Жанр: Любовные романы
На диете
...ь себя не вполне комфортно.
Слонявшиеся в переулках мрачноватые детские стайки (или детские банды — это
вопрос терминологии) считали чужаков в элитных прикидах своей законной
добычей. Одна такая банда однажды сбила с ног мою растерявшуюся бабушку,
которой не хватило резвости отскочить в сторону. Бабуля налетела бедром на
фонарный столб, кость треснула, как сухая травинка, а подхваченное в
больнице воспаление легких оставило меня сиротой. Мне было шестнадцать.
Совсем рядом на перила сел голубь, клацнув лапами о металл. Я очнулась и
глянула на часы: пять минут до назначенного времени. Глубокий вдох. Пора,
Барбара.
Хмурый охранник у входа вежливо предложил мне отметиться в журнале
посещений. Позвольте вашу подпись, миссис Неизвестно Кто. Он долго
дозванивался до Кэмерона, уточняя мою личность, и наконец допустил до лифта.
На третьем этаже меня сразу же перехватила секретарша и указала на диван в
холле: подождите, мол, там. Уже на полпути до меня дошло, что диван слишком
глубокий. Никак не воспитаю в себе бабушкину привычку сразу подыскивать
прочный высокий стул с жесткой спинкой. Само по себе пристрастие к подобной
мебели уже не представляло для меня загадки. Перевалив за семьдесят кило, я
постигла все преимущества сидений, из которых можно выбраться самостоятельно
и с достоинством. И хотя я невыносимо страдала на шатких каблуках, но
предпочла погибнуть стоя, чем на глазах у Кэмерона барахтаться на скользкой
обивке.
К счастью, он примчался почти сразу же, тепло обнял, потащил по какому-то
новому, незнакомому коридору.
— Добро пожаловать домой!
Длинный зал отдела новостей выглядел чужим и в то же время до слез родным.
Вместо дубовых столов и расшатанных стульев повсюду были легкие
металлические конструкции, хотя и расставленные в прежнем хаотическом
беспорядке и тесноте. Я походя пробежалась пальцами по краю зеркально-
гладкой столешницы.
— Никаких тебе заноз. И ящики, наверное, уже не заклиниваются наглухо,
разбухнув от сырости.
— Не забыла еще? — Кэмерон подмигнул через плечо. — Вот
послушаю тебя и начну жалеть о добрых старых временах.
Что до меня, я уже жалела. Чем дальше, тем сильнее все казалось близким и
чужим одновременно. Прежде над столами клубилось густое сизое облако
сигаретного дыма. Теперь — ни дымка, ни запаха.
— Твои сотрудники поголовно бросили курить или удалось наладить вентиляцию? — изумилась я.
— И то и другое.
Но более всего поражала тишина. От края и до края огромного зала, преданно
помаргивая курсорами, разливалось море компьютерных экранов. Единственная
печатная машинка — допотопный Ройял — тускло чернела на особой подставке
возле окна, да и та была выпотрошена и служила оригинальным кашпо для плюща.
Памятные мне пронзительные вопли телефонных звонков сменились вкрадчивыми,
мелодичными трелями. Среди всего этого технического великолепия мелькнула
пара знакомых лиц, но в массе своей сотрудники оказались новыми и удручающе
молодыми. Среди них я чувствовала себя никчемной старой корягой.
— Уверен, это место ты помнишь.
И Кэмерон распахнул передо мной дверь кабинета, отделенного от зала
стеклянной стеной. Я охнула и застыла в проходе — он застал меня врасплох. В
моей памяти кабинет главного редактора все еще принадлежал отцу. Я все еще
представляла на стене за редакторским креслом множество его фотографий —
отец с президентами США, отец с киношными и спортивными звездами, с нашими и
иностранными политиками и бизнесменами, знаменитыми аферистами и
заслуженными копами. А еще письма от знаменитостей — Нельсон Элгрен и Сол
Беллоу написали ему лично, а два автографа — Уолта Уитмена и Карла
Сэндберга — он купил.
После его смерти я благоговейно уложила все эти сокровища в коробки и увезла
домой. Так они и лежали, нераспакованные, в подвально кладовке. Фотографии
отца я могла помыслить лишь в одном-единственном месте — на стене его
кабинета. Там они для меня и оставались. Но настоящая стена, которую я
пожирала сейчас глазами, хранила мгновения уже из жизни Кэмерона. Пробираясь
через отдел новостей, я еще могла тешиться иллюзией, что былое живо.
