Жанр: Любовные романы
Я, опять я и еще раз я
...едь они запрограммированы на успех.
Для подтверждения Ева бросила взгляд на Миру.
— Я согласна. Сейчас они дают вам то, что сами считают нужным. Им нужна
ваша помощь, чтобы закрыть это дело. И еще им нужно ваше сочувствие. Они
дают вам понять, зачем они это сделали и почему готовы пожертвовать собой.
Вам их не сломить.
Ева вскинула голову.
— Хотите пари?
— Это не имеет никакого отношения к вашему умению вести допрос. Они
действительно одно лицо. Отличия только в жизненном опыте, но эти отличия
столь малы, что ими можно пренебречь. Они были созданы, чтобы быть одной и
той же, они были этому обучены. Им был навязан образ жизни, который это
гарантировал. Они и
стали одной и той же.
—
Одна рука держала нож.
— Вы это понимаете слишком буквально, — нетерпеливо возразила
Мира. — Во вполне реальном смысле слова эта одна рука принадлежала им
всем.
— Можно предъявить обвинение им всем, — сказал Тиббл. —
Заговор с целью убийства. Первая степень.
— До суда не дойдет. — Рио захлопнула крышку сотового
телефона. — Мы с моим боссом в этом едины. С учетом того, что мы сейчас
слышали, того, что мы знаем, у нас ничего не выйдет. Защита надерет нам
задницу задолго до того, как дело попадет в суд. Честно говоря, я сама была
бы не против выступить в их защиту. И прославилась бы, и денег заработала.
Стала бы богатой и знаменитой.
— Так что же, они уйдут на все четыре? — возмутилась Ева.
— Попробуй их обвинить, и пресса съест тебя живьем. Подключатся
правозащитники, и не успеешь оглянуться, как у нас возникнут организации
За
права клонов
. Ты лучше заставь их отвести тебя к Дине. Я бы охотно
послушала ее историю. И, может быть, если она только одна, мы смогли бы за
что-то зацепиться. А с этими — думать забудь! — Рио указала на
стеклянную стену и на трех женщин, сидящих за столом. — Знаешь, что мы
тут имеем? Принудительное заточение, промывание мозгов, ограниченную
правоспособность, угрозу жизни детей. А если бы я взялась за это дело, то и
старую добрую самозащиту. И у меня бы это сработало, не сомневайся. Выиграть
это дело невозможно.
— Трое убиты.
— Эти трое, — напомнила Рио, — составили заговор с целью
нарушения международных законов и нарушали их десятилетиями. Эти трое, если
Авриль говорит правду, создавали жизнь, а потом обрывали ее, если она не
соответствовала их стандартам. Эти трое своими руками создали то, что их
погубило. — Она подошла к стеклянной стене. — Ты слышала, что они
говорили?
Нас программировали, чтобы быть, делать, чувствовать...
Непробиваемая линия защиты. Потому что это правда. Они действительно были
созданы, сконструированы, запрограммированы. Они реагировали так, как были
запрограммированы. Они защищали своих детей от того, что многие сочтут
кошмаром.
— Вытащите из них все, что сможете, — приказал Тиббл. —
Добудьте Дину Флавию, добудьте адреса лабораторий. Добудьте детали.
— А потом? — спросила Ева.
— Домашний арест. Будем держать их в изоляции, пока не закроем дело.
Они должны носить опознавательные браслеты. Охрана — механическая —
круглосуточно без выходных. Нам придется отдать это дело наверх, Джек.
— Да, сэр, придется, — согласился Уитни.
— Добудьте детали, — повторил Тиббл. — Мы их проверим,
расставим все точки над i. Двадцать четыре часа максимум, и мы пасуем этот
мяч, пока он не отскочил и не ударил нам в лицо.
— Я должна вернуться на работу, начну планировать, что и когда нам
делать. — Рио взяла свой портфель. — Найдешь что-нибудь для меня,
звони. Днем или ночью.
— Я покажу вам дорогу. — Рорк подошел к двери. Мира не двинулась с
места.
— Мне нужно поговорить с лейтенантом. Наедине, если вы не против.
— Пибоди, пройти туда. Спроси, не нужно ли им в туалет, предложи еду,
питье. Потом выведи одну из них и начинай работать. Мягкий подход.
