Жанр: Любовные романы
Каббала и бесы
...идимо, его поверенный в делах) писал из Тель-Авива, что у известной
особы родился первенец и такого-то числа (им оказалась сегодняшняя дата) в
семь часов вечера должно состояться обрезание. Приглашено много гостей, в
том числе министр по делам безопасности.
— Ты догадываешься, — сказал Ливио, — кто эта известная
особа. Я еду в Тель-Авив. Посмотрим, будет ли он так же равнодушен перед
обрезанием сына, как тогда на крыше.
При этих словах Ливио вскочил со стула и принялся ходить взад и вперед по
комнате, как тигр по своей клетке. Я слушал его неподвижно; странные,
противоположные чувства обуревали меня.
— Неужели ты проклянешь его? — спросил я. — Прямо на
обрезании сына, на глазах всех гостей.
Ливио усмехнулся:
— Разве ешиботники ведут себя подобно скандальным бабам на базаре?
Самое страшное проклятие — это поступки человека. К ним ни добавить, ни
убавить. Больше, чем мы сами себе вредим, никто навредить не может. Я много
лет просидел над книгами, прежде чем понял, что проклятие — это испытание не
для проклинаемого, а для проклинающего.
— Как это так? — не понял я.
— Да очень просто. Если хочет Всевышний наказать человека, Он делает
так, чтобы провинившийся сам себе назначил наказание.
Увидев мое удивленное лицо, Ливио чуть заметно усмехнулся и снова уселся на
стул.
— Показывает ему такую же ситуацию, только с кем-нибудь другим.
Провинившийся со вкусом разбирает дело и выносит приговор. Других-то судить
легче, чем себя. Если бы знал бедняга, что речь идет о нем самом, был бы во
стократ осторожнее. Оттого и сказали мудрецы: не суди человека, пока сам не
почувствуешь себя на его месте. Но это весьма редкое качество и доступно
только большим праведникам.
— А каббалисты? — продолжал я расспросы. — Разве они не насылали проклятия на врагов?
— Каббалисты?! — Ливио скривился, будто съел целую ложку
схуга. — Это слово давно превратилось в торговый знак, вроде
Кока-
колы
. Сегодня каждый мошенник именует себя каббалистом, раздает
благословения и выпускает книги. Тайное еврейское знание тиражом пятьдесят
тысяч экземпляров! Да, настоящие каббалисты могли насылать на врагов ангела-
уничтожителя. Но я сильно сомневаюсь, что кто-нибудь из них когда-либо
решился на подобный шаг.
— Почему? — мое любопытство вспыхнуло, словно угли, на которые
плеснули бензин.
— Ты знаешь, что такое родео? — спросил Ливио.
Я утвердительно кивнул.
— Так вот, приручить ангела посложнее, чем объездить мустанга.
Произнеся имя, каббалист получает над ним определенную власть, но ангелу это
не по нутру, и он всячески сопротивляется любому порабощению. И если у
каббалиста есть некий изъян в служении, ангел немедленно наносит удар по
этому месту.
— Каким образом? — спросил я.
— Предположим, человек мало жертвует на благотворительность — тогда
ангел поражает его правую руку. Недостаточно глубоко вникает в учение —
разит мозг. Таит в душе гордыню — бьет по почкам. В общем, борьба с ангелом
— дело очень опасное, недаром даже праотец Яаков, праведник невероятного
уровня, и тот вышел хромающим из сражения с ангелом Эсава.
— Зачем же ты едешь в Тель-Авив? — спросил я. — Попугать
офицера?
— Нет, — Ливио снова поднялся со стула. — Я хочу посмотреть
ему в глаза, увидеть страх, замешательство, растерянность. Хочу вручить ему
подарок.
Он погладил рукой нагрудный карман.
— Особый, необычный подарок. И, кроме того, мое время в ешиве подошло к
концу. Мне пора жениться, заводить детей, строить дом. В ешиве очень тепло и
уютно, но и уют на каком-то этапе превращается в оковы.
— Неужели после стольких лет учения ты вернешься на грузовик?!
