Жанр: Любовные романы
Каббала и бесы
...чем оправдаться перед людьми и
даже перед самим Богом: он полюбил ее еще тогда, когда она была девушкой. Но
если речь идет о раббанит Рохл, то это означает, что он с самого начала
влюбился в замужнюю женщину, чужую жену! Причем жену своего духовного
наставника, человека, столь много значащего в его жизни!
Ясна и внешняя фабула рассказа: герой остается один в синагоге и вследствие
испытываемых им нравственных мук и раздвоения личности, начинает
рассказывать сам себе то, что, возможно, все эти годы от себя утаивал,
прятал глубоко в подсознание. Во всяком случае, Элиэзер на его вопрос о том,
почему он отпаивал его водой, отвечает, что как же еще он мог поступить,
войдя в синагогу и увидев, что его ученик и родственник (а Элиэзер, как
выясняется по ходу рассказа, является еще и братом жены героя) оживленно
беседует с самим собой?!
Но в том-то и дело, что это герой рассказа уже и сам понял. Его интересует
другое: слышал ли Элиэзер, О ЧЕМ ИМЕННО он говорил сам с собой? Понял он или
нет, что объектом тайной страсти, мучающей его ученика, друга и
родственника, является его, Элиэзера, жена?! Поэтому-то перед ответом
Элиэзера следует внешне вроде бы совсем излишнее пояснение:
Мы с ним
откровенны, как никак, он мой близкий родственник — брат жены. Я не
стесняюсь задавать прямые вопросы, а он не боится отвечать
.
Но на этот раз Элиэзер отказывается быть откровенным.
Однако из того, что по дороге домой он ни с того ни с сего начинает
рассказывать о своей семейной жизни и о том, что ему приходится совсем
нелегко с женой, о том, как мелко выглядят наши страсти и пристрастия на
фоне глобальных исторических и Божественных процессов, становится ясно, что
он отнюдь не сразу подал стакан с водой главному герою. Какое-то время
Элиэзер, очевидно, стоял и вслушивался в его откровения.
И судя по тому, что рассказчик отнюдь не спешит после молитвы к своей
молодой жене, а предпочитает остаться наедине с книгами, можно предположить,
что в браке его удерживает не любовь, а чувство долга, и супружеские
обязанности где-то даже тяготят его — как, впрочем, и многих других
ортодоксальных евреев в рассказах Якова Шехтера. И жена, по-видимому, давно
уже обо всем догадалась (не случайно в рассказе не раз подчеркивается о том,
как она умна) и, сохраняя ровные, почти деловые отношения с мужем, все равно
продолжает ждать его поздних возвращений из синагоги...
Если бы речь шла о каком-нибудь другом писателе, а не о Якове Шехтере, то мы
могли бы ограничиться всем вышесказанным и поставить точку. Однако, памятуя
о неразрывной связи творчества писателя с мистической стороной иудаизма,
невозможно не задаться вопросом о том, кто же все-таки такой был тот самый
незнакомец, сначала заговоривший с героем повествования о Талмуде, а затем
начавший рассказывать ему о тайной стороне
своей
, а точнее, его
собственной личной жизни?!
И ответ, что, дескать, этот персонаж автору привиделся, что он —
исключительно плод его воображения, в данном случае неприемлем. Потому что,
как уже не раз говорилось в этих комментариях, ничего случайного в мире, с
точки зрения иудаизма, не бывает — в том числе и случайных видений. Да и
слишком уж реально выглядит описанный в рассказе этот странный господин,
невесть каким образом столь поздно оказавшийся в синагоге:
За самым
последним столом сидел незнакомец и глядел на меня, не отрывая глаз. Его
лицо кого-то напоминало, наверное, мы уже встречались. Моего роста и лет
примерно таких же, только борода вроде длиннее и седины в ней больше...
Итак, незнакомец лишь похож на рассказчика, но все же не является его точной
копией. Это, скорее, его двойник, но двойник опять-таки не абсолютный. И для
того, чтобы понять, о чем идет речь, стоит еще раз повнимательнее вчитаться
в рассказ о его появлении в пустой синагоге:
...Приподняв голову, я оглянулся, и мне показалось, будто в синагоге уже
никого нет. Раввин наконец ушел, и наступил самый сладкий момент, когда
ангелы, созданные за целый день молитв, принадлежат только мне одному.