Оставшись наедине с Мирой, Ева взяла большой кофейник, видимо, оставленный
на столе Горком, и налила себе чашку.
— Я не собираюсь извиняться за свои слова, сказанные ранее, —
начала Мира.
— Прекрасно. Я тоже не собираюсь извиняться. Если это все...
— Иногда вы кажетесь такой жестокой, что просто не верится. От вас как
будто все отскакивает. Я знаю, что это не так, и все же... Если Уилфрид и
его сын делали то, что они... она говорит, это преступление.
— Загляните через стекло. Видите их? Я думаю, они являют собой
наглядное доказательство правдивости своих показаний.
— Я не слепая. — Голос Миры дрогнул, но тут же зазвучал с новой
силой: — Он использовал детей. Не взрослых добровольцев, проинформированных
о последствиях и идущих на это сознательно, а невинных, несовершеннолетних,
раненых, умирающих. Каковы бы ни были его мотивы и цели, одно это достойно
осуждения. Но, поймите, Ева, трудно осуждать человека, которого считаешь
героем.
— Эту песню я уже слышала.
— Черт побери, проявите хоть каплю уважения!
— К кому? К нему? Не дождетесь. К вам? Хорошо, пожалуйста: я вас
уважаю. Вот потому-то я так и злюсь на вас сейчас. Если у вас сохранились
остатки уважения к нему, тогда...
— Нет. То, что он сделал, выходит за все рамки. Может быть, может быть,
я могла бы простить то, с чего он начал. На это его толкнуло горе. Но он на
этом не остановился. Он пошел дальше. Превратил это в постоянную практику.
Он возомнил себя богом и начал играть жизнями. Он не только создавал их, он
манипулировал ими. Ею и всеми остальными. Он вручил ее своему сыну как какой-
то приз.
— Точно подмечено.
— Его внуки. — Мира сжала задрожавшие губы. — Он готов был
использовать собственных внуков!
— И себя самого.
Мира тяжело вздохнула.
— Да. Я знала, что рано или поздно вы это поймете.
— Когда в руках у человека такая власть, что он может создавать жизнь,
с какой стати ему склоняться перед смертностью? У него где-то хранится
клеточный материал с приказом его активировать после своей кончины. А может,
где-то уже трудится его более молодая версия?
— Если так, вы обязаны найти его. Остановить его.
— Она об этом уже подумала. — Ева кивнула в сторону стеклянной
стены. — Она и Дина. Они опередили меня большим скачком. Ей хотелось бы
выйти на суд. — Подойдя к стеклу, Ева внимательно изучила двух
оставшихся в конференц-зале женщин. — Да, если дети в надежном месте и
им ничто не грозит, она охотно пойдет на процесс и с радостью выложит все. В
тюрьму сядет не моргнув глазом, лишь бы все вышло наружу. Она прекрасно
знает, что не проведет в тюрьме ни дня, но она на это готова, если
понадобится.
— Вы ею восхищаетесь.
— Даю ей десять баллов за отвагу. Люблю отважных. Он втиснул ее в
шаблон, промывал ей мозги, но несмотря на это, она сломала шаблон. Она
сломала его самого. — Ева знала, каково это — убить своего тюремщика.
Своего отца. — Вам пора домой. Вам придется потратить на них время
завтра, если мы хотим расставить все точки над
i
, как хотел Тиббл. Сегодня
уже поздно начинать.
— Хорошо. — Мира двинулась к двери, но на полпути
остановилась. — В какой-то степени я имею право быть
расстроенной, — сказала она. — Имею право на иррациональные
выплески, как ранее сегодня, на оскорбленные чувства.
— А я имею право требовать от вас, чтобы вы были безупречной, потому
что именно такой я вас вижу. Поэтому, когда вы ведете себя как обычный
человек со своими слабостями и недостатками, как все мы,
простые смертные
,
это сбивает меня с толку.
— Все, что вы говорите, так несправедливо! И так трогательно. А знаете,
на всем белом свете только Деннис и мои дети умеют доводить меня до белого
каления так, как вы.
Ева сунула руки в карманы.
— Вроде бы это тоже должно звучать трогательно, но звучит как оплеуха.
Легкая улыбка осветила измученное лицо Миры.
