Жанр: Любовные романы
На диете
... мушиный трупик!)...как-то непривычно.
Она залилась безумным смехом, от которого мне стало не по себе.
— Правда, обалденно? Я только что с весов — уже сбросила двадцать
восемь килограммов и сто пятьдесят четыре грамма! Охренеть!
Я проникновенно улыбнулась, прикидывая, могла ли светская дама напиться в
такую рань.
— Потрясающе, Джоэлль. Уж я — то знаю, чего это стоит.
Только сейчас она вынырнула из самоупоения и по-настоящему разглядела меня.
Кошмарное лицо омрачилось разочарованием, крохотный безгубый рот жалостливо
скривился.
— Барби, дорогая... Что с тобой стряслось?
Она стремительно выбросила сморщенную птичью лапку, ухватила меня и с
заговорщицким видом подтащила к себе. Лапка нырнула в косметичку и выудила
оттуда пузырек с таблетками. Призрак Джоэлль всунул пузырек мне в ладонь и
торжествующе провозгласил:
— Вот, три раза в день за полчаса до еды!
— Очень мило, Джоэлль, но я уже глотала таблетки. Пустой номер.
Я попыталась вернуть сомнительный дар, но Джоэлль стискивала мою руку, не
давая разжать пальцы.
— Ты о том дерьме, что валяется в любой аптеке?
Я поежилась. Та, прежняя Джоэлль ни за что не сказала бы дерьмо. Эта лихо
подмигнула мне и обдала горячим возбужденным шепотом:
— Такое без рецепта не купишь. Тут все без обмана, на себе проверила.
Разуй глаза, полюбуйся!
Она отцепилась от меня, оставив на коже глубокие следы от ногтей, и
кокетливо повернулась. Крохотные кружевные трусики жалко болтались на
плоской деревянной заднице. Опавшая старушечья грудь свисала как у козы.
— Великолепно, — выдавила я.
Свихнулась. И лучше ее не злить. Придется взять эту отраву, а потом выкинуть
при первой жевозможности, чтобы не поддаться соблазну. Выкинуть прежде, чем
превращусь во вторую Джоэлль. Рассыпаясь в благодарностях, я припрятала
пузырек.
— Да, вот это тоже возьми, помогает.
Я боязливо развернула потертый рекламный листок. Супердиета Калифорнийского
Института Сердечных Болезней! — кричал заголовок.
— Спасибо, спасибо, спасибо, — забормотала я, пятясь к выходу.
Прочь из этой комнаты ужасов, прочь от чучела, которое в прошлой жизни было
женщиной по имени Джоэлль Тёрнер, а теперь смотрелось чудовищной пародией на
мой собственный вожделенный идеал.
Оторвав Кэтлин от тренажера, я ринулась домой.
— И что, думаешь звонить в Калифорнийский институт? — осведомилась
она по дороге, выслушав мой нервный отчет о макабрическом видении в туалете.
— По-твоему, это шарлатанство?
— Перечитай-ка помедленнее.
Мы отбежали в сторону, к железнодорожной насыпи. Я развернула рекламный
листок и выразительно огласила список дозволенных продуктов. Документ
поражал воображение — к числу диетических относились и хот-доги, и
сливочное мороженое, и соленые чипсы. Кэтлин пренебрежительно махнула рукой:
— Еще большее идиотство, чем та чудодейственная яичная диета!
Я не стала спорить, молча сложила рекламку и сунула поглубже в карман.
Кэтлин — не ясновидящая, тоже может ошибаться. Позвоню, от меня не убудет. В
кармане пальцы наткнулись на пузырек волшебных таблеток, и после секундного
колебания я решилась поведать и о них. Кэтлин рассмеялась:
— Давай, глотай, моя дорогая! Эти невинные леденцы — верный пропуск в
дурдом.
— Зато похудею.
Удивительно, однако меня уже не тянуло избавиться от подарка сумасшедшей.
Положение отчаянное, терять-то нечего, да и риска особого нет. Такой, как
Джоэлль Тёрнер, я в любом случае не стану, ведь вешу чуть больше семидесяти.
В прежней Джоэлль было куда больше.
— Ты ведь не собираешься жрать эту дрянь? — осведомилась Кэтлин
подозрительно спокойным тоном.
— Кэтлин, уж ты-то должна понять, что...
Меткий удар выбил склянку у меня из руки. Пузырек звякнул и раскололся об
асфальт; яркие шарики рассыпались.
— Вот потянешь на сто пятьдесят кило, идиотка, тогда и будешь
плакаться.