Уткнувшись в книгу, я продолжил чтение, но учеба не шла. Какое-то странное
беспокойство упрямо вторгалось между вопросом рабби Меира и ответом рава
Шешета. Я снова поднял голову и уперся во внимательный взгляд.
За самым последним столом сидел незнакомец и глядел на меня, не отрывая
глаз. Его лицо кого-то напоминало, наверное, мы уже встречались. Моего роста
и лет примерно таких же, только борода вроде длиннее и седины в ней больше.
Жаль, конечно, делиться ангелами, но ничего не поделаешь, синагога — место
общественное...
Ну, конечно же, дорогой читатель, незнакомец и есть один из тех ангелов,
которые были созданы во время молитвы. Или не из тех — может быть, речь идет
об ангеле-хранителе самого героя, который, согласно каббалистическим
представлениям, является своеобразным двойником человека в духовном мире —
так, согласно комментариям, ангел-хранитель Исава, напавший ночью на праотца
еврейского народа Иакова, внешне был очень похож на Исава. И если речь идет
об ангеле-хранителе, то становится понятно, почему у рассказчика возникает
впечатление, что он с ним
где-то встречался
, — ведь зримо или незримо
эти ангелы опекают каждого живущего на земле человека.
И вот если мы примем гипотезу о том, что незнакомец был ангелом, то все
сразу становится на свои места.
Ангел этот явился, безусловно, не случайно, а для того, чтобы помочь герою
взглянуть на себя со стороны и найти выход из того нравственного и
психологического тупика, в котором он оказался. Давая советы ему, герой дает
советы самому себе. В сущности, возможно, это как раз его странный
собеседник и подсказывает ему нужные слова:
Не каждая мысль, приходящая к
нам в голову, — наша. Темнота грудной клетки скрывает самоубийственные
элементы. Депрессия — их заговор против души. Внутри нас борются разные
силы, и каждая стремится стать нашим Я. Отойдите в сторону, растождествитесь
со своей страстью, взглянув на нее со стороны, словно на другого человека
.
И эта встреча с самим собой или со своим ангелом-хранителем, ангелом-
двойником, реальным и ирреальным одновременно, и есть тот самый
Хлопок
одной руки
, который дал название рассказу.
Святая Перед вами — еще один необычайно простой и одновременно необычайно сложный
рассказ о жизни каббалистов, на этот раз — об их быте, семейном укладе и тех
тайнах, которые скрыты от посторонних глаз.
Внешне все выглядит предельно просто: умная, образованная светская еврейка
Ора, перевалив на четвертый десяток жизни, так и не смогла обрести семью, и
одиночество невольно толкает ее на поиски некой новой духовности, способной
наполнить ее жизнь целью и смыслом. Этому способствует само течение событий,
и в этом нет никакой мистики — не секрет, что из потока обрушивающихся на
нас встреч и информаций мы отбираем лишь то, что считаем для себя важным.
Встреча со странным религиозным проповедником на дороге, знакомство с
религиозной Симоной способствуют изменению мировоззрения и образа жизни Оры
лишь потому, что они резонируют с уже начатым ею, но пока до конца не
осознаваемым духовным поиском. В результате Ора превращается в Эстер и
вместе с именем меняет и всю свою жизнь.
Но приносят ли ей эти перемены желанное счастье и все то же духовное
удовлетворение? Став женой известного каббалиста Бецалеля, она не обретает
ни обычного женского счастья, на которое еще вполне имеет право рассчитывать
в своем возрасте, ни подлинной семьи, ни возможности прикоснуться к тем
тайнам, которые влекут к себе ее недюжинный интеллект... Ничего! Более того
— она окончательно отказывается от интересной работы, привычного круга
общения и оказывается целиком в кругу забот о бытовых удобствах своего
престарелого мужа... Новая
карьера
чудотворицы
, чьи молитвы и советы
могут решить проблемы других людей, её, кажется, совсем не увлекает. И если
другие восхищаются ею, как
святой
, возможно, завидуют ей как жене
выдающегося раввина-каббалиста, то только сама Ора-Эстер знает, насколько ей
не хватает простого человеческого счастья, насколько не соответствует
действительности общепринятое представление о ней как о счастливой
женщине...