Оказалось, я лишь подглядывала за ним в щелочку. Теперь дверь в мое прошлое
с безнадежным грохотом захлопнулась.
— Вот, подарок тебе принесла.
Я растянула губы в легкомысленной улыбке и небрежно кинула кейс на чистый и
строгий редакторский стол. Замки щелкнули слишком резко. Совладав с
трясущимися руками, аккуратно извлекла из кейса плотный конверт со статьями.
Спокойней, Барбара. Даже Кэмерону незачем знать, что каждая страница щедро
удобрена твоим потом, что любое слово легло на лист и сцепилось с другими
словами после сотен правок. Пусть никто и не подозревает об этой
добровольной пытке по восемь часов в день — даже больше, если учесть
изматывающую предрассветную бессонницу. Я утешалась надеждой, что ежедневные
тренировки в подобном режиме укрепят мою журналистскую жилку и дальше дело
пойдет быстрее, но на легкие победы уже не рассчитывала.
Кэмерон уселся в кресло и деловито открыл конверт.
— Присаживайся.
— Ты собрался читать прямо сейчас?
Он понимающе взглянул на меня, помедлил, взвешивая на ладони жалкую стопку
бумаги:
— Барбара, это же не Война и мир. Потерпи десять минут. И не дергайся
так, выпей кофе.
— Кто у вас тут занимается связями с общественностью? Передам ему кое-
какие материалы о кампании Фрэнклина.
— Второй ряд, дальний стол. Звать Спирз.
Достав из кейса папку с бумагами Фрэнклина, я вышла из кабинета. Дурнота
разыгралась не на шутку. В желудке что-то билось и клокотало, словно я
наглоталась живых жуков и теперь они скреблись внутри, пытаясь вскарабкаться
по стенкам пищевода.
Какой злобный дух насвистел мне в ухо, будто после семнадцатилетнего
перерыва я еще способна что-то написать? Редактирование школьных стенгазет и
горстка заметок — вот и вся моя журналистика. Колонка Спросите Барбару?
Так это чистой воды викторина. Игра в вопрос-ответ, требующая одного —
элементарного поиска информации.
А Сидни Крайгер — перебежчик, которого я дерзнула заменить, —
всматривался в мир проницательным и ироничным взглядом, пропускал его через
себя, объяснял и высмеивал. Каждый день! Он выдавал блистательные тексты
даже по выходным. Я просто-напросто рехнулась.
Спирз оказался очаровательным длинноногим созданием по имени Соня с огненной
шевелюрой и личиком энергичной куклы Барби. Многолетние наблюдения и
математический дар позволили нам с Сарой-Джейн вывести формулу для расчета
интеллектуального коэффициента таких вот Сонь. Формула выглядела просто и
изящно: ИК = вес (в килограммах) — рост (в дециметрах) + возраст. Сонины 49
кило, метр восемьдесят три и 21 год обеспечивали ей сомнительное достижение
в 52 балла. Для сравнения: мой ИК уже сейчас равняется девяноста четырем и
обещает расти вместе с годами и жировыми складками. Наша формула не была
идеальной, но, как правило, попадала в самое яблочко. Поэтому, навскидку
произведя расчет Сони Спирз, я приклеила на лицо радужную улыбку и запаслась
терпением. Говорить придется предельно медленно и отчетливо, подбирая самые
доходчивые слова.
— Привет. Я...
— Дочь Кейси Марлоу! Кэмерон упомянул, что ждет вас сегодня, так что я
сразу догадалась: это вы.
Я едва не поперхнулась первым из заготовленных коротких предложений.
Проворно выпорхнув из-за компьютера, она улыбнулась мне сверху вниз и
протянула руку. Маникюр у нее оказался отменный, ладонь крепкая, сухая и
прохладная. Меня кольнула неловкость за собственную невротическую лапу —
горячую, потную.
— Как я рада познакомиться с вами, — приветливо тараторила Соня,
усадив меня к столу. — Ваш отец здесь настоящая легенда. Любой новичок
прежде всего узнает, кто такой Кейси Марлоу, а уж потом все остальное. У
стариков не переводятся потрясающие истории о нем, но мне пока что не все
их позволено слушать. — Она непринужденно сыпала словами и выглядела
абсолютно искренней. — Клянусь, я как-нибудь нашпигую жучками
соседний бар, где все они толкутся, и уж тогда наслушаюсь баллад без купюр.
