Жанр: Любовные романы
Цветок греха
...sh; Идем туда, откуда все началось, — просто сказал он.
Каменный круг! Сердце у нее снова гулко забилось.
— Но как? Там же, в доме, твои гости!
— Не думаю, что наше отсутствие будет замечено. — Он остановился,
взглянул на нее. — Тебя это очень беспокоит?
— Нет. — Она решительно покачала головой. — Совсем не
беспокоит.
Они шли через поле. Над ними светила луна — ярким ровным светом.
— Ты любила считать звезды? — вдруг спросил он.
— Не знаю. — Она подняла голову к небу. — Кажется, нет. Не
пробовала. Он тихо засмеялся.
— Дело не в количестве, а в том, что это невозможно. Какое это чудо —
небо, звезды, бесконечность. Когда я гляжу на тебя, у меня такое же чувство.
Это — чудо.
Внезапно он схватил ее, поднял над землей и порывисто поцеловал — каким-то
совсем юношеским неумелым поцелуем.
— Можешь ты представить себе, что я несу тебя по темной витой лестнице
в комнату с огромной кроватью, на которой пухлые подушки и розовые простыни
с кружевной оторочкой? Как в книжках.
— Мне ничего не надо представлять. — Она уткнулась лицом, губами в
его шею. Внутри нарастало возбуждение. — Сегодня мне нужен только ты. И
ты здесь, со мной.
— Да, здесь. — Он повернул голову, окинул взглядом темное поле. — Мы здесь, с тобой.
Каменный круг застыл под луною, словно в ожидании.
Глава 16
Под мерцающими звездами, под яркой, как свет маяка, луной он нес ее к центру
круга.
Стояла полная тишина, только уханье совы время от времени доносилось до них,
почти растворяясь по пути в гробовом безмолвии.
Он поставил ее на землю, расстелил одно из одеял, бросил на него другое.
Потом опустился на колени у ее ног.
— Что ты делаешь?
Еще минуту назад она была спокойна и полна решимости, а сейчас — снова вся
напряглась.
— Я снимаю с тебя туфли.
В самом деле, что может быть проще и натуральней? Но почему в его движениях
столько соблазнительного, даже непристойного?
Он тоже снял обувь, аккуратно поставил возле ее туфель. Когда он
приподнимался, его руки скользнули по всему ее телу — от колен до плеч.
— Ты дрожишь? Тебе холодно?
— Нет. — Разве может быть холодно, когда внутри такое
пламя? — Мерфи, я уже говорила. Я не хочу, чтобы ты думал, что это
может значить что-то, кроме того, что значит. Будет нечестно с моей стороны,
если...
С улыбкой он обеими руками обхватил ее лицо, поцеловал в губы.
— Да, да, я знаю.
У красоты свой смысл существованья
. Так написал
один поэт.
Какой странный человек! В одной руке штурвал трактора, грабли, лопата, в
другой — стихи. И руки, несмотря ни на что, мягкие, нежные.
Он гладил ее плечи, спину, волосы. Его губы были терпеливы и в то же время
настойчивы. Они требовали от нее все большего. И сами давали большее.
Она все еще немного дрожала, вжимаясь всем телом в его тело. Легкий вздох —
радости, удовольствия — вырвался из ее губ. Он ей ответил тем же.
Слабый ветер шелестел в траве. Она воспринимала это как музыку, как песню,
которую трава переняла у Мерфи и сейчас поет сама.
Он слегка отстранился, снял с ее плеч куртку, которую накинул на нее перед
выходом из дома. И опять его руки нежно гладили все ее тело, щеки, волосы.
Она полагала, что неплохо знает приемы и средства, к которым прибегают
мужчины на пути к взаимному и полному наслаждению, но сейчас происходило что-
то новое, необычное. Или ей казалось? Это было какое-то медленное,
терпеливое продолжение танца — вальса, которому он недавно учил ее, а ей
оставалось, как и тогда, слушаться его, зная, что все у них получится, ведь
учитель у нее сам Мерфи.
Он осторожно расстегнул пуговицы ее блузки, распахнул полы, прижал ладонь к
маленькой груди. Там, где сердце.
Словно ток прошел по ее телу.
— О, Мерфи!
— Сколько я мечтал об этой минуте! Твоя кожа, ее запах, вкус... — Он
начал снимать с нее блузку. — У меня грубые руки, прости.
— Нет, совсем нет.
Как она дрожит, как откидывает назад голову при самом легком прикосновении к
ее груди, скрытой пока под кружевным лифчиком. Как готовится уступить,
сдаться. От этого, он чувствовал, сходит с ума. Но все откладывал момент —
хотя и ощущал его, — когда в его руках окажутся ее маленькие тугие
груди.
Вновь он прижал губы к ее губам, уже откровенно раскрытым, ждущим, как и все
ее тело.