Все это невольно может навести на мысль: а не лицемерны ли все эти россказни
о том счастье, духовной и душевной близости между супругами, которые якобы
освещают жизнь религиозных евреев?
Читателей, для которых жизнь еврейских религиозных ортодоксов представляет
собой
терра инкогнита
, вне сомнения, привлечет та точность в описаниях
деталей их быта и психологии, которая присуща и всем остальным рассказам
Шехтера.
Повествование в нем начинается с того момента, как Эстер начинает готовиться
к омовению в микве — ритуальном бассейне, в который религиозная еврейка
окунается обычно через семь дней после окончания у нее месячных. Весь
предыдущий период супружеская близость с мужем для нее запрещена, и, таким
образом, от начала месячных до окунания в микву обычно проходит 12—14 дней,
в течение которых в религиозной еврейской семье супруги вынуждены
воздерживаться от интимной близости. Но зато ночь после окунания в микву
после этого воздержания наполнена истинной страстью. И такой же страстью
согреты и последующие две недели, когда близость разрешена.
Однако Эстер незнакомы все эти радости. Ее интимная жизнь с самого начала
механистична; муж приходит к ней в постель (если приходит вообще) лишь два
раза в месяц, по субботам, потому что именно так —
радовать жену по
субботам
— предписывает ему еврейская традиция, а в две оставшиеся субботы
жена для него запретна из-за месячных. Это и становится толчком для
размышлений Эстер о том, насколько она счастлива в этой жизни, насколько
правильный жизненный выбор она когда-то сделала...
И, словно мимоходом, Шехтер знакомит читателя с подробностями быта
каббалистов — тех, кто посвятил себя тайному еврейскому учению, позволяющему
понять пути Творца, то есть механизмы, с помощью которых Он управляет нашим
миром, и даже в определенной степени получить доступ к
рычагам
этих
механизмов.
Все действительно обстоит именно так: день этих людей заполнен до предела, а
значительную часть ночи они проводят в постижении Каббалы, ибо именно ночь —
это время, когда человек может прикоснуться к глубоко сокрытым от него
главным тайнам мироздания.
Но за всеми этими бытовыми деталями рассказа и проступают те самые тайны
мироздания, те самые рычаги управления нашим миром, разгадкой которых
занимается муж Оры-Эстер. Для того чтобы понять это, достаточно вспомнить,
на каком основании Ора отвергала своих потенциальных женихов, — ей все
казалось, что мужчин интересует не она, а лишь ее тело, что ими движет
исключительно плотское вожделение, а обычные семейные радости с детским
криком и грязными подгузниками ее совершенно не влекли.
Но тогда... Тогда ее семейная жизнь — без плотского вожделения, без детских
криков и всего прочего — является именно тем, чего она хотела! Таким
образом, в
Святой
Шехтер реализует одну из фундаментальных концепций
иудаизма, согласно которой Всевышний в итоге всегда дает человеку именно то,
чего он хочет, а точнее — то, чего, как ему самому казалось, он хотел. Но
исполнение тайных и явных желаний — это далеко не всегда награда; это может
быть и наказанием. Придя к выводу о том, что замужество и образ ее жизни
являются исполнением желаний и результатом свободного выбора героини, вовсе
не стоит спешить с заключением о том, что речь идет о наказании.
Скорее, тут правильнее говорить о миссии, а миссия и наказание — далеко не
одно и то же. Ора, как мы видим, и в самом деле приобретает чудодейственные
способности менять жизнь людей к лучшему, то есть... оказывается допущена к
тем самым
рычагам
управления нашим миром, доступ к которым получают лишь
очень немногие из каббалистов.
Вне сомнения, это связано с особенностями ее личности и судьбы, с тем, что
она как бы делится с другими людьми накопленными ею, но не реализованными в
простое человеческое счастье заслугами перед Богом. Но не только с этим.
Обратим внимание на то, что к Оре-Эстер неожиданно приходят те же
способности, которыми обладала первая жена рава Бецалеля Ифаргана. А это
означает, что она неразрывно связана со своим мужем-каббалистом, в самом
деле стала его
половиной
, истинной парой и имеет возможность подпитываться
его силой.