— Спятила? Это лекарство пьют тысячи людей. У нас с Джоэлль один и тот
же врач, он бы не стал прописывать ничего опасного.
— Отрава это, а не лекарство!
— Тебе-то что? Ты мне кто, надзирательница?
— Нет, подруга.
Я пожирала волшебные пилюли тоскливым взглядом. Их еще можно спасти —
осторожно выбрать из осколков, обтереть... Но злобная фурия, провозгласившая
себя моей подругой, вновь прочла мои мысли. В ту же секунду таблетки
захрустели под подошвами кроссовок. На миг мне смертельно захотелось ее
ударить.
— Класс! — Кэтлин просияла и заплясала вокруг меня в шутовской
боксерской стойке. — Ну, опять раскисла? Да разозлись ты как следует,
пойди до конца хоть раз в жизни! Чем ты рискуешь?
— Да пошла ты... — Я убито поплелась прочь. Она не унималась —
вертелась вокруг, тяжело наскакивала, толкала в бок, теребила.
— Давай, ответь! Боишься, что осатанею, надаю тебе по шее?
Я перешла на рысцу, запрещая себе снисходить до дурацкой игры. Насмешливые
возгласы Кэтлин атаковали меня, словно крохотные стрелы.
— Заткнись!
— Так, уже лучше.
— Отвяжись!
Она схватила меня за руки, встряхнула, развернула лицом к себе:
— А если и дома плюнешь на притворство и пойдешь до конца? Что тогда
станет самой страшной карой? Что он уйдет, верно? Что бросит? Знаешь, это
было бы не так уж плохо.
Привокзальная улица заполнялась людьми. Я орала на Кэтлин, а мимо неслась на
штурм электрички плотная и злая от недосыпа толпа. Сорвав голос, я метнулась
под опускающийся шлагбаум, прыжками преодолела пути, скатилась по насыпи —
прочь от равнодушного человечества, от вероломной подруги, в свою безопасную
темную нору.
Сзади жизнерадостным вихрем снова налетела Кэтлин, проскочившая рельсы прямо
перед поездом.
— Выходит, мне больше нельзя брать твои кубики и игрушечную машинку?
Захлебываясь слезами и смехом, я добрела до парка и повалилась на молодую
травку. Деловитые утренние прохожие изумленно выкатывали глаза, а я все
ревела и ревела на могучем плече Кэтлин.
Дома я отправилась прямиком в спальню и недрогнувшей рукой вытащила обрывок
бумаги из-под стопки поваренных книг.
У секретарши Детективного агентства Хэлси оказался нормальный, приветливый
голос, совершенно не вязавшийся с представлениями о заряженных кольтах и
пальбе в грязных переулках. К сожалению, сам мистер Хэлси был в отъезде до
семнадцатого числа. Я представилась Барбарой Марлоу, журналисткой газеты
Глоб, задумавшей серию репортажей о частном сыске. Секретарша, образец
профессионализма, задала единственный вопрос: назначу я встречу прямо сейчас
или перезвоню, когда вернется ее начальник?
— Сейчас! — решила я, сознательно отрезая себе пути к отступлению.
Мы оговорили детали и распрощались. Я застыла над ежедневником, задумчиво
грызя ручку. Интервью еще не скоро. Может, к этому времени мне и впрямь
захочется написать статью о частном сыске. Идея устроить за Фрэнклином
слежку отдавалась во мне нешуточной тошнотой. Вряд ли я на такое решусь. Но
важно другое — заставив себя набрать телефонный номер и назначив встречу с
детективом, я совершила огромный шаг, первый шаг после долгих лет покорной
летаргии.
Напоследок я снова обежала весь дом — в десятый раз. Заскочила в каждую
комнату, распахнула дверцы каждого шкафа, нырнула под каждую кровать. Не
хватало, чтобы дети на восемь бесконечных недель лишились какой-нибудь
важной чепухи. Действительно, нашлась пара забытых мелочей вроде запасной
зубной щетки Джейсона и заколки Рикки. В результате уже в половине восьмого
утра я вся была липкой от пота.
Зажав в кулаке находки, я ввалилась в кухню. Фрэнклин обнимал детей.
— Оо, как же я буду скучать! — Он заметил меня. — Ты дала им
деньги?
— Нет. Нас особо предупреждали, что в лагере...
Фрэнклин передразнил:
— Их, видите ли, особо предупреждали! Нельзя же без гроша на карманные
расходы.