— Зачем на грузовик? За последние два года я заочно прошел курсы
программистов. Они там, в Тель-Авиве, думают, будто это очень большая
премудрость. Пфэ! — Ливио презрительно оттопырил верхнюю губу. — Я
занимался сей премудростью только в туалете, чтобы не думать о Торе в
нечистом месте. Может быть, полчаса в день, максимум — сорок пять минут.
Клал на колени лэптоп и выполнял их дурацкие упражнения. Курс я закончил с
отличием, у меня несколько предложений из разных фирм, так что не пропаду.
Однако пора ехать. Ты сдашь мои книги в библиотеку?
Он указал на ранее замеченные мною стопки. Я утвердительно кивнул.
— Пора, — Ливио взглянул на часы. До автобуса, два раза в день
заезжавшего во двор ешивы, оставалось десять минут. Мы спустились вниз,
Ливио нес чемодан со своими пожитками и наплечную сумку с лэптопом, я взял
две сумки. Мы молча стояли на остановке, пока не подошел автобус. Ливио
крепко сжал мою руку, мы расцеловались. Автобус, рыча, выкатился со двора, и
спустя несколько минут уже ничто не напоминало о том, что еще совсем недавно
в ешиве учился странный человек со странным именем и странной судьбой.
Реб Вульф тяжело вздохнул.
— Чем же все это кончилось? — спросил Нисим. — И что за
таинственный подарок приготовил Ливио для своего обидчика?
— Об этом я узнал только спустя много лет. С Ливио мы больше не
виделись, он навсегда исчез из моей жизни. Честно говоря, сама история тоже
потихоньку ушла из памяти, вытесненная другими, более важными делами. Я
женился, родились дети, заболели и умерли родители, да и рав Штарк не давал
мне спуску, постоянно обучая всякой талмудической премудрости. В общем, было
над чем думать и что запоминать. Иногда лицо Ливио всплывало перед моими
глазами; я говорил себе, что надо бы навести справки, выяснить,
уточнить, — да только тем дело и заканчивалась. Наваливались новые
заботы, и образ моего кратковременного знакомца снова отступал в сумерки
памяти.
Лет пятнадцать назад мы с семьей отдыхали в
Кинаре
— пансионате для
религиозной публики. В августе возле Кинерета страшная жара плюс высокая
влажность. Озеро ведь в низине, метров двести ниже уровня моря; парилка, как
в финской бане. Но в
Кинаре
было замечательно — домики прямо на берегу, в
каждом мощный кондиционер, а если лежать в плавках у самой воды — то даже
прохладно. Пляж, как вы понимаете, был раздельный — жена забирала девочек на
свою половину, а я с сыном шел на свою. Ему тогда исполнилось восемь, и он
вместе с другими мальчишками целый день играл в футбол прямо на пляже.
Свободного времени у меня было достаточно, я взял с собой
Агаду
Бялика и
принялся за чтение.
Проблема в пляжном чтении состоит в том, что Святые Книги в плавках изучать
не принято, а читать светскую литературу мне давно неинтересно. Поэтому
пришлось найти нечто, расположенное между тем и другим.
Однако чтение меня не развлекало, а раздражало. Сами по себе истории были
извлечены из Талмуда абсолютно точно, но вырванные из контекста,
расположенные в странной последовательности, они производили очень
неприятное впечатление. Словно кто-то рассказывает анекдоты про праведников.
Анекдоты сами по себе пристойные, но физиономия у рассказчика глумливая, а
улыбка на губах непотребная. Я то и дело возмущенно взмахивал руками, а
иногда даже вскакивал с места и нервно прохаживался по пляжу.
Мой сосед под зонтиком, мужчина лет сорока с аккуратной подстриженной
бородой, наблюдал за мной с некоторым недоумением. Вид у него был
спортивный: хорошо развитые плечи, крепкий торс, почти без наплывов жира,
выпуклые бицепсы. Люди, с детства занимающиеся Учением, смотрятся по-
другому.
Скорее всего, это человек недавно соблюдает заповеди
, —
подумал я и снова погрузился в мир
Агады
Бялика и Равницкого. Наверное, я
так увлекся, что потерял контроль и громко произнес неподобающее слово.
Сосед осторожно прикоснулся к моему плечу и спросил:
— А зачем вы взяли в руки недостойную книгу?
Я ответил, и завязался разговор. Мы познакомились, его звали Боаз, и он
оказался весьма интересным собеседником. Время до обеда пролетело незаметно.