Более того — соединение этих двух факторов в определенной степени делают ее
сильнее и значительнее мужа. Понимая это, вручая ей ключи от управления
миром (а управляется он, с точки зрения Каббалы, Словом, то есть набором
определенных букв на иврите — Святом языке), рав Бецалель не случайно
говорит жене:
Только ты, только в микве, и только один раз...
— только ей
дана эта тайная сила и лишь при том, что она соблюдет все условия ее
получения.
С этой точки зрения союз Оры-Эстер и раввина-каббалиста Бецалеля предстает
уже в совершенно ином свете. Кстати, само имя
Ора
на иврите звучит как
аналогичное русскому имени Светлана — Светлая. А вот имя Эстер в переводе с
иврита на русский означает Сокрытие — и последнее слово наполнено огромным
каббалистическим смыслом. Таким образом, меняя себе имя, героиня рассказа
как бы преобразовала свой открытый, видимый всем свет в сокрытый и от того
куда более мощный и значительный.
И не случайно рав Бецалель, до того не проявлявший интереса к новой
женитьбе, узнав об Эстер, так спешит с ней познакомиться. Не случайно уже
после первой встречи Эстер чувствует, как
переплетаются
их души, как не
случайно и то, что, прося ее руки, раввин Бецалель Ифарган говорит:
Наши
души вместе спустились в этот мир. Я видел, я знаю. Ты согласна стать моей
женой? Моим спутником, моей половиной...
Эстер, как уже было сказано, и в самом деле становится его спутницей и
половиной
, его верной соратницей, пусть она не всегда и далеко не до конца
это осознает.
Само собой, на этом заложенные писателем в рассказе тайны не исчерпываются.
К примеру, существует несомненная связь между давней семинарской работой Оры-
Эстер о Джойсе и образе Эвелины и ее собственной судьбой; не так-то прост и
встретившийся ей по дороге в Эйлат нищий, раздающий кассеты с записями речей
проповедника, да и множество других деталей рассказа
Святая
. Но, думается,
читателю будет куда интереснее разгадать все эти загадки самому, без
посторонней помощи...
Жена Лота В современной еврейской литературе сложилось несколько штампов в изображении
тех, кто решил порвать со светским образом жизни и превратиться в
религиозного человека, строго следующего еврейскому Закону и погруженного в
изучение священных текстов. Согласно первому из этих штампов, речь идет о
самом обыкновенном ханжестве и лицемерии, продиктованном теми или иными
вполне земными соображениями — скажем, интересами бизнеса, неожиданной
влюбленностью в религиозную еврейку, да и просто стремлением сбежать от
кредиторов, уплаты алиментов и т. п. В рамках второго шаблона
ушедший
в религию
, или, как называют таких людей на иврите,
вернувшийся к ответу
еврей окончательно порывает со своим прошлым, начинает осознавать всю
примитивность и бездуховность светской культуры, которой он так долго жил,
аморальность его прежних ценностей и т. д.
С литературной точки зрения рассказ
Жена Лота
привлекателен, прежде всего,
тем, что Шехтер отказался идти в нем по уже проторенным и, скажем честно, в
равной степени лживым литературным тропам. Он показывает, какая жестокая
внутренняя борьба идет в таком еврее, уже будучи сложившимся человеком,
выбравшем для себя тот образ жизни и ту систему ценностей, от которых в свое
время отказались его деды и родители. Показывает он и то, как прошлое порой
настойчиво манит его к себе, вновь заставляя задаваться вопросом, насколько
он уверен в правильности сделанного им некогда выбора.
Герой рассказа Залман возвращается в некогда родной ему Вильнюс спустя
шестнадцать лет после того, как он его покинул. За эти годы он не только
женился и народил кучу детишек, но и совершил настоящее духовное
перерождение: из обычного советского еврея,
гомо советикуса
, — в
религиозного еврея, знатока Торы, преподавателя Талмуда. Абсолютно уверенный
в том, что прошлое над ним не властно и нет в мире силы, которая способна
повернуть его к прежнему мировоззрению и ценностям, он гуляет по родному
городу, не замечая, что это самое прошлое уже цепко, подобно хищной птице,
село ему на плечо.