— Это материнский фокус. Один из моих любимых. Спокойной ночи, Ева.
Ева стояла у стекла, глядя на двух женщин. Они без особого аппетита
клевали
жареного цыпленка с зеленым салатом, мелкими глоточками отпивали
воду.
Они говорили мало и только о вещах совершенно невинных. Еда, погода, дом.
Ева продолжала изучать их, но тут дверь открылась, и вошел Рорк.
— Можно ли приравнять разговор со своим клоном к разговору с самим собой? — спросила она.
— Один из многочисленных вопросов и саркастических замечаний, которые
прозвучат, если все это когда-нибудь станет достоянием гласности. — Он
подошел, встал у нее за спиной и положил руки ей на плечи. И безошибочно
нашел место, где был сосредоточен самый болезненный узел нервного
напряжения. — Расслабьтесь немного, лейтенант.
— Спать я не лягу. Дам им еще десять минут, а потом мы опять поменяем
их местами.
— Насколько я понял, вы с Мирой помирились.
— Я не уверена, что мы помирились. Скорее перешли из состояния крайней
озлобленности к обычному раздражению.
— Это уже прогресс. Вы с ней обсудили то, что сказала Рио? Она дала вам
именно то, на что вы надеялись.
Ева вздохнула.
— Нет. Мне кажется, Мира была так раздражена, что до нее просто не
дошло. — Она оглянулась через плечо, встретилась с ним взглядом. —
Но ты-то ничего не упустил.
— Я на тебя не злюсь, что можно считать своего рода рекордом. Ты не
хочешь их наказывать. Не хочешь, чтобы их обвинили и судили.
— Нет. Я не хочу, чтобы они были наказаны. Это не мне решать, но я бы
этого не хотела. Посадить их в тюрьму было бы несправедливо. Они сидели в
тюрьме всю свою жизнь. Этому надо положить конец.
Рорк наклонился и поцеловал ее в макушку.
— Им есть куда бежать. У них уже подготовлено укрытие. Дина об этом
позаботилась. Пожалуй, я могла бы его найти рано или поздно.
— Да, если бы у тебя было время. — Теперь он начал гладить ее по
волосам. — Ты
этого хочешь?
— Нет. — Ева потянулась назад и взяла его за руку. — Когда мы
их выпустим, я не хочу знать, где они. И тогда не придется об этом лгать.
Мне надо вернуться к работе.
Рорк повернул ее лицом к себе и поцеловал.
— Дай мне знать, если я тебе понадоблюсь.
Ева допрашивала их. Вместе, поодиночке, одна, в паре с Пибоди. Она давала им
побыть в одиночестве, потом нападала на них снова.
Она действовала по правилам, соблюдала все до последней буквы. Кто бы ни
изучал потом запись допроса, придраться будет не к чему. Никто не скажет,
что допрос не был тщательным или что он был некорректным.
Они так и не потребовали адвоката, даже когда она надела на них
опознавательные браслеты. Глубоко за полночь, когда она отвезла их обратно в
дом Айкона, они падали от усталости, но не утратили своей невозмутимости.
— Пибоди, дождись охраны, будь добра. А я пойду проинструктирую эту
троицу.
Ева провела трех женщин в гостиную.
— Вам не разрешается покидать дом. Если вы попытаетесь это сделать,
ваши браслеты подадут сигнал, вас задержат и в связи с нарушением доставят в
изолятор Центрального полицейского управления. Поверьте, здесь вам будет
удобнее.
— Долго нам здесь оставаться?
— До того времени, пока Департамент полиции Нью-Йорка или другое
компетентное ведомство не освободит вас от этой меры пресечения. — Ева
оглянулась, чтобы убедиться, что Пибоди их не слышит, и все-таки понизила
голос: — Запись отключена. Скажите мне, где Дина. Если она опять кого-нибудь
убьет, это никому не поможет. Я хочу, чтобы эксперименты прекратились, и я
могу их остановить. Вы хотите, чтобы об этом стало известно, и я знаю, как
это устроить.
— Ваши начальники, да и любые правительственные чиновники не захотят
предавать это гласности.