И я безумно счастлива, что вы согласились взяться за колонку Сидни.
Она смолкла ровно на столько, чтобы прикурить сигарету. В стерильном воздухе
обновленного отдела новостей потянуло родным дымком. Я проследила
направление дыма и переместилась вместе со стулом так, чтобы тянуло на меня.
— Я пока не...
— Да это же не человек, а прыщ на заднице! Непогрешимый, видите ли, пророк-
обличитель. Однажды кто-то из наших сочинил воззвание к известному
скульптору — не увековечит ли тот откровения Сидни золотыми буквами на белом
мраморе. Ну и взбесился же он! Словом, если бы не вы, Кэмерон до сих пор
колотил бы лапками, как перевернутый на спину жук.
— Я всего лишь одна из... Но Соня, оглушив меня характеристикой
блистательного Сидни, продолжала горячиться:
— Да, я забегаю вперед. Но он вправду ужасно хочет, чтобы вы вернулись.
Ужасно! Я слепила ему пару статей — проклятье, не я одна, мы все
пытались, — да вышла заминка. Какой темы ни коснусь, она тут же
начинает отдавать политикой.
— Кстати, о политике, — моментально среагировала я. — Раз уж
я здесь, хочу разгрузить почту и самолично передать вам вот эти бумаги.
Я подсунула Соне материалы Фрэнклина (должна заметить, именно он настоял на
таком способе доставки). Она курила, по диагонали пробегая страницы.
Новейшая супервентиляция Кэмерона пожирала дым прежде, чем я успевала
приобщиться благодати. Дождавшись от Сони особенно глубокой затяжки, я
изготовилась, подалась к ней и все-таки заглотнула капельку никотина.
Девушка резко раздавила в пепельнице высосанный до фильтра окурок и кинула
бумаги на стол. Что-то в ее нежном фарфоровом лице неуловимо изменилось,
стало жестче и официальнее.
— Разумеется, я освещаю деятельность вашего супруга. Недавно довелось
свести и личное знакомство. Недели три назад он устраивал прием в своей штаб-
квартире. — Она смущенно запнулась. — Стыдно признаться, но не
припомню, чтобы видела вас там.
— В тот вечер у меня возникли неотложные дела, — с апломбом
заявила я, гадая про себя, о каком именно числе может идти речь. Фрэнклин не
счел нужным сообщить мне. Хотя какая разница? Из вечера в вечер мои
неотложные дела не менялись. Скорее всего, у меня было пылкое свидание с
позавчерашней пиццей.
— Ваш супруг... э-э... неординарная, масштабная личность. — На сей
раз Соня тщательно подбирала слова. — Жить с таким — миссия особая и
далеко не простая. Я проговорила с ним всего несколько минут и то была
буквально сметена его напором.
Ладно, несколько минут — еще не интрижка. Странные мысли, Барбара. —Эта его главная пиарщица кажется настоящей тигрицей.
Я соорудила понимающее лицо и поспешно закивала.
— Как ее зовут? — добила меня Соня.
— Все пиарщицы похожи друг на друга, как близнецы. Вам не кажется?
И под дулом пистолета я не смогла бы вывернуться ловчее. Заслуженной
наградой послужил звонкий, заразительный хохот журналистки. Соня Спирз
начинала мне нравиться. Еще немного, и я прощу ей даже длинные ноги, красоту
и энергичность.
Перевалив через критическую точку, беседа устремилась в более безопасное
русло. Соня выразила убежденность, что мой неординарный, масштабный муж
без ума от моего возвращения в газету. Я подавила горький смешок. На самом
деле Фрэнклин так разорялся, что чуть из штанов не выпрыгнул. Какого черта я
не пошла разливать суп в благотворительную столовую или в отделение для
лежачих больных? Как посмела пренебречь шансом помелькать у всех на виду и
завоевать для него несколько лишних голосов? Впрочем, он без колебаний
попытался обернуть себе на пользу мои завязки в газете.
Надо ли объяснять, что я не стала распространяться об этом перед Соней? Мы
простились, и я отбыла, заручившись ее обещанием воспользоваться
предложенными материалами, если представится такая возможность.