В столовой мы сели рядом, выяснилось, что наши жены познакомились еще вчера
и понравились друг другу. После дневного сна мы снова встретились на пляже и
продолжали беседовать об Учении, книгах, политике, воспитании детей,
арабском вопросе — словом, обо всем, что может прийти в голову. Единственная
тема, которой мы не касались, были наши личные судьбы — биографии. В
религиозном мире частная жизнь человека священна — не то, что у тех, кто
называет себя
свободными
. Там, едва познакомившись, сразу начинают чесать
языком, выбалтывая подробности не только собственной интимной жизни, но и
всю пикантерию о знакомых и сослуживцах.
Боаз не расставался с сотовым телефоном, откладывая его в сторону, только
когда заходил в Кинерет. Но даже по шею в воде он то и дело бросал
настороженный взгляд на телефон, аккуратно уложенный на столик под зонтом. Я
сразу понял, что он работает в какой-то серьезной организации и даже в
отпуске постоянно готов к вызову.
Его ожидания оказались ненапрасными. Дня через три, когда мы уже
почувствовали себя друг с другом накоротке, зазвонил телефон. Боаз ловко
подцепил его и приставил к уху. Выслушав несколько фраз, он коротко бросил:
Скоро буду, без меня ничего не предпринимайте
, — и поднялся из
кресла.
— Слушай, Вульф, — сказал он, — я должен срочно уехать,
передай моей жене, что меня вызвали на работу.
Я молча кивнул, и Боаз поспешил к выходу. Не знаю почему, но его внезапный
отъезд напомнил мне такое же поспешное расставание с Ливио. Почему, отчего,
мало ли с кем я внезапно расстался за прошедшие годы — не могу объяснить.
Память наша работает по своим законам; иной раз случайное слово, обрывок
мелодии или запах перекидывают мостик между совершенно разными событиями.
Вернулся он после ужина. Я как раз выходил из ворот
Кинара
на ежевечернюю
прогулку вдоль озера, когда его машина свернула с главного шоссе и, ослепив
меня фарами, въехала на стоянку. Боаз устало выбрался из автомобиля и пошел
мне навстречу. На нем была форма полицейского офицера, я присмотрелся к
знакам отличия и невольно присвистнул. Мой разговорчивый сосед оказался
очень важной птицей, из тех, кого показывают по телевизору в вечерних
выпусках новостей. Наверное, он заметил мое удивление, потому что на
следующий день наш разговор сразу потек по совсем другому руслу.
Впрочем, тему задал я сам, упомянув, опять не знаю почему, о Ливио,
интересном собеседнике, с которым я расстался внезапно и навсегда.
— Ты знал Ливио?! — воскликнул Боаз в величайшем волнении.
— Как не знать, он в нашей ешиве был принят как свой. Только я уже
много лет о нем ничего не слыхивал. Но, я так понимаю, что и ты был с ним
знаком?
— Знаком, еще как знаком. А не рассказывал ли он тебе... хотя нет, не
думаю, но впрочем, почему бы и нет... одного странного происшествия,
случившегося с ним в Ямите?
— Ты имеешь в виду встречу с молодым нахалом, полицейским
офицеришкой, — произнес я и чуть не прикусил язык. Но было поздно,
слово сорвалось, и Боаз его услышал.
— Да-да, именно с офицеришкой. Ты правильно определил мое тогдашнее
состояние.
— Так это был ты?! Извини, не хотел обидеть.
— Я, именно я, — произнес Боаз с расстроенным видом. — И мое
нынешнее положение, — провел рукою по бороде и пригладил на голове
черную кипу, — есть памятник нашей последней встрече.
Я расскажу тебе всё, — продолжил он после минутного перерыва. — О
том, как обидел твоего друга и как Ливио мне отомстил.
Боаз передвинул кресло, скрываясь в тени зонта от подкравшегося солнца,
сделал несколько глотков из бутылки с минеральной водой и начал рассказ.
