Жанр: Любовные романы
Каббала и бесы
...дальних странствий. Глава рода за несколько лет до изгнания сумел покинуть
Испанию — и не просто покинуть, но и вывезти из нее всё богатство. Его
потомки, осевшие в Брабанте, вовремя поддержали Вильгельма Оранского, а
спустя полвека, получив особые льготы, перебрались на Кубу. Формально раввин
считался главой торгового дома этой огромной, богатой и удачливой семьи, но
на самом деле предпочитал ни во что не вмешиваться, а провести отведенные
ему годы в бейт-мидраше над книгами.
Именно годы, — повторил Акива, — я не оговорился. Старшие дети в
семье, наследники рода, умирали очень рано, самому везучему удалось
перевалить за тридцать два года. Раввина, о котором я веду рассказ, звали
Овадия, он женился, по обычаю своего рода, очень рано и к тридцати годам уже
готовил к замужеству старшую дочь. Дальнейшее, — тут Акива остановился
и достал из сумочки небольшую тетрадь в толстом переплёте из потрескавшейся
коричневой кожи, — пусть расскажет сам раввин. В молодые годы мне
довелось работать в Гаванском архиве и, перебирая бесконечные папки с
документами, я наткнулся на подшивку
еврейских древностей
. Так было
написано на коробке, в которой хранились всякого рода бумаги, относящиеся к
еврейскому населению Кубы. Среди них я обнаружил письмо раввина Овадии. Я
переписал его и снабдил объяснениями. Тогда мне казалось очень важным
опубликовать этот документ, но в те времена такой шаг был довольно опасным,
а когда времена изменились, мой интерес угас — и письмо так и осталось в
старой записной книжке. Вы, — Акива обвел глазами столпившихся вокруг
стола прихожан, — его первые слушатели.
Он сосредоточенно полистал тетрадь, разыскивая нужную страницу, поправил
очки и принялся читать негромким, чуть скрипучим голосом:
Слуге Всевышнего, другу моей души, наставнику и гаону рабби Шабтаю ибн-
Атару, раввину Галапагосских островов.
Прежде всего, я хотел бы узнать о здоровье достопочтимого раввина, и лишь
после этого просить разрешения вручить ему вселяющий трепет рассказ, о
котором я прошу не сообщать никому на свете. Спрячьте это письмо подальше от
людских глаз, но лучше всего, закончив, искромсайте его так, чтобы ни одна
человеческая душа не смогла его увидеть.
Волосы мои побелели, лицо обращено к востоку, а душу наполняет южный ветер.
Коридор подходит к концу, уже видна гостеприимно распахнутая дверь во
дворец. Смерть появилась в моем окне, и пришло время поведать об истории,
случившейся в те далекие дни, когда жизнь, казалось, была завершена.
Все мои предки на протяжении нескольких столетий умирали, едва достигнув
порога тридцатилетия. Откуда пришло к нам это проклятие сынов Эли, никто не
знает. Я родился в первый день месяца нисан, когда луна в полном ущербе, и,
видимо, поэтому постоянно ощущал смутное томление, неутоленную жажду. Именно
эта жажда заставила просидеть, не разгибаясь, над книгами более двадцати лет
и сделала меня тем, кем сделала.
Ко дню своего тридцатилетия я прибыл, словно Машиах, на белом осле,
завершив, насколько это возможно, все свои земные дела. Осталось лишь одно:
выбрать из двух кандидатов наиболее достойного жениха для моей старшей
дочери. Ей исполнилось пятнадцать, и спустя год она должна была стоять под
хупой. Помолвку я хотел сделать лично, успев до того срока, когда угомонится
звук мельницы.
Оба жениха учились у меня в ешиве, оба были достойными молодыми людьми,
выделяясь из всех прочих утонченностью души и способностями к постижению
Закона. Первый принадлежал к известной на Кубе семье земельных арендаторов,
второй, превосходивший его памятью и способностью к быстрому схватыванию
материала, происходил из португальских прозелитов, бежавших на Кубу, чтобы
принять на себя ярмо заповедей.
Впрочем, про обоих я мог засвидетельствовать, что они подобны выбеленной
известью яме: каждый мог составить счастье моей дочери, и оба одинаково были
близки ее сердцу.
