современное еврейство. Точнее,
традиционная его часть, верная Торе и заповедям. Прихожане
синагоги
обитают в старинном здании, построенном задолго до их рождения. Они если и
решаются обновить его, то руководствуются при этом определенными правилами,
унаследованными от великих мудрецов прошлого: так евреи живут в здании своей
религии, подновляя и надстраивая его, но сохраняя неизменной общую структуру
и не посягая на главные элементы конструкции. На это красивое и прочное
сооружение энергично и яростно наступает общество потребления, которое
Шехтер называет
рынком
. Цель
рынка
— вытеснить
синагогу
на окраину
города, на обочину общественной жизни, чтобы звуки древних молитв не мешали
коммерции и политике.
Синагога
, однако же, не сдается, упорно отстаивая
израильский
статус-кво
— неписаный кодекс отношений между религией и
современным светским обществом.
Рынок
и
синагога
уже вошли в стадию
взаимопроникновения: один из прихожан, управляющий от имени общества жизнью
синагоги — это
ренессансный человек
Нисим, владелец овощной лавки.
Слово
Ренессанс
многократно повторяется в тексте — и не случайно:
Возрождение было началом секуляризации Европы. Она коснулась евреев на
несколько столетий позже их христианских соседей, однако последствия
оказались не менее разрушительными и страшными. Героям повести приходится
вести борьбу за
синагогу
в то время, когда великие раввины, заложившие
основы религиозной общины современного Израиля, уже оставили наш мир. (Оба
важнейших духовных лидера догосударственной эпохи названы в тексте Шехтера
поименно — рав Кук и Хазон Иш.)
Духовную силу ушедших поколений олицетворяет также символическая фигура рава
Штарка (
штарк
на идише означает
сильный
). Рав Штарк отправился на
Небеса, вместе с ним ушла святость, и вот тут-то, в отсутствие настоящего
мудреца и знатока Торы, синагога переполняется нечистью — реальными, не
выдуманными бесами, наводящими порчу на здание и его обитателей.
Совершим небольшое отступление и отметим, что для прозы Якова Шехтера
характерно использование четырех знаковых систем: русского языка, языка
еврейской символики, языка гипертекстовых
ссылок
и авторской системы
образов и представлений. Помимо сознательно вводимых гипертекстовых
ассоциаций, в рассказах Шехтера иной раз зажигаются
маячки
, подаренные
автору русским языком и русской культурой. Вряд ли автор сознательно
воздвигает мост между
Бесами в синагоге
и повестью не любимого им Гоголя —
самого последовательного юдофоба русской литературы, однако где-то рядом с
синагогой
Ноам алихот
маячит призрак церкви, одержимой чертями и панночкой-
ведьмой.
Подобно Хоме Бруту, одинокие герои Шехтера укрываются в
меловом круге
личной веры и рукотворных обычаев. Таким обычаем-оберегом, со временем
приобретающим экзистенциальный смысл, становятся для общины
Ноам алихот
поклоны, которые следует отвешивать газовой трубке. Поклоны невозможно
упразднить: никакого религиозного значения у них нет, но нельзя удалить
невидимую трубку — непредставимо и больно стереть память о раве Куке или
Хазоне Ише. Недаром синагога зовется
Ноам алихот
—
приятные обычаи
.
Другой
меловой круг
— холодная печь, пришедшая из местечек Восточной
Европы (именно в холодной печи находит заветный клад Ицик-пекарь — персонаж
хасидской сказки). Огонь (духовное озарение) разжечь некому, но печь не
убирают в надежде на лучшие времена.
Что же это за бесы, не оставляющие в покое молитвенное собрание? Эти
фантастические существа слишком напоминают пеструю компанию адептов
эсхатологических, мессианских и неокаббалистических течений и сект, рьяно
ведущих свою пропаганду на просторах России, Израиля, Америки и других
стран. Демоны-модернизаторы часто заслоняют от простого еврея более
спокойные
, классические течения иудаизма с их
приятными обычаями
и
освященными веками правилами изучения Торы. Для того чтобы подготовить
читателя к появлению бесов, Шехтер заводит правление
Ноам алихот
в
хасидскую синагогу, где воодушевленный многочисленными
чудесами
меламед
демонстрирует гостям
мистический обряд
— опускает письмо в книгу своего
покойного Ребе и получает странный ответ, который тут же истолковывает еще
более странным образом, оставляя реб Вульфа, Нисима и Акиву в полном
недоумении.