Семь лет назад у меня родился сын. С этим мальчиком связаны самые счастливые
минуты моей жизни и самые тяжелые воспоминания. В те годы я считал себя
свободным человеком и думал, будто вся жизнь, ее течение и прихоти
повинуются моей воле. Любая цель может быть достигнута — так мне казалось —
стоит лишь приложить усилия, быть настойчивым и спокойным. Существовало,
конечно, понятие удачи, но и она всегда сопутствует тому, кто упорен и
трудолюбив. Я быстро делал карьеру, и продвижение по службе подтверждало мою
правоту. Выселение Ямита и решительные действия во время операции еще больше
подняли мой авторитет в глазах у начальства, мне сулили высокие посты — и не
обманули; я действительно достиг очень многого.
Угрозы ешиботника на крыше Ямитской ешивы не произвели на меня ни малейшего
впечатления. Я забыл о них уже на следующий день, вернее, думал, что забыл.
Карьера продвигалась весьма успешно, и, получив первое, очень ответственное
назначение, я решил жениться. Точнее, мне прозрачно намекнули, что хотели бы
видеть человека, облеченного столь значительными полномочиями, не просто
семейным, а отцом, и желательно нескольких детей. Ведь принимающий каждый
день щекотливые решения должен быть прочно укоренен, а главное —
соответствовать принятому в обществе стереотипу.
Жениться в том возрасте и в тогдашнем моем положении не составляло никакого
труда. Была у меня на примете одна милая девушка, мы быстро сговорились и
через год уже рассылали приглашения на брит-милу. Я заказал дорогой
банкетный зал и пригласил всю верхушку, вплоть до министра. Это событие
должно было еще более упрочить мое положение в глазах сослуживцев и показать
всем, кто реальная кандидатура на замещение самых высоких постов.
Вечер начался замечательно, мы с женой стояли у входа в зал, принимая
гостей. Приехал министр, и мы уже готовились начать церемонию обрезания, как
вдруг передо мной возник человек странного вида и наружности. Среди
приглашенных не было ни одного религиозного, а этот смотрелся как настоящий
ешиботник. Я подошел к нему, стараясь припомнить его черты.
— Ты не узнал меня? — спросил он дрожащим голосом.
Зрительная память у меня отличная: один раз встретив человека, я запоминаю
его лицо на всю жизнь. Спустя несколько мгновений я вспомнил Ямит, и
зловещее обещание ешиботника само собой всплыло из моей памяти.
— Когда-то, ты сказал мне, что всегда к моим услугам, —
усмехнувшись, произнес он. — Так вот, я пришел выполнить обещание.
Не могу сказать, что я испугался. Лично мне и чёрт тогда не был страшен, но
жена плохо себя чувствовала, роды оказались тяжелыми, с множеством разрывов.
Она еле держалась на ногах и в зал для приема гостей пришла только ради меня
и моей карьеры. И всё-таки жена была взрослым, сформировавшимся человеком, а
вот участь крохотного, жалобно мяукающего котёнка, которому должны были
полоснуть ножом по самой нежной части тела, вызывала у меня серьезные
опасения. Я уже не понимал, как вообще отважился на такую операцию, почему
не дал мальчику подрасти, окрепнуть, и только потом отвезти его в больницу и
передать в руки лучших врачей. Подготовка к церемонии, пригласительные
билеты, заказ зала, выбор меню полностью заняли мое внимание, и я как-то
упустил из виду опасность самой процедуры. Возникший передо мной ешиботник,
его длинная борода и запыленная одежда напомнили про опасность, а его
проклятие могло оказаться решающей каплей на весах случайности.
Он протянул мне конверт:
— Моё поздравление тебе и новорожденному.
Чёрт его знает, какую гадость мог настрочить этот ешиботник, какое древнее
заклятие вызвать к жизни своими письменами. Я инстинктивно спрятал руку за
спину.
Он усмехнулся.
— Не пугайся, в конверте камея, охранная грамота для твоей семьи.
Его усмешка показалась мне оскорбительной.
— Тебе показалось, — сказал я. — Давай сюда свой конверт.
Он снова протянул его мне, я взял конверт и сунул в карман.
— Учти, — сказал я, — если что-нибудь случится с ребенком, я
найду способ рассчитаться с тобой за проклятие.
Он улыбнулся:
— Я не буду тебя проклинать. Вижу, что ты поверил в силу проклятия.
Этого мне достаточно. Предаю тебя твоей совести.