Он эффектным жестом извлек бумажник и захрустел парой свеженьких двадцаток.
Дети в восторге сцапали добычу, осыпав папочку добавочной порцией поцелуев.
Я стояла в полном обалдении — вот уж не ожидала от мужа такого
предательства. Рикки и Джейсон, дружно забыв о моем присутствии, уже
подхватывали с пола рюкзаки и сумки. Пора было грузиться. Лишь тогда глухая
зубная боль подсказала мне, что неплохо бы разжать челюсти. Черт с тобой,
Фрэнклин, я смолчу. Я на два месяца провожаю детей в лагерь, и меньше всего
мне сейчас нужен скандал. Но наедине мы с тобой обязательно поговорим.
Дети схватились за ручки огромной спортивной сумки и поволокли ее к машине.
Фрэнклин, поигрывая старательно вылепленными мышцами, непринужденно взвалил
на плечо вторую сумку. Мне же, не глядя, приказал оттащить спальные мешки.
— Да, сэр! Так точно, сэр! — Я щелкнула подметками разношенных
домашних туфель и переместилась к двери на один крохотный шажок. А вдруг что
забыла? Прыжок назад. И снова — шаг вперед, шаг назад, подскок. И — и раз-два-
три, раз-два-три...
— Барбара! — рявкнул мой командир. — Пошевеливайся!
Спохватившись, я сунула под мышку свою сумочку, закинула за плечи детские
рюкзачки, сгребла в охапку спальные мешки. Уже на крыльце, запирая дверь,
явственно ощутила, как сильно пропахла потом. Плевать! Сразу по возвращении
залягу в горячую ванну, а дальше по полной программе — гидромассаж, маска,
маникюр, подправлю брови, намажу ноги депилятором. Два месяца наедине с
мужем. Марафон самых утонченных услад, уж я за этим прослежу. Готовься,
Фрэнклин.
У машины Фрэнклин и дети душили друг друга в объятиях. Я обомлела — это
выглядело как полное и окончательное прощание. Выходит, он не собирается
провожать Рикки и Джейсона до автобуса?
— Хочешь, чтобы я чувствовал себя виноватым, Барби?
— Бред какой-то... Разве я тебя в чем-то виню?
Мой беспомощный лепет оборвала Рикки:
— У папы собрание! — Она смотрела на меня как на умственно
отсталую склеротичку. — Это нужно для выборов, — отчетливо, по
складам, разъяснил Джейсон таким тоном, каким посвященный разговаривает с
полным профаном. В штабе Фрэнклина он исполнял роль главного раздавальщика
значков Скроен для руководства.
Что-то во мне напряглось и задрожало. Фрэнклин мог бы предупредить... Но что
бы мне это дало? Ровным счетом ничего. Может, немного тепла и внимания. И уж
конечно, в момент прояснилась бы тайна века — с какой радости традиционно
неряшливый воскресный Фрэнклин сегодня превратился в воплощение
великосветской элегантности.
— Разве не предупредил? Прости. — Он хладнокровно поскреб
несуществующее пятнышко на шикарных льняных брюках.
Мне так и не удалось перехватить его взгляд. Нет, Фрэнклин не отворачивался
и глаз не прятал, он просто не видел меня. Я затолкала обиду поглубже.
— Так созвонись, перенеси собрание.
— Мы не в обиде. Папа занят, мы все понимаем. — Рикки бесцеремонно
сорвала с меня свой рюкзак и зашвырнула его к заднему стеклу машины.
— Точно, — поддержал сестру Джейсон. — И потом, папа ведь
приедет в родительский день.
Вообще-то я тоже приеду. А надо будет, так и пешком прибегу. Но я — это так, довесок... Я — не папа.
Мы с детьми забрались в машину, три дверцы захлопнулись со звуком пушечного
выстрела. В салоне моментально сгустилось давящее облако взаимного
недовольства. Обычно Рикки и Джейсон дрались за право ехать на переднем
сиденье. Теперь они чинно уселись на заднее и в понуром молчании уставились
каждый в свое окно. Рикки даже не попыталась завладеть водительским местом.
Они, часом, не заболели?
Дорога промелькнула незаметно, мы уже въезжали на место сбора — просторную
площадь перед торговым центром.
— Не провожай нас, — небрежно бросила Рикки. Да уж, невыносимая
горечь разлуки так и перла из нее.
— Как это так? Обязательно провожу.
Джейсон ринулся на подмогу сестре:
— Провожают только малышню. Матери всех наших не собираются махать
платочками и всякое такое.