— Я же сказала: я знаю, как это устроить. Но вы сами не даете мне вам
помочь. Меня оттеснят. И меня, и мою команду, и наш департамент. Они возьмут
вас за шкирку, как котят, запихнут в какой-нибудь научный модуль и начнут
изучать под микроскопом. Вернетесь к тому, с чего начали.
— Разве вам не все равно, что с нами будет? Мы же убили.
Вот и я тоже убила, — подумала Ева. — Чтобы спасти себя, чтобы
избежать жизни, которую спланировал для меня кто-то другой. Чтобы жить своей
собственной жизнью
.
— Вы могли бы выбраться из этого, не отнимая ни у кого жизнь. Вы могли
просто забрать детей и скрыться. Но вы выбрали этот путь.
— Это была не месть. — Та, что заговорила, закрыла свои
удивительные и прекрасные лавандовые глаза. — Это была свобода. Для
нас, для наших детей, для всех остальных.
— Они бы не остановились, — объяснила другая. — Они сделали
бы нас снова, репродуцировали бы детей.
— Знаю. Не мое это дело решать, оправданы ваши действия или нет, я и
так уже нарушаю устав. Если не хотите отдать мне Дину, найдите способ
связаться с ней сами. Скажите ей, пусть прекратит. Скажите ей, что надо
бежать. Вы получите все, что хотите. Даю вам слово.
— А как же все остальные? Девочки в школе? Новорожденные?
Глаза Евы стали холодными и бесстрастными.
— Я не могу спасти их всех. И вы не сможете. Но вы спасете очень
многих, если скажете мне, где она. Если скажете мне, где Айконы проводят
свои операции. Где их база.
— Мы не знаем. Но... — Та, что заговорила, переглянулась со своими
близнецами, дождалась их кивка. — Мы найдем способ связаться с ней. Мы
сделаем все, что можем.
— Времени у вас не так уж много, — предупредила Ева и оставила их
одних.
На улице ее сразу охватило холодом. У нее замерзли щеки, руки. Она подумала
о наступающей зиме, о долгих месяцах темноты и холода.
— Я отвезу тебя домой.
Усталое лицо Пибоди оживилось:
— Правда? До самого дома?
— Все равно мне надо подумать.
— Думайте, сколько хотите. — Пибоди забралась на пассажирское
сиденье. — Завтра с утра позвоню родителям. Придется им объяснить, что
мы задержимся, если вообще успеем.
— Когда вы собирались ехать?
— Завтра после обеда. — Пибоди широко зевнула, едва не свернув
челюсть. — Хотели успеть до самых жутких праздничных
пробок
.
— Поезжай.
— Куда?
— Поезжай, как планировала.
Пибоди перестала тереть усталые глаза и заморгала.
— Даллас, я не могу так вот просто взять и отправиться лопать пирог с
тыквой на данном этапе расследования.
— А я говорю, что можешь. — Движение, слава богу, поредело.
Избегая Бродвея с его бесконечной гулянкой, Ева вела машину по глубоким
каньонам своего города почти по пустым улицам, прямо как спускаемый аппарат
на темной стороне луны. — У тебя есть планы, ты имеешь право их
придерживаться. Я все равно выжидаю, тяну время, — добавила Ева,
увидев, что Пибоди опять открывает рот.
Пибоди закрыла рот и удовлетворенно улыбнулась.
— Да, я знаю. Просто хотела услышать это от вас. И, как, по-вашему,
сколько времени мы сможем выиграть?
— Не так уж много, но... — Ева начала перечислять: — Моя напарница
усвистала к родителям лопать пирог с тыквой. Завтра мне на голову свалятся
родственники Рорка. Все куда-то разбрелись, у всех на уме одна индейка.
Никого не найти. Как начинать операцию в таких условиях?
— Все федеральные службы будут закрыты до самого понедельника. Тиббл
это знал.
— Конечно, знал. Авось все затормозится на день или даже два. Он ведь и
сам того же хочет. Вот и он будет тянуть время.
— А как же школа, дети, учителя?
— Все еще думаю.
— Я спросила Авриль — ну, одну из них, — что они будут делать с
детьми? Ну, в смысле, как объяснят, что у них три мамы? Она говорит,
объяснят, что они три сестры, нашедшие друг друга после долгой разлуки. Они
не хотят, чтобы дети знали правду о них, о том, чем занимался их отец. Они
уйдут в подполье, Даллас, при первой же возможности.