Явление чертей продолжается: Акива рассказывает своим спутникам семейную
легенду, уносящую читателей то на Кубу, то в самую пучину Бермудского
треугольника. Эта удивительная сказка ловко сконструирована из околонаучного
фольклора наших дней и талмудических преданий, а также средневековых
сказаний о затерянных где-то за горизонтом десяти коленах Израилевых. Пьяные
черти в синагоге таинственного
острова десяти колен
— злая карикатура на
реальных
чертей
из тех самых хасидских кругов, которые чуть было не
учинили Вульфу, Акиве и Нисиму второе обрезание:
Островитяне заглатывали пойло целыми стаканами, хищно и жадно, и
быстро хмелели, а, захмелев, возвращались в главный зал и пускались
отплясывать вокруг
бимы. Вскоре синагога оказалась заполнена пьяными. С
раскрасневшимися лицами они мерно ходили по кругу, невнятно горланя песни,
размахивая руками, подпрыгивая, как бы изображая веселье и упоение. Картину
народного ликования портили только лица: одеревенелые, с застывшими навыкате
глазами.
Но если водятся в синагоге Шехтера черти, то должна быть и панночка-ведьма,
как ей не быть! — и автор, подразнив читателя пародийной легендой о
демонице
Нешикуле, чьи смертоносные поцелуи убивают
молодых ешиботников, отправляет вторую демоницу в дом благочестивого
кубинского еврея, чудом удравшего с острова чертей. Тут просто напрашивается
фрейдистское толкование сюжета — то ли потому, что герой носит безличное имя
Гевер
(мужчина), точно персонаж психоаналитического опуса, то ли потому,
что имя демоницы — Махлат (
болезнь
, сиречь невроз). Да и сюжет о доме, где
в подвале прячется демоница, а на верхних этажах правит
тихая европейская
жена
, Шехтер позаимствовал из народной сказки. Фольклор, как
известно, — ценнейший материал для исследования
коллективного
бессознательного
. Гевера-мужчину раздирают противоречия: в его
подвале
-
подсознании гнездится могучее ID, заставляющее все реже и реже посещать
верхний этаж личности — супер-эго, где когда-то властвовали традиция, долг и
моральные ценности.
Интересно сравнение концовки этого сюжета в повести Шехтера и в народной
сказке. Сказочные демоны — дети местечкового еврея и чертовки — тихо
покидали раввинский суд, сраженные непоколебимой логикой Талмуда. Совсем не
так мирно завершается дело в постфрейдистском и постсекулярном мире Якова
Шехтера, в котором знаки вопроса расставлены там, где традиционная мораль
уверенно ставила точку. Демоница-ID идет в наступление, и супер-эго —
тихой
европейской жене
— приходится с ней мириться.
Гастрономический обряд примирения заставляет вспомнить об одном из понятий
философии Каббалы —
йеникат клипот
:
подкармливании
нечистых сил с целью
их дальнейшего обуздания. Эффектная концовка истории Гевера (поместье Гевера
отныне зовется Гевара — не отсюда ли вышел Эрнесто Че Гевара?) напоминает о
революционной бесовщине, хорошо знакомой русскому читателю.
Чуть особняком стоит в повести рецепт субботнего чолнта, который, как
уверяет нас автор, способен усмирять бесов. И снова мы читаем великолепную
пародию на текст одного из
демонических
неокаббалистов — лукавая
литературная игра, не всем понятная, но оттого не менее язвительная.
Завершается повесть
Бесы в синагоге
явлением технократического Вия по
прозвищу
Томограф
. Томограф спасает
Ноам алихот
от мнимых демонов,
удаляя из печи технику, при помощи которой
рынок
изводил молитвенное
собрание. Казалось бы, все хорошо — рационализм избавил
синагогу
от
суеверий и мракобесия. Но в шуме мотора удаляющейся машины герои повести
вновь слышат все тот же бесовский хохот. Вместе с аппаратурой, подброшенной
рынком
, коварный Вий-Томограф уносит последнюю надежду прихожан —
простодушную народную веру в чудеса. Именно простая вера удерживала
синагогу
от окончательного падения — а теперь ее будущее зависит от
прямого вмешательства с Небес.