Кэмерона я в офисе не обнаружила. Зато там сидел Мак, поглощенный спортивным
разделом сегодняшнего номера. Хороший костюм вместо привычных мятых тряпок,
в которых он совершал моционы по нашему кварталу. Мак явно постригся у
дорогого мастера — из тех, кто не старается окультурить облик, а просто
стрижет. Заметная перемена за ту пару недель, что мы не виделись. И все же в
нем сквозила некая первобытная свобода, пусть даже обузданная и загнанная
под хрупкую скорлупку цивилизованности. Слишком мощная фигура, слишком много
вкрадчивой силы в каждом движении...
— А, это вы, фантом из тумана. Вовремя. Большое жюри предъявило
обвинение придуркам, с которыми я так несчастливо столкнулся. Вот думаю
отметить это дело, так что присоединяйтесь.
— По-моему, это был грузовик.
— Грузовик, разумеется. За рулем которого сидел настоящий ас. Кое-кому
пришлось не по нраву, что я расследовал смерть моего друга.
— Вы морочите мне голову.
— Чушь. Предлагаю сделку — вы идете со мной на ланч, а я вам все
рассказываю.
— Нет, не могу. Должна кое-что обсудить с Кэмероном.
— Ваши статьи?
Я подавила стон.
— И много уже народу знает об этом?
— Давайте посчитаем. Он зачитывал куски мне, одному лифтеру, трем
уборщицам, курьеру из службы доставки горячих обедов и... да, точно,
абсолютно каждому, кого удалось изловить. И кстати, впервые после
вероломства Сидни Крайгера улыбался.
Сукин ты сын, Кэмерон, выволок меня на посмешище. Я давно отвыкла от
непринужденности, царящей в отделе новостей, где все друг другу братья и
ничего не удается скрыть. Одно хорошо: похоже, Кэмерон нашел статьи
терпимыми.
— Вы удивлены?
— Дело в том... Эта писанина — если честно, я и не надеялась, что она
на что-то сгодится Кэмерону. Я слишком давно оставила журналистику...
Мак недоверчиво прищурился, разглядывая меня.
— Так, значит, Кэмерон считает, что я на что-то еще гожусь?..
— При чем тут Кэмерон?
Ясчитаю, что
годитесь. — Он запнулся. — Я залез в архив, понабрал ксерокопий
всех ваших статей...
Я закашлялась.
— Знаете, Кэмерон малый хоть куда, но по вечерам у него скучновато. А
до дискотек я пока не дозрел. Вот меня и осенило — посмотрим, какой вы были,
пока не превратились в королеву домоводства. Засыпал и просыпался с вашими
статьями. Некоторые образчики Спросите Барбару, конечно, тошнотворны, но в
целом просто здорово. Разве что слегка отстает от жизни...
Мак выдвинул негнущуюся ногу и рывком встал, опираясь на толстую палку. Явно
идет на поправку, уже избавился от костылей. Он сгреб со стола толстый
маркер и непринужденным жестом распахнул ежедневник Кэмерона на первой
попавшейся странице. Я зачарованно наблюдала, как он выводит послание. Он
был мощным, костистым и таким широким в плечах, что свободного покроя пиджак
выглядел на нем узковатым. Воображение сделало головокружительный кульбит —
Мак, скинувший все эти путы цивилизации, так сказать, в первобытном
естестве, лежит в постели с ворохом моих статей.
Тем временем записка для Кэмерона была составлена. Она оказалась лаконичной
и выразительной: Заходил. Похитил Барбару. Мак.
— Идемте, секретное оружие Глоб.
С этими словами меня выдернули из кресла и выволокли из безопасного угла. По
праву раненого Мак обнял меня за плечи. Очевидно, он уже не нуждался в
дополнительной опоре — на меня пришлась только тяжесть его руки, но и этого
оказалось достаточно, чтобы начать воскресать.
— И куда мы направляемся?
— Отмечать признание ваших статей и низвержение моих врагов.
— А как же Кэмерон?
— К несчастью, он нас отыщет.
— У меня почти нет времени. На два назначена важная встреча.
Мы уже вошли в лифт.
Надеюсь, он не станет выспрашивать подробности. Встреча-то с
гипнотизером. Лучше откусить собственный язык, чем признаться в
этом. —Что ж, — острый взгляд на часы, — придется
пить быстро, только и всего.