Залман пытается убедить себя, что восхищается не Вильнюсом, а Вильно,
Литовским Иерусалимом
, как называли этот город задолго до его рождения;
что его приводят в трепет мысли о том, как некогда бродили по этим улочкам
великие талмудисты. И это, наверное, правда. Но далеко не вся правда — на
самом деле Залман любуется именно Вильнюсом, городом своего детства и
юности, то есть той поры жизни, когда он учился в институте и ему не было
никакого дела до этих самых талмудистов.
Но именно потому, что он начинает чувствовать в себе зов этого прошлого,
Залман и убеждает себя, что не может поддаться его влиянию, ибо он поднялся
на такую духовную высоту и сила его веры настолько крепка, что прошлое над
ним попросту невластно.
В этот момент рассказа впервые и возникает аллюзия с женой библейского Лота,
ставшей символом отнюдь не женского любопытства, а неспособности человека
не оглядываться назад
, в прошлое. Как наверняка помнит читатель, в Библии
ангелы велят Лоту вместе с женой и незамужними дочерьми покинуть обреченный
на уничтожение Содом и при этом запрещают им оглядываться назад, чтобы
увидеть, как Бог свершает суд над этим городом. Но жена Лота, уроженка
Содома, помнящая о том, что в городе остались ее другие, замужние дочери со
своими семьями, о том, что ей и всей ее семье совсем неплохо жилось в этом
греховном месте, нарушает запрет ангелов. Она оглядывается — и в наказание
превращается в соляной столб.
Аллюзия эта усиливается в тот момент, когда Залман встречает в ресторане
Локис
Бируте — женщину, которую он когда-то любил, воспоминания о которой
по-прежнему тревожат ему сердце и которая сумела сохранить свою
привлекательность (пусть даже все дело в полумраке и хорошей косметике!).
Мужа Бируте звали Лотас, Лот, и, таким образом, выходит, что она и есть жена
Лота, оглядывающаяся назад и призывающая, тянущая оглянуться назад и
Залмана.
И вот этот-то призыв оглянуться назад, вернуться в прошлое, если не
навсегда, то хотя бы на мгновение (а вовсе не соблазнительный аромат
запретной ему как религиозному еврею свинины), и превращается для Залмана в
главное испытание. Духовный поединок между ним и Бируте — это поединок между
настоящим и прошлым, между двумя системами жизненных ценностей и, если
хотите, в определенном смысле — поединок между иудаизмом и христианством.
В тот момент, когда Бируте произносит столь излюбленную в христианстве фразу
Бог — это любовь
, считая, что Бог может оправдать супружескую измену, то
Залман противопоставляет ей нравственное кредо иудаизма, согласно которому
Б-г — это еще и долг
(хотя точнее, конечно,
Б-г — это Закон!
).
И мы видим, каким тяжелым оказывается для Залмана это испытание, как он шаг
за шагом сдает свои нравственные и духовные позиции. Например, в тот момент,
когда Бируте кладет свою руку на его ладонь, он оказывается не в силах ее
отдернуть. Хотя речь тут идет не просто о жесте, напоминающем об их былой
близости, а о нарушении Залманом еврейского религиозного закона, согласно
которому еврею запрещено каким бы то ни было образом прикасаться к какой-
либо женщине, кроме своей жены.
И дальше напряжение за столиком в старом вильнюсском ресторане достигает
своего крайнего накала:
...— Хорошо, — сказала она тихо. — Пусть все останется, как было.
Но сейчас, раз мы уже встретились, сегодня, один-единственный раз...
Он не мог говорить. Не мог двинуть рукой. Он захотел отрицательно покачать
головой, но она налилась свинцом, окаменела. Никогда в жизни столь простое
движение не давалось ему с таким трудом...
В сущности, Шехтер опять оставляет нас в неведении, так как до конца
непонятно, выдержал Залман выпавшее ему испытание или нет, — ведь он
все-таки оглянулся — и кто знает, не встретился ли он при этом взглядом с
глядящей ему вслед Бируте и не рванулся ли ей навстречу?! Да и кто сказал,
что те понятия о любви и духовности, которыми он живет сегодня, выше, чище и
лучше, чем те, которыми он жил прежде? Кто сказал, что возвращение к Бируте
является предательством жены, — может быть, как раз отъезд Залмана из
Вильнюса и его последующая женитьба были предательством Бируте?!