На перемене
, Рош римон
Повесть
Бесы в синагоге
, рассказы
На перемене
,
Рош Римон
и
Пульса де-
нура
составляют квартет, который можно обозначить как
Еврейский Расемон
.
Главная тема квартета — тождественность мира и его восприятия человеком.
Ворота Расемон
— название знаменитого романа Акутагавы Рюноскэ, по мотивам
которого был снят еще более известный фильм Акиры Куросавы. Действие фильма
разворачивается в Древней Японии. Одно и то же происшествие пересказывают
четыре действующих лица: убитый самурай, его вдова, лесной разбойник и
случайный свидетель, отчего перед зрителем одно за другим проходят четыре
разные действа — трагедия, сентиментально-романтическая повесть, героическая
сага и фарс. Все участники настолько по-разному воспринимают происшедшее,
что меняется не только оценка событий, но и фабула повествования.
Европейская философия немало сделала для того, чтобы убедить нас в
невозможности построения
объективной
картины мира. С переходом от
позитивизма к экзистенциализму поиски
объективной
и
научной
истины,
кажется, перестали интересовать человечество. Возможно, именно этим и
объясняется необыкновенный успех книг Карлоса Кастанеды, романа Акутагавы и
фильма Акиры Куросавы. Яков Шехтер вписывает в мировой гипертекст свою
строку: современная цивилизация обнаружила множественность миров — мудрецы
Талмуда знали об этом как минимум за полторы тысячи лет до рождения великого
японского режиссера.
В основе рассказа
Рош Римон
—
сугия
(юридический казус) одного из
трактатов Талмуда, перенесенная в израильский город Реховот начала 21-го
века. Название
Рош Римон
ассоциируется с
Расемон
, а три героя,
воссоздающие судебное разбирательство Талмуда, рифмуются с тремя рассказчиками-
японцами, сидящими под воротами Расемона в дождливый день. Персонажи Шехтера
не могут выйти из синагоги из-за сильного дождя и дважды рассказывают одну и
ту же историю, и вот она выворачивается наизнанку, приобретая неожиданный
смысл. Герой двойного рассказа — коэн, потомок священников Иерусалимского
Храма, разрушенного римлянами в 72 г. н. э. Две тысячи лет коэны
не служат в Храме, ожидая возобновления своей миссии с приходом Машиаха,
однако некоторые их обязанности сохраняются и по сей день. Кроме того, живы
запреты, обеспечивающие особую строгость и святость семейных отношений в
домах священников.
В отличие от фильма Куросавы, рассказ Шехтера завершается философским
постулатом: да, каждый человек живет в своем мире, а видимая нами реальность
—
мир лжи
, как называет ее Каббала. Однако неизменны и неотносительны
духовные и моральные основы, построенные Творцом мира. Неотносительна
праведность (
римон
(гранат) — еврейский символ праведника). И не
может быть уничтожена память о Храме, ибо каждую минуту своей жизни коэны
готовятся к служению, сколько бы лет ни прошло со дня разрушения святилища.
Название рассказа
На перемене
напоминает о перерыве между молитвами в
синагоге и одновременно — о быстро меняющемся современном мире. В центре
этого рассказа — неоднозначность восприятия человеком времени и истории. В
духовных мирах нет времени, цепочка логических связей, существующая там, в
нашем мире превращается в последовательность событий, развернутую во
времени. Означает ли это, что праведник, которому доступны высшие миры,
может менять не только будущее, но и прошлое? Реб Вульф, герой рассказа
Шехтера, — не великий мудрец, но простой еврей. Он не знает ответа на
этот вопрос и мучительно ищет его, рассматривая удивительные дела прошлого.
Два его сотоварища по синагоге
Ноам алихот
вносят свою лепту в рассказ реб
Вульфа. При этом рассматривается категория
тшувы
— полного покаяния, вносящего изменения в историческую
реальность путем исправления ее отдаленных последствий. Герой повествования
Акивы обнаруживает долг, неуплаченный когда-то его предками. Вернув долг
потомку обиженного, он восстанавливает справедливость и навсегда меняет к
лучшему будущее своего рода.