Однако мое предпочтение склонялось к первому из кандидатов. Не потому, что
во мне существует предубеждение против собирателей колосков, хотя в нашей
семье очень тщательно относились к чистоте родословной, а потому лишь, что
потомок португальцев казался мне чуть грубее.
Размышляя об этом, я отправился спать в ночь моего тридцатилетия и вдруг
провалился в необычайно глубокий сон. Во сне ко мне явился величественный
человек с утонченными чертами лица и длинной бородой.
— Что с тобой будет, Овадия? — вопрошал он, укоризненно покачивая
головой. — Чем все это кончится...
Я проснулся, обеспокоенный, но, полежав немного, снова заснул. И вновь
передо мной явился незнакомец. На сей раз он действовал более решительно.
Схватив меня за руку, он почти кричал:
— Почему ты спишь? Почему не взвываешь к помощи Небес?
Я вскочил с постели весь в поту и долго не мог успокоиться. Только через
час, разобрав страницу Талмуда и отвлекшись от сновидения, мне удалось
прийти в себя. Осторожно улегшись в постель, я прикрыл глаза.
Незнакомец возник сразу после того, как опустились веки. Рядом с ним стояли
два спутника, и хоть выглядели они весьма сурово, но говорили спокойно и
вразумительно.
— Это не сон, — сказал один из них. — Это истинное видение.
— Ты не должен бояться, — добавил второй. — Мы не причиним
тебе зла. Наоборот, мы хотим тебе помочь.
— Посмотри на меня, Овадия, — произнес незнакомец. — Посмотри
внимательно.
Я посмотрел и вдруг понял, что передо мной основатель нашего рода. Как и
откуда пришло ко мне это понимание — не знаю, ведь его портрет не
сохранился. Видимо, когда человек падает в яму, с Небес протягивают ему
помощь, открывая закрытое.
— Ты пришел, чтобы возвестить о моей смерти? — спросил я,
содрогаясь от ужаса.
— Нет, — покачал головой предок, — хоть она и близка. Но ты
можешь ее избежать.
— Как, скажи, как!
— Я не могу открыть тебе всего. Будущий мир и ваш разделены преградой,
и не в моих силах разрушить стену. Я могу только намекнуть —
Баба Кама
.
—
Баба Кама
?
— Да,
Баба Кама
. Постарайся понять, о чем идет речь. Уже много лет я
прихожу во сне к моим потомкам, но ни один из них не смог догадаться. В этом
истинная причина их ранней смерти. Подумай, подумай хорошенько!
Тут я набрался смелости и попросил его, чтобы он мне всё разъяснил. По-
видимому, я сказал это громче, чем собирался, и внезапно проснувшись,
обнаружил, что и эта встреча происходила во сне.
Спать я уже не мог. Всю следующую неделю я провел, словно в Судный день, не
выходя из синагоги. Мне уже не раз приходилось учить
Баба Кама
, но тут я
окунулся в трактат до верхушек волос. Рамбам, Рашбам, рабейну Там, Риф, Рош,
Райвед крутились перед моими глазами даже в коротких промежутках сна. К
следующей субботе я выучил трактат почти наизусть, но ни на йоту не
продвинулся в понимании того, о чем намекал мой предок.
Субботнюю молитву я проплакал, накрывшись с головой таллитом, так, чтобы
окружающие не видели моих слез. Когда все разошлись по домам на кидуш, я
снова открыл
Баба Кама
, но через несколько минут заснул, сморенный
недельным постом и бессонницей.
И тут мне снова открылся мой предок, на этот раз облаченный в белые одеяния.
Я был очень взволнован и пристально вглядывался в его величественное и
суровое лицо. Он приблизился и сказал, что слезы, столь щедро пролитые мной
во время молитвы, смягчили Высшее Милосердие и он послан, чтобы объяснить
мне, как можно отменить вынесенный приговор.
— Ищи в старых книгах, — сказал он, пристально глядя на меня. — Ищи в старых книгах.
Открыв глаза, я долго размышлял, о каких старых книгах могла идти речь. У
нас в семье сохранились манускрипты, вывезенные из Испании, но я еще в
детстве прочитал их по несколько раз. Трактата
Баба Кама
среди них не
было.