Я затормозила, рванула ручник и развернулась к ним, насколько позволяло
сиденье.
— Так. И что все это значит?
— Ничего, — ответила Рикки невинным тоном, но с холодной
усмешкой. — Просто не обращайся с нами как с новорожденными, ладно? И
вообще, в лагерь мы ездим каждый год, могла бы уже привыкнуть. Просто высади
нас, и все, отправляйся по своим делам.
Я едва не расплакалась от жалости. Бедные дети. Пока родители выясняют
отношения, они чувствуют себя заброшенными и лишними. Надо ли объяснять, что
у меня нет и не может быть никаких более важных дел, чем проводить их в
летний лагерь? А все Фрэнклин. Из-за какого-то дурацкого собрания наплевал
на детей.
— Не обижайтесь на отца. Он вас очень-очень любит и...
— А то мы не знаем! — с вызовом бросила Рикки. — Папа тут
вовсе ни при чем!
Меня больно резанули и тон, и саркастическое выражение. Я уже не требовала
объяснений — я робко попросила о них. И допросилась.
— Все, хватит! Можешь считать, мы ничего не говорили. Мы-то надеялись
тебе угодить, избавить от тяжелой повинности. Ты ведь ненавидишь ждать,
вечно ноешь, сколько это съедает времени! У врача, у стоматолога, в нашей
секции по плаванию, в магазинах!
Я содрогнулась — голосом Рикки меня отчитывал Фрэнклин. Его интонации, его
агрессивность, его злая ирония...
Растерянная и присмиревшая, я тронула педаль газа и медленно вырулила на
стоянку. Мы приехали одними из первых — на месте сбора стояло всего
несколько машин. Я и двигатель заглушить не успела, как дети выскочили из
салона, едва не оторвали дверцу багажника и принялись вышвыривать наружу
сумки, рюкзаки, мешки и теннисные ракетки. Матросы на тонущем корабле не
столь поспешно вычерпывают воду из трюма. Я потерянно наблюдала за
разгрузкой. Ладно, они уже не младенцы, они растут и жаждут
самостоятельности. Разве я вправе подрезать им крылья?
Я следила за детьми в зеркало заднего вида и вдруг поймала в нем свое
отражение. Боже... Два прыща — один на переносице, второй на подбородке —
пылали и переливались на бледном от недосыпа лице. Собственно, это были
единственные яркие пятна, все прочее просто сливалось в один помятый блин.
Утром я так замоталась, что до макияжа руки не дошли. Нет, я не проспала —
встала на рассвете, чтоб и вещи сложить не торопясь, и себя привести в
порядок. Но Фрэнклин сунул мне свои брюки и потребовал срочно их погладить.
Что, прямо сейчас? — удивилась я. В ответ он кинулся собственноручно
раскладывать гладильную доску и даже воткнул в розетку утюг. Я встала к
доске и принялась старательно утюжить упрямую льняную ткань. Пусть эти
выглаженные брюки окажутся моим первым крохотным шажком к спасению нашего
брака. Полная дура — тогда я еще верила, что он поедет их провожать.
Я перетряхнула сумку. В косметичке есть маскировочный карандаш. И тут меня
подкосило кошмарное видение: маленькая цветастая сумочка лежит на кухонном
столе. Придавленная отчаянием, я так и сникла. Ну конечно, Рикки вытащила
косметичку из моей сумки и, стянув помаду, бросила на стол. Что за странный
характер — никогда ничего не положит на место.
Стоянка быстро заполнялась. В галдящей оживленной толпе то и дело мелькали
знакомые лица, хорошо изученные за годы школьных праздников, собраний,
экскурсий. Разведенные супруги прибывали по отдельности и тут же
воссоединялись, хотя бы до отъезда автобусов. Прогулять мероприятие не
посмел ни один, опасаясь прослыть равнодушным и холодным родителем.
Многие явились с новыми супругами, подружками, ухажерами, а те приволокли и
собственных детей. Вся эта нечистая публика робко жалась по салонам
автомашин, оплачивая одним часом неловкости восемь недель абсолютной
свободы. Забавно — именно в полных семьях нашлись отщепенцы, что предпочли
проводам партию в гольф, стрельбу по тарелочкам, говорильню в избирательном
комитете.