В это время распорядитель объявил о начале церемонии, я повернулся и пошел в
центр зала. Там всё уже было готово: моэль — пожилой мужчина, совершивший на
своем веку тысячи таких операций — разложил свои инструменты на белоснежной
салфетке и ждал. Обряд прошел без малейшей запинки, я сам много раз
присутствовал на таких церемониях и точно знал, что за чем следует. И все-
таки, когда моэль с ножом в руках наклонился над младенцем, меня прошиб пот.
Мальчика унесли в заднюю комнату и отдали жене, а я принялся обходить
столики с гостями, чокаться и улыбаться. Жена не выходила в зал, я думал,
что из-за разрывов, но перед самым концом празднества, когда гости, выпив
кофе с пирожными, двинулись к выходу, распорядитель позвал меня в заднюю
комнату.
Жена сидела бледная, как полотно, держа на руках сверток с мальчиком.
— Кровь не останавливается, — сказала она дрожащим голосом. —
Моэль уже всяко пробовал, но не помогает. Затихнет немного, а чуть
пошевелится — снова начинает. Моэль говорит — нужно ехать в больницу.
Первое, о чем я подумал, было проклятие ешиботника. Впрочем, эта мысль сразу
отошла на второй план, я подхватил жену и сына, усадил в машину и поехал в
больницу. Из машины я позвонил моэлю. Он спокойно объяснил, что в очень
редких случаях, примерно один на несколько десятков тысяч, артерии проходят
близко к месту надреза и может начаться кровотечение. Страшного тут ничего
нет, зашить повреждение можно за несколько минут, он бы и сам это исправил,
но Министерство здравоохранения категорически запрещает моэлям делать что-
либо, кроме обрезания. Поэтому нужно обратиться в больницу (он назвал мне
фамилию заведующего отделением детской хирургии, велел рассказать, что
произошло) и проблему немедленно устранят.
Заведующего отделением в этот час на месте не оказалось. Дежурный врач
осмотрел мальчика и сказал, что не видит повреждения артерии.
— У вас в роду были случаи гемофилии? — спросил он.
Мы с женой переглянулись. Вот так штука, получается, что ребенок не на шутку
болен и вся его жизнь пройдет под знаком болезни. Но ни мои, ни ее
родственники даже не слыхивали про несворачиваемость крови.
— Хорошо, — сказал врач. — Я возьму ребенка в операционную и
еще раз хорошенько проверю на более точном оборудовании.
Мальчика забрали, мы сели в кресла в холле и принялись ждать. Через
несколько минут из двери операционной вышла медсестра.
— Что ж вы сидите без дела, — упрекнула она жену. — Помогайте
ребенку.
— Но как? — удивилась жена. — Что мы можем сделать?!
— Как это что?! — в свою очередь удивилась мед— сестра. —
Молитесь!
— Мы не умеем, — сказал я.
— Тогда читайте псалмы, Пятикнижие, какие-нибудь священные тексты.
— У нас с собой ничего нет.
— Так не бывает! — не согласилась сестра. — Если Всевышний
посылает испытание, он дает и средства его преодолеть. Поищите хорошенько.
Она повернулась и ушла, а я за время разговора успел прочитать на
пластиковой карточке с фотографией, пришпиленной к ее халату:
Старшая
операционная сестра Малахова
.
Мы поглядели по сторонам — обычно в больницах ловцы душ человеческих раздают
всякие душеспасительные брошюрки с псалмами, но, как назло, нигде ничего не
было видно. Жена на всякий случай обшарила свою сумочку — тоже пусто. Да и
откуда оно могло там появиться? Не помню зачем, я засунул руку в карман
пиджака, и мои пальцы наткнулись на плотный прямоугольник из бумаги. Я
вытащил его. Это было поздравление от ешиботника. В стандартном конверте с
улыбающимся младенцем оказались две бумажки. Одна — пожелание добра и
счастья, подписанное Ливио, — вот откуда я знаю его имя, — а
вторая — камея, защитная грамота. Это сейчас я знаю, что такое камея, а
тогда просто начал читать текст и понял, что сестра не ошиблась — Всевышний
действительно послал нам средство.
Мы прочитали камею раз, другой, и третий, и пятый, и пятнадцатый. Внезапно
дверь отворилась и вышла Малахова.