После окончания субботы я тщательно перебрал всю библиотеку, но, кроме уже
знакомых мне книг, ничего не обнаружил. О чем же хотел сказать мой предок,
какую загадку мне предстоит разрешить?
Я не мог ни есть, ни спать, ни заниматься учебой.
Старые книги, старые
книги
, — вертелось в моей голове. Пятикнижие, Талмуд, раввинские
респонсы вполне соответствовали этому определению. Сбитый с толку и
раздосадованный, я отправился спать.
Предок поджидал меня сразу за порогом сна. Его лицо излучало свет, и он снова был одет во всё белое.
— Сколько времени ты будешь обременять меня своей судьбой?! —
сердито спросил он.
Я хотел объяснить ему, что не представляю, в чем дело, но не смог, а
заплакал. Слезы текли из моих глаз обильно и долго, и все это время предок
молчал, сурово глядя на меня. Наконец мне удалось выдавить несколько жалких
слов объяснения, и от них я зарыдал так сильно, что проснулся.
Не знаю, почему, но мне показалось, будто решение загадки совсем близко. Я
вскочил с постели, вымыл руки и поспешил в библиотеку. Подойдя к громадному
книжному шкафу, я остановился, словно Моше перед кустом. Догадка осенила
меня внезапно, точно вложенная кем-то извне.
Дела нашего торгового дома велись очень тщательно. Это была традиция,
подкрепленная Законом. Все доходы и расходы скрупулезно вносились в
гроссбухи, в конце каждой страницы вписывался отчет, а сами страницы были
пронумерованы и сшиты так, чтобы нельзя было ни вытащить, ни переменить.
Иногда я перелистывал эти гроссбухи, дивясь на разные почерки разных людей,
ведших записи на протяжении многих десятков лет. В мои обязанности главы
торгового дома входила тщательная еженедельная инспекция этих записей, но я
полностью полагался на управляющего и переложил на него и эту заботу.
Стоя перед шкафом, я вдруг сообразил, что гроссбухи тоже называются книгами
и имеют непосредственное отношение к
Баба Кама
. Едва дождавшись утра, я
поспешил в контору. Управляющий был весьма удивлен моим ранним приходом. Еще
больше удивила его просьба показать гроссбухи.
Распахнув двери старинного шкафа, в котором хранились отчеты за многие
десятилетия, я дрожащими руками вытащил самую первую книгу. Начиналась она
еще в Испании, и каждую страницу завершала подпись основателя нашего рода.
Как видно, предыдущие книги он не смог или не сумел вывезти.
Я уселся за стол, раскрыл гроссбух и принялся за изучение, исследуя каждую
запись с таким тщанием, словно передо мной лежал
Хошен Мишпат
. Страницы
были мелко испещрены записями о разного рода финансовых операциях.
Разобраться, кто, кому, сколько и на каких условиях продал, купил или
ссудил, было невозможно, я совершенно не представлял, о каких товарах и
сделках идет речь. Но меня это не смущало, где-то в глубине души царила
абсолютная уверенность, что я сразу узнаю искомое.
Спустя полчаса я обнаружил отметку о ссуде, полученной моим предком от
португальского богача. В отличие от всех других записей, сумма была обведена
красными чернилами. Я принялся перелистывать книгу, но нигде не обнаружил
ничего похожего. Красные чернила больше не появлялись. Следовательно,
подумал я, они должны что-то означать.
В каком случае, — продолжал я размышлять, — выделяют запись о
ссуде? Только в одном — если ее забыли или не смогли вернуть
.
Обнаружить это было легче легкого. Я пролистал все гроссбухи на пятьдесят
лет вперед и нигде не обнаружил записи о возврате долга португальцу. Значит,
мы остались должны. Но сколько сегодня придется заплатить мне, прямому
наследнику должника, если удастся отыскать потомков богача?
Перечитав условия, я ужаснулся. За минувшие столетия сравнительно небольшая
сумма превратилась в целое состояние. Ее возврат не разорит наш торговый
дом, но сильно пошатнет его устойчивость. Да и кому возвращать, где отыскать
наследников португальского богатея? Сколько лет прошло, сколько войн
пронеслось над Португалией!
Эти мысли не оставляли меня до вечера. Укладываясь в постель, я точно знал,
что предок уже поджидает меня за смутной границей сна. И не ошибся! Вид его
был суров: брови насуплены, кожа над переносицей собралась в морщины.