Я прошлась пятерней по свалявшимся волосам, зацепилась зазубренным ногтем и
оторвала половину. Чертыхнувшись, вгрызлась в остаток. Яркое летнее солнце
прожектором било в салон, заливая безжалостным светом каждую складку, каждую
пору на коже, подчеркивая морщины, прыщи, заросшие брови, блеклые ресницы и
предменструальную отечность. Ведь это именно предменструальная отечность —
три дня, и все пройдет, правда? Я с ненавистью своротила на сторону зеркало
и схватилась за ключи. Надо убираться отсюда. Что меня держит?
Сунула ключ в зажигание и оцепенела. Здравый смысл, обида, решимость — все
растворилось в концентрированной кислоте моей вселенской вины. Я не
поцеловала детей на прощанье. Если этого не поправить, то четыре следующие
недели я буду заниматься одним-единственным делом — есть себя поедом. Пусть
Рикки блеснула незаурядным талантом стервы, а Джейсон держался как пойманный
в плен индеец, я безумно хочу обнять их обоих и поцеловать.
Я опустила стекло и принялась энергично махать. Кричать и сигналить опасно —
привлеку лишнее внимание. А уж покинуть безопасное нутро автомобиля... Лучше
сразу сделать харакири.
В открытое окно ворвался свежий утренний воздух, оттенив запах пота и
гнусный привкус во рту. Зубы. Я забыла почистить зубы! Это противоречило
всем законам мироздания — я
всегдачистила зубы, в любых
обстоятельствах. Как меня угораздило высунуть нос из дому в таком
неприглядном виде? Ну конечно, я ведь рассчитывала на Фрэнклина, вот и
расслабилась, махнула рукой на собственную внешность. И о чем, черт возьми,
ты думала, Барбара? Надеялась укрыться за спиной своего великолепного мужа?
Махать я могла до посинения — дети не реагировали. Рикки затесалась в самую
гущу удручающе одинаковых девчонок и совершенно растворилась в ней. Я лишь
различала счастливый визг, с которым она набрасывалась на очередную
подоспевшую подружку. Джейсон тусовался с кучкой надменных двенадцатилетних
мальчишек — сопляки солидно переминались с ноги на ногу, поддергивая
безразмерные штаны, и обменивались кассетами. Я помнила всех еще
трогательными первоклашками. Многие сильно вытянулись за считанные месяцы, и
Джейсон выглядел рядом с ними сущим малышом. Да он и есть малыш, уезжающий
на четыре недели без маминого прощального поцелуя...
Пропади все пропадом. Я все-таки вылезу из машины! Оттягивая жуткий момент,
я тщательно расправила складки легкого открытого платья, позаимствованного
из гардероба Сары-Джейн. Ее вещи как-то незаметно перепорхнули из мешков на
вешалки в моем платяном шкафу, а мои собственные окончательно перекочевали в
разряд музейных экспонатов. Даже самые безразмерные блузоны оказались
недостаточно безразмерными. Я была свято убеждена, что похудею к лету, вот и
не стала тратиться на покупку более вместительного шмотья.
Дура, что было не прихватить широкополую шляпу Сары-Джейн? Ведь валяется в
том же шкафу. И темные очки в пол-лица. Я бестолково зашарила по салону,
ища, чем бы прикрыться. Пустые надежды! Три закатившихся под сиденье леденца
с налипшим ворсом — вот и вся моя добыча. Я не дрогнув закинула их в рот.
Какой урон фигуре от трех леденцов? Ворс — определенно штука
низкокалорийная.
В бардачке обнаружились круглые очки. Превратности судьбы пощадили только
одну дужку. Зацепив ее за ухо и кое-как приладив оправу на переносице, я
обозрела результат в зеркале. Нет, маленькие черные стеклышки не сделали из
меня Джона Леннона, но превратили в точную копию слепого нищего, что
промышляет на углу Мичиган-авеню и Дубовой аллеи. Зато сдвинув это убожество
к кончику носа, я почти прикрыла расцветающий прыщ.
Толпа уже скопилась порядочная. Взрослые непринужденно болтали, демонстрируя
себя и украдкой бросая оценивающие взгляды на прибывающих знакомых. Я знала
этих людей много лет, была одной из них... нет, немыслимо предстать перед
ними таким пугалом.
Потной от переживаний рукой я сжимала ручку двери. Решайся, Барбара, сейчас
или никогда. Эх, если бы что-нибудь отвлекло от меня всеобщее внимание на
несколько минут, пока подбегу к детям, расцелую их и смоюсь. Хоть бы одна
завалящая летающая тарелка. Куда там, стаями будут кружить над каким-нибудь
Арканзасом, а когда надо позарез, ни одной не дождешься. И тут — просите и
дано будет вам! — четыре огромных автобуса величественно вплыли на
стоянку, оглушительно сигналя. Дети завопили и запрыгали, родители
восторженно зааплодировали, будто видели автобус впервые в жизни, и все
людское сборище дружно развернулось в одну сторону, словно поле подсолнухов.