Захлопнув за собой дверь бара, мы поневоле остановились, слепо щурясь в
темноте и дыму. Пока глаза привыкали к особенностям местного освещения, нас
заметили.
— Эй, да это Мак! — крикнул кто-то.
— Молодец, Мак! — неслось со всех сторон.
— Ну и задал ты этим ублюдкам!
Мой спутник отшучивался, здоровался, жал руки, хлопал по плечам. Оживленная
клубящаяся толпа вынесла его к самой стойке, оттеснив меня в сторону. Я
старалась не высовываться. Это был его триумф, и разделить его с Маком
должна была журналистская братия, к которой я уже не принадлежу. Или еще не
принадлежу?
Пока я размышляла, Мак заграбастал мою руку и целеустремленно захромал
сквозь толпу, ведя меня за собой. У дальней стены бара были устроены закутки
с хлипкими реечными перегородками, слишком просторные для отдельных
кабинетов. Мак пробрался в один из них, тяжело опустился на скамейку,
служившую тут сиденьем, усадил рядом меня и блаженно оперся спиной о стену.
А когда двое-трое репортеров плюхнулись рядом с нами, я оказалась вплотную
притиснутой к Маку. Еще пятеро журналистов расположились напротив, а
остальные сгрудились вокруг стола, перекидываясь шутками и забрасывая Мака
вопросами.
Воздух в переполненном баре звенел и колыхался — не воздух, а эфир,
осязаемая субстанция, объединяющая все и вся общим током энергии жизни, в
котором сливались воедино острые, будоражащие впечатления, оживляя давно
похороненные воспоминания: кисловатое выдохшееся пиво, пощипывание крепкого
табака на языке, резкие запахи чесночного хлеба и твердого тертого сыра.
Чудесным образом, словно из ничего, рождались живые диалоги, бурные споры,
молниеносно разрастаясь, как причудливые тропические цветы.
Я не заглядывала сюда с тех пор, как вышла замуж. Фрэнклин впадал в тоску и
хандру в окружении этих людей, не желавших поддаваться его властной
энергетике. Он терял опору под ногами, пытаясь обсуждать достоинства своей
новомодной гоночной машины с человеком, собственноручно подкрасившим вмятины
на шевроле 58-го года выпуска.
Фрэнклин наслаждался принадлежностью к касте избранных, имеющих собственные
ложи в бенуаре. Мои же приятели-репортеры были из тех, кто свистит и вопит
на галерке. Они не понимали друг друга, как разные формы жизни.
— Я сел впереди, в самом центре, — рассказывал Мак. — Уитни и
Макуорту пришлось бы упереться взглядом в стену, чтобы не видеть меня. Пусть
хорошенько запомнят, чьи показания упрятали их за решетку.
Вопросы так и сыпались. По счастью, на меня не обращали внимания. Никто не
мешал мне сидеть с бессмысленной улыбкой рядом с Маком.
В последний раз такие вот медленные токи парализовали меня в пятом классе
школы, когда робкий одноклассник Дэниэл Гринберг неуклюже повернулся и вдруг
чмокнул меня в щеку в безопасной темноте кинозала. Я тогда онемела от целой
бури чувств, главным из которых было растерянное изумление — что это со мной
творится? Отчего я с ног до головы защелкала электрическими разрядами, как
лейденская банка? Сейчас начиналось то же самое, только сила тока оказалась
не в пример больше и заряд мощнее.
Кто-то спросил у Мака, когда он возвращается в Феникс.
— Зависит от одного обстоятельства, — неопределенно ответил он,
слегка сжав мое плечо.
Что за обстоятельство, Мак? Мы выпили по первой, причем заказанный мною бокал шабли по пути к столу
превратился в двойное виски. Официант водрузил на середину стола блюдо с
закусками, от заведения. Возбуждение, охватившее меня, должно было отбить
аппетит, но почему-то не отбило. Острые сардельки, крохотные огнедышащие перчики-
чили, сыр всевозможных родов так гармонично сочетались со вкусом виски.
Дальше мы пили по второй, потом по третьей. Столько я не пила с той ночи,
когда оплакивала Сару-Джейн. Тогда я вышвырнула сигареты в озеро. На этот
раз, надеюсь, обойдется без эксцессов.