— И ты еще медлишь? — вскричал он, завидев меня. — Ты
раздумываешь? Немедленно просыпайся и рассылай посланцев во все концы
Португалии!
— Может быть, — робко попросил я, — стоит подождать до
рассвета. Нехорошо будить людей в столь неурочное время.
— Корабль на Лиссабон отплывет из Гаваны в шесть часов утра. Следующий
придет только через месяц. И, кроме того, — он слегка смягчил голос и
посмотрел на меня с нескрываемой гордостью, — ты должен был умереть
этой ночью. Твоя проницательность отсрочила приговор: тебе подарили полгода.
Если долг не будет возвращен, приговор вступит в силу, и всё пойдет по
заведенному кругу. Другой мой потомок, способный разгадать тайну, родится
только через тридцать шесть лет.
Так я и поступил. Все дела, в том числе и свадьбу дочери, я отложил до
завершения вопроса. Спустя три месяца посланцы вернулись. Трое — с пустыми
руками, двое — с обрывками сведений, а один — с радостной вестью: потомки
давно разорившихся португальских богачей двадцать лет назад переселились на
Кубу.
Дальнейшие поиски не составили трудов, и, к своему величайшему изумлению, я
узнал, что один из женихов моей дочери — сын португальских прозелитов — и
есть тот, кому необходимо вручить долг.
В первый же день после свадьбы я отвел зятя в свой кабинет и без лишних слов
вручил ему сумму, в точности соответствующую величине долга. Молодой муж,
удивленный и обрадованный столь щедрым приданым, не знал, как благодарить, а
я помалкивал, не желая до поры до времени придавать гласности эту
удивительную историю.
Предка своего я больше не видел, очевидно, мои действия оказались
правильными, и порукой тому тот преклонный возраст, до которого я дожил
благодаря помощи Всевышнего.
Воздух Кубы напоен суевериями, возможно, виной тому сама почва, пропитанная
тысячелетним идолопоклонством туземных племен. Даже в еврейской среде
постоянно крутятся нелепые россказни о духах, нечистой силе, бесах, демонах
и прочей ерунде. Поэтому я так и не решился обнародовать событие, о котором
рассказываю вам, спустя столько лет.
Жернова моей мельницы затихают, Всевышний благословил меня, словно Авраама,
отца нашего, доброй старостью, и близок день, когда я предстану перед Судом
праведным. Будущее меня страшит, беспрестанные сомнения терзают мою душу:
был ли я достаточно усерден в изучении Закона и выполнении заповедей? Прошу
вас, молитесь о моей доле в будущем мире, потому что Б-г благосклонен к
вашим молитвам.
Ваш друг, преданный вам душой и сердцем, в слезах пишущий эти строки.
Акива захлопнул тетрадь. Несколько секунд в комнате висело молчание, затем
реб Вульф прокашлялся и негромко объявил:
— Чувство реальности подсказывает мне, что наступило время молитвы.
Все шумно поднялись, затопали и столпились у дверей, учтиво пропуская друг
друга.
В главном зале уже включили верхний свет. Огромная люстра сверкала и
переливалась тысячами острых, перламутровых лучиков. И так хорошо, так
радостно было открывать книгу, привычно отыскивая нужную страницу, громко
отвечать
Омейн
, низко кланяться, ощущая всем телом свое живое, крепкое
присутствие на благословенной и доброй земле, что молитву того вечера тотчас
подхватили ангелы и немедленно вплели в сияющую корону Всевышнего.
ПУЛЬСА ДЕ-НУРА
В конце длинного летнего дня, когда солнце исчезает за плоской крышей
автобусной станции, небо над Реховотом становится апельсинового цвета.
Стихает базар, продавцы запирают свои лавки, щедро оставляя нераспроданный
товар второго сорта перед дверьми. Солидные покупатели постепенно покидают
рынок, один за другим смолкают вентиляторы, с самого утра разгонявшие
влажный, жирный воздух. Наступившая тишина оглушает, сторож, дав нищим
возможность набить свои корзинки, запирает ворота. Скрежет сдвигаемых
створок кажется немыслимым, точно фальшивая нота у Менухина.