— Я хочу... — бормотала Шаннон. — Хочу тебя больше, чем могла
вообразить.
Не спуская с него глаз, она принялась расстегивать ему рубашку, стащила ее с
плеч и с восхищением увидела мускулистое тело, к которому приникла с какой-
то почтительной робостью.
Мерфи расстегнул ей брюки, они заскользили вниз по ее ногам. Поддерживая
Шаннон за руку, он помог ей перешагнуть через них.
Она снова прижалась к нему, но он нежно отстранил ее и покачал головой.
Терпение в любви тоже имеет свои пределы.
— Иди ко мне, — хрипло прошептал Мерфи. — Ложись рядом.
Он бережно опустил ее на одеяло, впился в губы. Его руки касались всего ее
тела с какой-то ужасающей нежностью. Материя, кое-где покрывавшая его,
только усиливала желание. Когда же его пальцы и губы проникли под лифчик и
коснулись соска, тело ее резко изогнулось.
— Ради всего на свете... — выдохнула она. — Сейчас! Скорей!
Словно прикосновение шелковой ткани, его губы ласкали ее грудь. Обеими
руками она изо всех сил прижимала его к себе, движения тела становились все
яростней и бесстыдней. Она молила его бессвязными словами — бессвязными еще
и потому, что его губы, язык, зубы мешали ей говорить.
Внезапно она почувствовала, что не может больше — дышать, ожидать, жить.
Пламя обожгло ее целиком, она боялась, что сгорит, исчезнет, растворится. Со
стоном она расцепила руки, сомкнутые у него на спине, и, как бы в поиске
опоры, ухватилась за одеяло, за землю.
Дрожь пронзила ее тело. Дрожь, трепет, озноб высшего наслаждения. Это
невозможно. Невообразимо. Гак хорошо быть не может. Во всяком случае — ей не
было никогда. Ни с кем.
У него вырвался ответный стон. Губы его продолжали терзать ее рот, руки
опустились ниже — к бедрам, туда, где были лишь тонкие невесомые трусики...
— Шаннон, — в исступлении шептал он, — я же люблю тебя.
Понимаешь? Люблю!
Она снова коснулась его спины, мускулистой, напряженной, чуть влажной.
— Теперь подожди, — чуть слышно прошептала она — У меня пропали
силы. Господи, что же ты делаешь со мной?
— Доставляю радость. Тебе и себе.
Слова сами собой вырывались у него. Наконец-то, наконец он может сделать то,
о чем столько мечтал, чего так ждал! Но в мечтах он был скор, а сейчас не
хотел, не мог торопиться. Ведь наслаждение и торопливость несовместимы. И
все же он чувствовал: этот момент наступал. Именно о таком он грезил — чтобы
вся она была его, только его. Чтобы лежала, беспомощная и ослабевшая от
желания, в его объятиях и чтобы он зажигал в ней пламя. Одно за другим, одно
за другим. Чтобы она стонала и извивалась от его ласк — под его руками,
губами, языком. Чтобы зверела, сатанела от страсти, и ей казалось бы мало,
мало.
Он продолжал целовать ее лицо, грудь, живот. Она дрожала и изгибалась, а
потом сомкнула ноги на его спине. Он покачал головой — не потому, что
отказывал ей, а чтобы согнать пелену со своих глаз — яснее видеть ее.
— Погляди на меня! — отрывисто проговорил он, с трудом выталкивая
слова из пересохшего горла. — Ну же, погляди!
Она открыла глаза.
— Я люблю тебя, ты слышишь? — В голосе его была какая-то яростная
настойчивость. — Видишь?
— Да, — прошептала она не сразу. — Да, вижу.
И потом из ее горла вырвался радостный, торжествующий крик — когда он
наконец вошел в нее, глубоко и сильно. Через все ее существо смывающей все
на своем пути лавой прошла дрожь блаженства. Она вновь закрыла глаза,
подчиняясь и отдаваясь неустанным движениям его тела.
Бессознательно она следовала его ритму, ей казалось, что вокруг бушует гроза
— гремят раскаты грома, блещут молнии. Ее тело то сотрясалось, и затем
следовал взрыв, то становилось счастливо-бессильным. Ее руки беспомощно
соскользнули с его спины. Она услышала, как он произнес ее имя, тело его
дрогнуло, ослабло, она ощутила его вес.
Еще несколько мгновений он содрогался, зарывшись лицом в ее волосы. Она тоже
продолжала дрожать, но он знал, был уверен: это дрожь, свидетельствующая об
утоленном желании. Если бы у него оставались силы, он бы погладил, приласкал
ее — но сил не было.
— Сейчас освобожу тебя, — пробормотал он. — Через минуту.
— И не смей об этом думать!
Он улыбнулся и потерся носом о ее волосы.
— По крайней мере, тебе так теплей.