— Всевышний услышал ваши молитвы, — сказала она. — Мальчик в
полном порядке. Сейчас придет врач и всё объяснит.
Действительно, спустя несколько минут появился врач с ребенком на руках. Вид
у него был довольный.
— Это не гемофилия, — объявил он. — Ваш моэль был прав —
артерия действительно проходит очень близко. Он даже не прорезал ее, а задел
самым краешком ножа. Отверстие микроскопическое, артерия хорошо запрятана.
Пока я не положил ребенка на стол и не покрутил под операционным
микроскопом, ничего не было видно.
Жена взяла у него мальчика. Тот спал, закутанный в перепачканную кровью
пеленку. Врач заметил мой взгляд и добавил:
— Скажите спасибо моей ассистентке — у нее золотые руки. Заклеила
ранку, да так ловко, будто ничего и не было.
— Да-да, — сказал я. — Передайте сестре Малаховой наше
огромное спасибо.
— Малаховой? — удивился врач. — Тут такая не работает.
— Как не работает? Она же к нам два раза выходила.
Врач подошел к операционной и распахнул дверь.
— Илана, сегодня на смене есть Малахова?
Из дверей вышла незнакомая мне медсестра.
— Малахова? В первый раз слышу такую фамилию.
В общем, не было там никакой старшей сестры. Мы с женой недоумевающе
переглянулись и поехали домой. Все мысли были только о мальчике, о его
здоровье. Но кровотечение не повторилось, а через неделю ранка полностью
зажила. В ту ночь у меня в голове что-то перевернулось. У меня и у жены. Тогда-
то мы и начали свой путь к духовности, пока не пришли, — тут Боаз снова
пригладил бороду и поправил черную кипу на голове, — куда пришли.
Реб Вульф замолчал. В синагоге стало тихо, только тихое жужжание
кондиционера, сверчка двадцать первого века, нарушало безмолвие.
— В
Кинаре
, — продолжил реб Вульф, — я узнал конец истории,
рассказанной в Тифрахской ешиве, начало которой так поразило меня. С героем
оной я уже не встречался, а с Боазом мы дружим до сего дня.
Спустя много лет я услышал о гибели Ливио. Сказывали, будто он
предводительствовал взводом запасников и был убит во время зачистки Дженина.
Но давайте вернемся к началу нашего разговора. Надеюсь, всем понятно, что
раввины и проклятия — вещи несовместные?
Реб Вульф хотел развить мысль, как вдруг со стороны большого зала явственно
донеслось мяуканье.
— Он! — воскликнул реб Вульф и вскочил со сту— ла. — Акива,
ты хватай метлу, я возьму швабру, а Нисим пусть хлопает в ладоши и гонит его
на нас.
Около месяца назад в
Ноам алихот
поселился здоровенный кот. Откуда он
взялся и как сумел проникнуть через всегда закрытые двери и окна — никто не
знал. Это был толстый зверь самой заурядной серой масти, черные полосы на
его боках напоминали не раскраску тигра, а следы жженой резины, которые
оставляют на шоссе шины резко тормозящих автомобилей. На
брысь
он
реагировал брезгливой гримасой, всем видом своим показывая, что вовсе не
собирается расставаться с синагогой. По закону, присутствие нечистого
животного в святом месте — это ой-вей что такое! — и потому,
вооружившись шваброй, реб Вульф принялся гонять кота по синагоге. Но куда
там! Кот моментально упрятывался в такие уголки, о существовании которых
староста даже не подозревал.
Мяуканье сбило членов правления с возвышенного хода мыслей. Схватив метелку
и швабру, они поспешили в главный зал. Ослепленный светом внезапно
вспыхнувших огромных люстр, кот помчался прямо к шкафу, в котором хранились
свитки Торы.
Шкаф представлял собою монументальное сооружение высотой около трех метров и
в соответствии с представлением о красоте и роскоши, бытовавшем во времена
барокко, был богато украшен колоннами, портиками и вазами. Дверь в арон-
акодеш прикрывала тяжелая завеса из малинового бархата. На ней поблескивали
шитые золотом буквы:
Прямы и приятны пути Твои, Господи! Праведники пройдут
по ним, радуясь, а нечестивцы спотк...
Закладка в соц.сетях