И всё это великолепие цветов, плотный вал запахов и ниспадающая рапсодия
звуков расшибаются о толстые стены и тонированные стекла синагоги
Ноам
алихот
. Похоже, будто прихожане, собравшиеся для молитвы, живут своей,
отгороженной от мира жизнью. Уже давно никто не выбегает смотреть, как низко
опустилось солнце и можно ли еще молиться
минху
— дневную молитву. И
появление трех первых звезд, осторожно шевелящихся на темнеющем оранжевом
небосводе, тоже перестало интересовать прихожан. Точное время начала и конца
молитв, наступления субботы и окончания праздников давно исчислено раввинами
и напечатано крупными цифрами в специальных календарях. Жизнь в синагоге
движется не по закатам или полнолуниям, а в строгом соответствии с
раввинскими предписаниями. Горожане шутят, будто если погаснет солнце или не
взойдет на небосклоне луна, порядок литургии в
Ноам алихот
останется без
малейших изменений.
Но вот закончилась вечерняя молитва, ночь повисла над опустевшим рынком и
замершей синагогой. Только в комнате старосты горит свет: за круглым столом
сидят трое членов совета. И дел вроде никаких не осталось — всё давно
обсудили, рассмотрели, распределили обязанности. Да и какие такие дела могут
быть в маленькой синагоге, для чего нужно каждый вечер на целый час
оставаться после молитвы?
Возможно, герои нашего повествования сами не подозревают, какая сила сводит
их вместе, а может быть, они давно уяснили причину и с радостью подчиняются
ее давлению. Ведь нет на свете более удивительных и сладостных уз, чем
приязнь и симпатия.
Когда смолкли звуки шагов последнего из прихожан, Нисим открыл сумку и
достал из нее утреннюю газету. Староста реб Вульф, следуя указаниям
покойного рава Штарка, категорически запретил вносить на территорию синагоги
любой вид печатной продукции, кроме Святого Писания и книг комментаторов. Но
в своем кругу, без посторонних глаз, он вел себя более снисходительно.
— Полюбуйтесь! — воскликнул Нисим, тыча пальцем в крупную
фотографию на первой полосе. — Группа раввинов, собравшись прошлой
ночью на кладбище каббалистов в Цфате, совершила Пульса де-нура — обряд
древнего каббалистического проклятия. Объектом проклятия стал не кто иной,
как глава правительства.
— Чушь, — презрительно скривил губы реб Вульф. — Нет такого
понятия:
древнее каббалистическое проклятие
. У нас принято благословлять
людей, а не проклинать.
— А Шабтай Цви? — воскликнул Нисим. — Ты же сам рассказывал о
проклятии графу Липинскому.
Действительно, недели три назад, на одной из вечерних посиделок, реб Вульф
припомнил историю, услышанную им много лет назад от рава Штарка.
К середине 1665 года большинство раввинов признало Шабтая Цви Мессией. Во
многих общинах отменили траурный пост 9 аба и вместо него устроили
праздничный день с благословением на вино и двумя торжественными трапезами.
И только знаменитый раввин Львова Давид бен Шмуэль, осторожный и
основательный, как и его книги, медлил с решением. Во Львове пост прошел,
как и во все годы, а в начале 1666 года раввин отправил в Измир, где
проживал Шабтай Цви, доверенного посланца.
Когда тот вернулся, Давид бен Шмуэль долго беседовал с ним в своем кабинете.
— Я слово в слово передал господину Цви ваше послание, — сказал
посланник. — Когда он услышал о несчастьях, чинимых львовской общине
бесчестным графом Ольгердом Липинским, тут же наклонился, вырвал из земли
пучок травинок, прошептал что-то и пустил травинки по ветру.
— С графом я покончил, — сказал господин Цви. — Возвращайся
во Львов и передай тому, кто тебя послал, что медлительность не пристала
столь знаменитому мудрецу.
— Как вы знаете, граф умер два месяца назад, — продолжил
посланец. — Я проверил даты — смерть настигла негодяя именно в тот
день, когда господин Цви произнес свое проклятие.
— Он шарлатан! — воскликнул Давид бен Шму— эль. — Мессия
будет убивать словом. Если Шабтаю Цви понадобились дополнительные действия —
значит, он просто колдун.
Раввин отпустил посланца и тут же написал свое знаменитое письмо, с которого
начался закат Шабтая Цви.