— По-моему, мне уже никогда не будет холодно. — Она вновь обняла
его. — Ты, конечно, загордишься от того, что я скажу тебе, но мне все
равно. Так вот, ни разу в жизни я не испытывала такого счастья.
Не гордость он почувствовал, услышав это, а радость.
— А у меня просто не было никого до тебя. Шаннон стиснула его еще
крепче и засмеялась.
— Чтоб у такого, как ты, да никого не было! Представляю, сколько
желающих...
— Если и были, то лишь так, для опыта. — Мерфи шевельнулся, сделал
попытку приподняться на локте, посмотрел в ее улыбающееся лицо. Тоже
улыбнулся. — Хотя я был бы лжецом, — добавил он, — если бы не
сознался, что некоторые эксперименты были вполне приятными.
— Напомни мне позднее, когда поднимемся, чтобы я как следует ущипнула
тебя.
Она засмеялась еще громче, когда он дважды перекатился вместе с нею, и они
оказались на самом краю одеяла.
— Пожалуй, нарисую тебя в таком виде, — сказала Шаннон, задумчиво
водя пальцем по его руке и груди. — Я со школьных времен не писала
обнаженную натуру.
— Дорогая, если я буду перед тобой в голом виде, боюсь, что кисть тебе
не понадобится.
— Пожалуй, — согласилась она, целуя его. Потом со вздохом откинула
голову ему на грудь. — Знаешь, никогда не занималась любовью под
открытым небом.
— Ты смеешься!
— Там, где мы жили, это не очень одобрялось.
Он не стал допытываться, шутит она или говорит серьезно. Ощутив, что кожа у
нее становится прохладной, Мерфи потянулся за вторым одеялом и укутал ее.
— В эту ночь для тебя многое впервые, — сказал он потом. —
Первый раз ты на сейли, первый раз танцевала вальс. И вот здесь, под
открытым небом.
— Во всем виноват вальс. Нет, вру. Вальс начал процесс соблазнения, а
завершила его твоя песня. Да, да. Когда я слушала тебя, то не понимала, как
и почему могла сказать тебе
нет
.
— Напоминай мне, чтобы я пел для тебя почаще. — Мерфи обхватил ее
за шею, укутанную одеялом. — Прекрасная зеленоглазая Шан, любовь всей
моей жизни! Поцелуй меня еще раз.
Шаннон задремала. Мерфи разбудил ее, едва небо высветилось на востоке. Он
сделал это с неохотой: ему нравилось смотреть на нее спящую; на то, как
спокойные ресницы лежат на чуть порозовевших щеках. И он желал, чтобы
наступило такое время, когда он снова и снова будет видеть, как она спит —
на рассвете, после ночи любви.
Но пора было возвращаться.
— Шан! — Он осторожно коснулся пальцами ее щеки, поцеловал. —
Дорогая, скоро утро. Звезды уже исчезли.
Она шевельнулась, пробормотала что-то, прижалась к его руке. Он едва
различил слова:
— Почему ты не останешься? Почему? Зачем приходить ко мне, чтобы
покидать снова?
— Шш... — Мерфи крепче обнял ее. — Я здесь и никуда не ухожу. Тебе
что-то снилось.
— Если ты любишь, то больше никуда не уедешь. Поклянись.
— Я люблю тебя. Пробудись. Ты никак не проснешься.
На этот раз она открыла глаза. Какой-то еще миг она находилась между двумя
мирами — действительным и воображаемым, и оба казались ей реальными.
Светает. Предрассветная пора. Запахи весны. Серые холодные камни вокруг, под
начинающим светлеть небом, и теплые руки возлюбленного на ее плечах.
— Твой конь...
Она неуверенно оглянулась: почему не слышно звона уздечки и нетерпеливого
перебора копыт?
— Все мои лошади в конюшне, — ласково сказал Мерфи, поворачивая ее
лицо к себе. — А где ты?
— Я? — Она заморгала и окончательно избавилась от
сновидений. — Мерфи?
Он внимательно, с некоторым испугом вглядывался в ее лицо.
— Что ты увидела? Можешь вспомнить? Я хотел покинуть тебя?
Она покачала головой. Выражение отчаяния, страха быстро исчезло с ее лица.
— Мне приснилось что-то. Вот и все.
— Расскажи подробней.
Она спрятала лицо у него на плече.
— Просто сон. Уже утро?
— Да, почти. Я провожу тебя до Брианны.
— Так быстро прошла ночь?
Он стиснул ее в объятиях, затем поднялся, чтобы взять одежду.
Свернувшись под одеялом, Шаннон наблюдала за ним, и в ней зарождались искры
нового желания. Она села, опустила одеяло с плеч.
— Мерфи!
Он взглянул на нее, и она испытала радость, увидев, как его глаза загорелись
от страсти.