Я рванула с низкого старта, подбежала к Джейсону, обхватила его за плечи:
— Счастливого пути! Я буду скучать.
Он вывернулся и отскочил. Я опозорила его перед друзьями. Такова жизнь, у
каждого свой крест.
Рикки заметила меня издали. Ужас, вспыхнувший в ее глазах, остановил меня не
хуже удара в челюсть. Мы замерли, схлестнувшись взглядами. Теперь до меня
дошло. Рикки стыдилась! Вот почему так старалась поскорее меня спровадить.
Только бы мать не попалась на глаза ее подружкам. Подружек этих я знала едва
ли не с горшка — все школьные годы они просиживали у нас целыми вечерами,
ночевали и без устали восторгались, какая красавица досталась Рикки в
матери. И вдруг череда гостей оборвалась. И не припомнишь, когда в последний
раз кто-нибудь из них заглядывал к нам.
Шок сменился гневом. Никто никогда так не унижал меня, как родная дочь. Я
зло улыбнулась, задрала подбородок и с вызовом пошла на нее. Рикки в панике
пробила себе локтями путь через толпу и поманила меня за живую изгородь
перед торговым центром.
— Что, мама?
— Дай обниму тебя. Мы расстаемся на...
— Пока! — Она поспешно клюнула меня в щеку и попятилась назад, к
автобусам. — Отдыхай, мама. Мне пора.
Во мне ядовитым цветком расцвело мстительное желание унизить ее так же, как
она унизила меня.
— Я провожу тебя. Поздороваюсь с твоими подружками, мы так давно не
виделись.
Она содрогнулась и встала как вкопанная. На подвижном лице красноречиво
отразилось бессильное бешенство.
— Прекрати держать меня за младенца.
— А ты начинай считать меня человеком!
Рикки затравленно смотрела на меня. В ее взгляде уже не было бунта, только
безнадежная покорность судьбе. Когда она осторожно двинулась обратно, мне не
хватило духу увязаться следом.
С некоторых пор я замечала, что часами не вспоминаю о сигарете. Но только не
сейчас. Сейчас мне необходима даже не сигарета, а пачка — вся, сразу. Дочь
как на крыльях летела через парковку. Я отстраненно отметила, до чего она
похожа на Фрэнклина — тот же смелый разворот плеч и гордо вскинутая голова —
и сколько женской мягкости появилось в ее движениях и легкой фигурке. Вот
она смешалась с толпой одноклассниц, впорхнула в автобус и скрылась за
тонированными стеклами.
— Трудно отпускать детей на свободу, — внезапно раздалось совсем
близко. Господи, это меня так унижали при свидетеле! Только где он? Кто это?
Вокруг не было ни души. — Впрочем, еще вопрос, кто кого
отпускает, — продолжал тот же подозрительно знакомый голос.
Я обернулась. По всему выходило, что философствует куст сирени. Осторожно
приблизившись, я сама себе не поверила: через густую зелень на меня смотрел
ярко-голубой глаз.
— Мак?
— Меня так легко с кем-то перепутать?
Удирать было поздно. Оставалось одно — волевым усилием прекратить мямлить,
глубоко вздохнуть и улыбнуться. Я поправила очки, разоблачая прыщ на
переносице ради того, чтобы скрыть опухшие от слез глаза, и медленно
обогнула заросли. Мак сидел на скамейке. Только вытянутая негнущаяся нога и
повязка на глазу напоминали прежнего инвалида. По контрасту с ним я,
замотанная и неприбранная, казалась уродкой. И почему в машине не нашлось
горнолыжных очков, закрывающих почти все лицо, а не только зрачки, как эти
жалкие стекляшки?
— Ты зачем здесь?
— Кэмерон посулил мне пончик, если помогу выпихнуть Мишель в лагерь.
— Нет, как ты вообще очутился в Чикаго?
— Садись? И рад бы смотреть на тебя снизу вверх, да шею ломит.
Присев на самый край, я уложила подол своей хламиды идеально правильными
складками.
(Вот-вот, сосредоточься на платье и по возможности не
вспоминай, как выглядишь ты сама)Хотя все к лучшему. Застукав
даму сердца в натуральном виде, Мак вмиг изле
...Закладка в соц.сетях