— Причем тут Шабтай Цви! — реб Вульф скривился, точно от горького
лекарства. Само имя отступника подняло в нем волну отвращения. — Как ты
можешь учить из нечистого о чистом?
— Хорошо, — согласился Нисим, но тут же перешел в новую
атаку. — А Хафец Хаим и Троцкий?
Всё тот же реб Вульф рассказывал от имени рава Штарка, будто в начале
двадцатых годов Хафец Хаим собрал в свой синагоге десять раввинов, достал
свиток Торы и отлучил Троцкого.
— За что рав его отлучил? — спросили ученики, — и если отлучил, то почему так поздно?
— Душа Троцкого спустилась в мир, — ответил Хафец Хаим, —
чтоб стать Мессией. Для этого Всевышний наградил ее особыми силами и особым
талантом. До какого-то момента была возможность обратить эти силы к добру.
Сейчас точка, после которой возвращение невозможно, уже пройдена.
Отлучение возымело действие; сразу после него звезда Троцкого покатилась к
закату.
— Пусть твои уши услышат, что произносят ус— та! — возразил реб
Вульф. — Ты перепутал отлучение с проклятием.
— Да какая разница, как оно называется, но если в результате человека
бьют ледорубом по голове, то, по мне, это одно и то же! — не унимался
Нисим.
— Проклятие, — степенно принялся разъяснять реб Вульф, — это
когда на цветок выливают стакан серной кислоты. А отлучение — это когда его
перестают поливать водой, отлучают от источника жизни. Результат похож, но
пути совсем разные. За исключением того, что проклятие действует наподобие
бумеранга: оно всегда возвращается. Поэтому раввины, люди, в отличие от прощелыг-
газетчиков, знающие, как работает механизм проклятия, никогда не станут
заниматься такого рода действиями.
— Я слышал от стариков на Кубе, — вмешался Акива, — будто бы
в каждом дне есть одно мгновение, когда любое произнесенное проклятие
сбывается без всяких последствий для проклинающего. И якобы пророк Билъам
умел вычислять такую минуту.
— Так почему он не смог проклясть народ Изра— иля? — удивился
Нисим.
— Написано в старых книгах, — произнес реб Вульф, — будто
Всевышний, благословенно Его имя, в те дни отменил это мгновение. Потому-то
у Билъама и не вышло. До того выходило, а тут вдруг перестало получаться.
Потом, когда Билъама убили, вернул мгновение на свое место.
— Слова — вообще опасная штука, — вздохнул реб Вульф. — Ох,
как осторожно надо с ними обращаться.
— Да, — подтвердил Нисим, — недаром гиганты Ренессанса
определили нашу жизнь как
слова, слова, слова...
Реб Вульф вдруг приподнял указательный палец и приложил его к губам.
— Тс-с-с! Мне кажется, я слышал его!
В комнате воцарилось напряженное молчание. Нисим тихонько встал с места, на
цыпочках подошел к полуоткрытой двери и распахнул ее настежь. Прошло
несколько минут.
— Наверное, показалось, — вполголоса, не решаясь разбить
установившееся безмолвие, произнес реб Вульф.
— Показалось, — подтвердил Нисим, возвращаясь на свое место. Он
глубоко вздохнул и, словно в холодную воду, прыгнул в рассказ.
— Неподалеку от моей
басты
торгуют два брата-зеленщика — Эли и Леви.
Тихие, спокойные люди, дела свои ведут скромно, не гонятся за большой
прибылью. Я наблюдаю за ними уже много лет и ни разу не слышал криков возле
прилавка, не замечал рассерженных покупателей. Старший, Эли, давно женат, а
младший всё искал себе пару. С кем только его ни знакомили, жених-то он
завидный, недурен собой и с хорошим доходом, а всё не шло.
— Мой брат — человек особенный, — говорил про него Эли, — и
жена ему нужна тоже особенная.
В конце концов приглянулась ему девушка. Родом из Турции, приехала после
школы одна, без родителей. Прошла армию, закончила курсы по маркетингу и
устроилась в торговом центре Реховота. Объявления по внутреннему радио
центра слыхали? Так вот, это она.
— Знаю я этих братьев, — сказал Акива. — Пер
...Закладка в соц.сетях