— Не сомневаюсь.
— И мы дадим им эту возможность.
Ева упорно смотрела прямо перед собой.
— Как офицеры полиции мы ни в коем случае не можем способствовать
бегству важных свидетелей.
— Верно. Я хочу поговорить с родителями. Смешно — всякий раз, когда что-
то мешает разобраться, увидеть вещи в истинном свете, обращаешься к маме и
папе. Ну, вы меня понимаете.
— Нет. Откуда мне знать?
Пибоди отшатнулась, как будто ее ударили.
— Простите. Черт, я совсем дурею, когда так устаю.
— Без проблем. Я говорю, что не знаю, потому что у меня не было
родителей. Нормальных родителей. Вот и у них не было. Если именно это делает
их искусственными, значит, я ничем не отличаюсь от них.
— Я хочу поговорить с родителями, — повторила Пибоди после долгого
молчания. — Я знаю, что мне повезло. У меня есть родители, братья,
сестры и все остальные. Я знаю, что они меня выслушают, в том-то и дело. У
вас этого не было, вам пришлось создавать себя из того, что свалилось вам на
голову, и построить на этом свою жизнь, но это не значит, что вы
искусственная. Вы самая что ни на есть настоящая.
Улицы были пустынны, лишь в небе то и дело вспыхивала световая реклама.
Вечный ассортимент. Удовольствия, красота, счастье. Приемлемые цены.
— Знаешь, почему я приехала в Нью-Йорк? — спросила Ева.
— Честно говоря, нет.
— Потому что здесь можно побыть одной. Можно выйти на улицу, смешаться
с тысячной толпой и быть в полном одиночестве. Это было мое самое заветное
желание... ну, если не считать желания поступить в полицию.
— Самое заветное?
— Какое-то время — да. Довольно долгое время. Первые восемь лет своей
жизни я была безымянной. А потом сразу попала в государственную систему
детских домов, муниципальных школ, где за мной наблюдали двадцать четыре
часа в сутки. Я хотела снова стать безымянной, но теперь уже на моих
условиях. Быть номерной бляхой, и точка. Попади это дело мне в руки десять,
нет, даже пять лет назад, вряд ли я повела бы его так, как сейчас. Может, я
бы их просто арестовала, и дело с концом. Черное и белое. Мне понадобились
годы на работе, чтобы научиться различать все оттенки. И не только работа,
но еще и люди, живые и мертвые. С годами обрастаешь связями, и они
раскрашивают для
тебя мир разными красками.
— С последним утверждением я согласна. Но каким бы путем вы к этому ни
пришли, все равно пришли бы обязательно. Потому что это правильно. Авриль
Айкон — жертва. Кто-то должен быть на ее стороне.
— У нее есть она. В трех экземплярах, — усмехнулась Ева.
— Хорошая шутка. Несколько самоочевидная, но все-таки хорошая.
— Тебе надо поспать. — Ева остановила машину у дома Пибоди. —
Я тебе позвоню, если понадобишься, но пока можешь считать себя свободной.
Спи, пакуй чемодан и лети.
— Спасибо, что подвезли. — Вылезая из машины, Пибоди снова
зевнула. — Веселого вам Дня благодарения, если раньше не увидимся.
Ева плавно отъехала от тротуара и, взглянув в зеркальце заднего вида,
заметила, что Макнаб оставил в квартире свет для Пибоди.
И для нее тоже будет гореть свет, когда она вернется домой. И будет кто-то,
кто ее выслушает. Но это будет не сейчас.
Она включила автопилот и извлекла свой личный телефон.
— М-м-м... — сонно промычала Надин, и Ева увидела на экране ее смутный
силуэт.
— Встречаемся в
Даун энд Дерти
.
— А? Что? Сейчас?
— Сейчас. Захвати записную книжку — бумажную, не электронную. Никаких
магнитофонов, Надин, никаких камер. Только ты, старомодный блокнот и
карандаши. Я буду ждать.
— Но...
Ева отключилась и прибавила газу.
Вышибала на дверях секс-клуба был огромен, как секвойя, и черен, как оникс.