Пульса де-нура Пульса де-нура —
огненный удар
— древнее каббалистическое проклятие,
которое применялось в еврейской истории несколько раз. Почти всегда оно
убивало проклинающего, а не его жертву. Ведь, как говорит один из героев
Якова Шехтера, проклятие подобно бумерангу. Тема
огненного удара
всячески
муссировалась израильской прессой после убийства премьер-министра Ицхака
Рабина: по слухам, непопулярного премьера прокляла группа раввинов-
каббалистов. Герои Шехтера прямо заявляют о том, что настоящие мудрецы
должны благословлять, а не проклинать. Осторожность в словах, осторожность
при обращении со святым словом — главная тема этого рассказа.
Пульса де-нура
— четвертый рассказ
реховотского квартета
. Все четыре
рассказа этого цикла связаны с синагогой
Ноам алихот
и ее тройственным
советом — торговцем Нисимом, загадочным кубинским евреем Акивой и старостой
реб Вульфом. Каждый из героев рассказывает свою историю о проклятии, сглазе
или наговоре, но все они сходятся в одном: раз Творец создает этот мир
Словом, то и человеку — его подобию — дана ограниченная власть над миром,
дано изменять реальность при помощи слова.
В конце концов, человека выделяет из природы именно речь, то есть
она не простое сотрясение воздуха и нечто большее, чем способ передачи
информации. Проклятие, произнесенное от всего сердца, с полной отдачей себя
и готовностью принять любые последствия, поднимается к высшему Престолу так
же, как и самые искрение молитвы
.
Согласно Каббале, Творец сокращает Себя, делает
цимцум,чтобы в освобожденном от безусловной власти Бога пространстве могли
существовать человек и человеческая воля. Подобно Творцу, человек также
должен сокращать себя, сокращать свою волю, делать
цимцум, чтобы в освобожденное внутреннее пространство
мог войти Свет Творца. Как же можно сократить себя?
Один из величайших каббалистов прошлого р. Барух-Шалом Ашлаг считал, что для
достижения
цимцума человек должен перестать убивать
других людей, дать им возможность существовать. Имеется в виду не физическое
убийство при помощи оружия, но
лашон а-ра, злоязычие —
убийство при помощи языка. Сюда относятся все виды словопреступлений:
сплетни, наговоры, клевета и, конечно, проклятия. Мы не даем другим людям
возможности существовать в нашем мире, в мире наших мыслей, если мысленно
уничтожаем их жизнь, достоинство и честь.
Герой последней истории, рассказанной реб Вульфом, Ливио выбирает жизнь — он
не убивает словом, как собирался сделать, отказывается от мести при помощи
проклятия. Читатель, любящий русскую литературу, узнает в герое Шехтера
Сильвио из пушкинской повести
Выстрел
. Здесь, как и во многих других
рассказах Якова Шехтера, запрятана постмодернистская игра: Сильвио приобрел
еврейские черты, вместо выстрела — проклятие из старинной книги. Выстрел мог
бы прогреметь, но его отвело милосердие и уважение к человеческой жизни.
Левина женитьба В рассказе
Левина женитьба
снова, как и в повести
Бесы в синагоге
,
является непрошеный призрак Николая Васильевича Гоголя. Подобно герою
Женитьбы
Подколесину, Лева буквально
выскакивает в окно
накануне
собственной помолвки. Однако движет им не мистический страх перед женщиной,
не парализующая волю необходимость решительных действий и не ужас бытия.
Выбор Левы — это выбор человека, идущего по духовному пути и привыкшего
читать
дорожные знаки
. После чуда с ножкой старого шкафа и поразившего всю
ешиву гениального вопроса, увиденного Левой во сне, герой ищет чудесной
встречи — и не находит ее. Быть может, мнимое уродство Златы — знак свыше,
не позволяющий герою соединиться с чужой
половиной
?
Сюжет рассказа построен на противостоянии двух разных миров, каждый из
которых всецело принадлежит еврейской цивилизации, — мира Левы и его
раввина. Лева — мистик, страстно жаждущий живого и непосредственного диалога
с Небесами. Раввин же — обобщающе-анонимный представитель почтенной
ашкеназской традиции, построенной на логике, рационализме, на изуч
...Закладка в соц.сетях