Для религиозного еврейского читателя ответы на эти вопросы однозначны. Сама
же Бируте для него является воплощением не только жены Лота, но и Лилит,
первой жены первого человека Адама, превратившейся в итоге в искусительницу-
дьяволицу. А если учесть, что, согласно еврейской демонологии, Лилит может
принять облик любой когда-либо жившей на земле женщины, то этот рассказ
Шехтера обретает новую мистическую окраску — в ресторане за столиком сидела
вовсе не Бируте, а сама Лилит, жена Сатаны!
Впрочем, то, что однозначно для еврейского читателя, совсем не должно быть
столь же однозначно для читателя нееврейского.
Поэтому, воздерживаясь от вынесения каких-либо нравственных оценок и
морализаторства, мне бы хотелось обратить внимание читателя на те детали
рассказа, которые во многом являются ключевыми, но при этом остаются
понятными лишь человеку, более-менее знакомому с еврейской традицией.
Начнем с того, что испытание
женой Лота
Бируте-Лилит отнюдь не выпадает
Залману случайно.
Согласно иудаизму, обычно человек сам напрашивается на испытание своей
духовной стойкости. К примеру, согласно еврейским источникам праотец Исаак в
споре с братом Исмаилом однажды заявил, что с радостью пожертвует своей
жизнью во имя Бога. В этот самый момент Сатан потребовал от Бога, чтобы тот
проверил искренность Исаака, и в результате Всевышний дал Аврааму принести
своего любимого сына в жертву... Точно так же и в тот момент, когда Залман
сам для себя декларирует, что он способен выдержать
испытание прошлым
, это
испытание и начинается.
При этом он совершает подряд сразу несколько оплошностей, которые с точки
зрения иудаизма являются греховными и уж точно совершенно недопустимыми для
религиозного еврея.
Во-первых, он зашел в некошерный ресторан, и это является первой ступенькой
на пути к его падению. Дело в том, что Галаха — еврейский религиозный закон
— запрещает еврею без крайней необходимости заходить в некошерный ресторан,
даже если он собирается там есть только кошерную, то есть разрешенную евреям
пищу. У Залмана такой крайней необходимости не было, и он заглянул в
ресторан именно потому, что начал испытывать жгучую ностальгию по прошлому,
а ведь это — любимый ресторан его юности, где он когда-то пил свой любимый
ликер. В сущности, в этот момент он уже начинает оглядываться назад, хотя и
не признается себе в этом.
Точнее, зная о том, что он поступает не подобающим для верующего еврея
образом, Залман ищет самооправдания для своего поступка:
А, собственно,
почему нет? Кофе и ликер вполне кошерны. Почему бы и нет?!
И в следующий момент Залман чувствует голод — Залман вдруг почувствовал
голод... — вполне закономерное состояние, особенно с учетом того, что
ему категорически запрещено есть готовящуюся в этом кафе некошерную пищу.
Сейчас самое время для
йецер ха-ра
— дурного побуждения, которое живет в
каждом человеке, — задать тот же вопрос:
Почему бы и нет?!
Но Залман
находит выход из этой ситуации — заказанные им огурцы и помидоры кошерны в
любой точке земного шара.
Второй ступенькой лестницы, ведущей героя рассказа вниз, становится его игра
в вегетарианца и нежелание объяснять официанту, что он — приехавший из
Израиля религиозный еврей и ест только кошерную пищу. И это тоже является
нарушением еврейского закона: у еврея нет права отрекаться от своего
еврейства и объяснять свое нежелание есть некошерную пищу какими-либо иными
причинами, кроме как тем, что эта пища запрещена ему Торой, то есть самим
Б-гом.
Прямым следствием этого духовного падения и становится неожиданно
раздающийся за спиной чарующий голос Бируте, первой же своей фразой
доказывающей, что она по-прежнему любит Залмана и знает его как
облупленного...
Впрочем, думаю, что даже не знающий всех
...Закладка в соц.сетях