Он был одет в золото. Золотистая трикотажная рубашка чуть не лопалась на его
массивной груди, тонкие кожаные штаны и сапоги сидели на нем, как влитые. На
шее висели три массивные золотые цепи, которые, по мнению Евы, можно было
надевать зимой на автомобильные колеса. Левую щеку пересекала татуировка в
виде змеи. В тот самый момент, как она подъехала, он выдворял из заведения
двух болванов. Один был белый, двести пятьдесят фунтов чистого сала, второй
— азиат, прямой кандидат в борцы сумо.
Вышибала волок обоих за шиворот, ничуть не замедляя шага.
— Нечего приставать к моим к служащим. Еще раз увижу — яйца оторву.
Он стукнул их головами, что, строго говоря, считалось незаконным приемом, и
дал им упасть в придорожную канаву.
Повернувшись, он заметил Еву.
— Привет, Белоснежка.
— Привет, Крэк, как дела?
— Да не жалуюсь. — Он потер руки, словно хотел их осушить. —
Каким ветром тебя сюда занесло? Кто-то умер, кого я не знаю?
— Мне нужен отдельный номер, у меня встреча. Надин, — пояснила
Ева, когда брови у него полезли на лоб. — Она сейчас подъедет. Учти,
нас тут не было.
— Ну, раз уж, как я понимаю, вам не нужен отдельный номер, чтобы
покататься голышом по постели, — а жаль, между прочим, отличное было бы
шоу! — значит, это официальное. Про официальное я ничего не знаю.
Входи.
Ева вошла. Ее встретил грохот музыки и целый шквал запахов. Пахло
перестоявшимся пивом,
травкой
, другими запрещенными веществами для
курения, вдыхания, глотания или введения в организм иными способами, сексом,
потом и другими телесными жидкостями, к которым Ева предпочла не
принюхиваться.
На сцене под живую музыку ансамбля в светящихся набедренных повязках
отплясывала целая толпа обнаженных танцовщиц. Другие танцовщицы, в перьях,
блестках или вообще без ничего, извивались и потрясали своими прелестями
между столами под яростное одобрение посетителей.
Большинство посетителей в набитом битком баре были либо пьяны в дым либо
одурманены наркотиками.
Идеальные условия.
— Дела идут хорошо! — заметила Ева. Ей пришлось кричать, чтобы
Крэк, прокладывающий им дорогу в толпе, ее услышал.
— Праздники. У нас тут будет забито до самого января. А уж потом будет
забито, потому что праздновать на улице станет слишком холодно. Жизнь идет
неплохо. А как у тебя дела, тощая белая девчонка-коп?
— Нормально.
Крэк провел ее наверх, где располагались номера.
— Твой парень тебя не обижает?
— Нет. Он хорошо разучил свою роль.
Им пришлось попятиться, когда из двери одного из номеров вывалилась
хохочущая полуодетая парочка. Судя по запаху, у них начался этап горячего
копчения.
— Их номер я не хочу.
Крэк усмехнулся и отпер другую дверь.
— Вот тут у нас номер люкс. Многие клиенты предпочитают эконом-класс.
Тут чисто. Устраивайся, сладкий пончик, а я приведу эту цыпочку Надин, как
только она покажется. — Увидев, что Ева сунула руку в карман, он
нахмурился. — Не вздумай мне платить. Я этим утром в парк ходил.
Поговорил с моей девочкой у того деревца, что ты для нее посадила вместе с
твоим парнем. Я у тебя в долгу. Даже не думай, что возьму деньги.
— Ладно. — Ева вспомнила, как Крэк рыдал у нее на плече в морге
возле тела своей младшей сестры. — Слушай, у тебя есть планы на
четверг?
Кроме погибшей сестры, у него не было родственников.
— День большой жратвы. Я обзавелся шикарной цыпочкой. Думаю, сможем
втиснуть ужин с индейкой между некоторыми другими развлечениями.
— Ну, если хочешь полное меню — без некоторых других
развлечений, — у нас будет званый ужин. Можешь взять с собой свою
шикарную цыпочку.
Его глаза смягчились, грубый уличный акцент исчез из его голоса.
— Я с удовольствием приду и приведу с собой свою даму. — Он
положил руку, похожую на глыбу гранита, на плечо Еве.&nb
...Закладка в соц.сетях