Окончился обеденный перерыв. Поредела и распалась толпа, репортеры
потянулись к выходу, утаскивая в бумажных пакетах съестные припасы на
остаток рабочего дня. В баре стало просторно и тихо. Едва начали
разбредаться наши соседи по скамейке, я принялась потихоньку отползать от
Мака.
Непринужденно обнимая меня одной рукой и не прерывая захватывающего
рассказа, он мягко, но решительно пресек мои трепыхания. Драматические
подробности суда и всего, что ему предшествовало, захватили меня всерьез,
вырываться и убегать не было ни причин, ни желания. Я уже и забыла, как
хорошо чувствовать рядом живого человека. Такая простая штука — рука на
плече, а как много значит...
Убаюканная теплом Мака и выпитым виски, я соскользнула в уютный сумеречный
переход между явью и сном. Голос Мака проникал сюда откуда-то издалека и
кружил вокруг меня на мягких синих крыльях.
— Забавно, насколько меняется все на этом свете, когда побываешь на
том. Привычные ценности оборачиваются чепухой, важное и неважное принимаются
играть в чехарду. Теперь стремишься остановить, удержать то, что прежде
покорно проводил бы глазами...
— Например, что? — зачарованно спросила я у синих крыльев.
— Например, тебя, — эхом отозвались они. — Тогда, ночью, я
только взглянул на тебя и сказал себе: Вот самая прекрасная женщина на
свете.
В теплых сумерках я мечтательно кивнула, не удивляясь и не бунтуя:
— Еще бы. Я ведь была окутана туманом. В густом тумане я смотрюсь
особенно выигрышно.
Крылья сложились. Мак встряхнул меня за плечо:
— Ты когда-нибудь перестанешь изводить себя самоедством?
От такого наскока я слегка протрезвела. Разве я самоедка? Мак коснулся
губами моего лба. Тот самый братский поцелуй, к которому Фрэнклин с
некоторых пор свел нашу супружескую жизнь. Как же этот, другой, умудрился
вложить в него совсем не братские чувства?
— Услышав комплимент, Барбара, ты должна сказать: Спасибо, Мак, у тебя безукоризненный вкус.
— Отвяжись, Мак Паркер! — Я попыталась вырваться. — И кстати,
сколько времени?
— Расслабься, на свою встречу ты давно уже опоздала.
Я застонала. Кэтлин мне башку открутит — это ее гипнотизер, она столько меня
к нему пихала. Мак увлеченно топил позвякивающие кубики льда в своем
стакане, а наигравшись, с детской непосредственностью слизнул с пальца каплю
виски.
— Ты женат? — спросила я внезапно.
Эй, Барбара, с чего вдруг такой поворот? —Был женат. Мирна с Кэмероном постарались — все
надеялись упорядочить мое существование. Нормальная домашняя женщина, очень
милая. Я честно пытался ей объяснить, что такое репортер уголовной хроники.
Но это так же бессмысленно, как объяснять слепому, какого цвета небо. Она
твердо рассчитывала получить такую же семью, как у Мирны и Кэмерона. Но
уголовный репортер — это одно, а все остальные люди — совершенно другое.
— И как все развивалось?
— Мне без конца звонили подозрительные типы, причем в самое неурочное
время, я немедленно срывался, а возвращался глубокой ночью или на рассвете и
заставал ее в истерике. Очередной ночной звонок решил все. Знакомый коп
шепнул, что в водонапорной башне обнаружены два трупа, возможно жертвы
убийства. В четыре утра я помчался туда делать репортаж. Это оказались два
сбежавших от родителей подростка — перепились, обкурились, забрались на
башню и сорвались. Тела порядком покисли в воде, выглядели соответственно.
Три часа спустя я приполз домой, раздавленный и едва вменяемый. Жена
вылетела мне навстречу — по ее мнению, я скоротал приятную ночь на стороне.
Он тронул мою ладонь горячими пальцами.
— У тебя жар.
— Я ни разу не изменил жене, даже в мыслях. Но в тот раз отдал бы все
на свете, чтобы она была права. Даже измена лучше зрелища этих маленьких
мертвых тел... Жаль, что с семьей у меня не задалось, не такой уж я завзятый
волк-одиночка. Но этот брак был обречен с самого начала.
Мак залпом допил свой стакан. Потом склонился к моей руке, которую так и не
пожелал выпустить, и один за другим перецеловал все пальцы, даже мизинец не
пропустил. Я не ш
...Закладка в соц.сетях