— Мерфи! Я хочу, чтобы ты опять любил меня.
— Я хочу этого больше всего на свете, но мои родные в доме могут...
Он замолчал, потому что она поднялась во весь рост, сбросив одеяло,
стройная, обнаженная, зовущая, и пошла к нему.
— Хочу, чтобы ты опять... Как в самый последний раз. Быстро и отчаянно.
В ней было что-то от колдуньи. Собственно, он понял это, когда только увидел
ее глаза. Сейчас в них светились сила, уверенность, волшебство. Выражение их
не изменилось и после того, как он схватил ее за волосы и повел к стене.
— Тогда здесь, — произнес он хрипло.
Он резко повернул ее, прислонил спиной к камню стены, который лишь выглядел
холодным, а на самом деле был теплым и гостеприимным. Таким, во всяком
случае, она ощутила его сейчас.
Мерфи обхватил ее за бедра, приподнял. Она обвила его руками и ногами и
вздрогнула, когда он с силой вошел в нее. Движения его были быстры и
отчаянны. Как она и просила, если сама понимала, что хотела сказать.
Глаза в глаза, каждое яростное движение отнимает чуть не все силы, лишает
дыхания. Ее ногти царапают ему плечи, губы что-то силятся сказать, и наконец
из них вырывается победный вздох, когда их тела одновременно сотрясаются в
счастливых конвульсиях.
Ноги у него ослабели, ладони сделались такими влажными, что он боялся — не
удержит и выронит ее. С удивлением он прислушивался к своему неровному
дыханию — словно пробежал с десяток километров.
— Господи, — пробормотал он с каким-то священным трепетом, моргая
глазами, потому что их застилал туман. — Господи Иисусе!
Опустив голову на его плечо, она вдруг начала смеяться. Весело, радостно,
безрассудно. Он с трудом удерживал ее, чтобы она не упала.
Вскинув руки вверх, она крикнула:
— Я чувствую, что живу! Живу! Продолжая удерживать ее, он счастливо
проговорил:
— Ты живешь, женщина. Но ты едва не доконала меня сегодня. — Он
жарко поцеловал ее и опустил на землю. — Оденься, прошу тебя, иначе мне
больше не жить.
— А я хочу, чтобы мы пробежались голыми по полям! Вот чего я хочу!
Он нагнулся, чтобы собрать ее одежду.
— Представляю, как это понравится моей славной матери, если она выйдет
из дома и увидит нас, — засмеялся Мерфи.
— Твоя славная мать, — отвечала Шаннон, начиная одеваться, —
прекрасно знает, где пропадал всю ночь ее славный сын.
— Знать или видеть собственными глазами, — возразил он, —
далеко не одно и то же. — Сидя на траве, Мерфи надевал ботинки, Шаннон
в это время натягивала брюки. — Ты чертовски заманчиво выглядишь в
мужской одежде!
— Это чисто мужской взгляд.
— Шан, ты согласишься сегодня вечером пойти со мной прогуляться, если я
предложу?
Ей показался забавным почти светский тон, каким был задан вопрос, хотя всего
несколько минут назад они здесь, на этом месте, вели себя, как обезумевшие
от вожделения животные.
— Да, — степенно ответила она, — пожалуй, соглашусь, мистер
Малдун.
Она постаралась передразнить его ирландский акцент, но у нее, видимо, ничего
не получилось, потому что он заметил:
— Все равно звучит как у янки. Но мне нравится твой противный выговор.
— Он противный, но мой.
Шаннон подняла одеяло, начала его складывать.
— Оставь его тут, — предложил Мерфи. — Если не возражаешь.
Она с усмешкой взглянула на него, вытянула руку, соединив вместе два пальца.
— Не возражаю.
— Тогда пойдем, я провожу.
— Зачем? Не надо.
— Мне страшно оставлять тебя одну. Уходить от тебя.
Он взял ее за руку, вывел из каменного кольца в открытое поле, где трава под
брезжущим утренним светом уже серебрилась от росы.
Они шли медленно, и ее голова покоилась у его плеча, пальцы их рук
переплелись. Небо на востоке постепенно окрашивалось в робкие золотисто-
розовые тона, как на рисунке пастелью. Уже запел утреннюю песню жаворонок,
слышны были крики петухов с фермы.
— Смотри, сорока, — радостно сказала она. — Я не ошиблась?
— Уже свободно разбираешься в птицах, — одобрил он. — А вон и
вторая. У нас говорят, одна сорока—к печали, две — к радости. —
Помолчав, добавил: — Три — к свадьбе, четыре — к детям.
Она проследила за полетом птиц, потом, кашлянув, сказала:
— Мерфи, я знаю, у тебя серьезные чувства ко мне, и...
Он приподнял ее и усадил на каменную ограду.
— Я люблю тебя, — просто сказал он. — Наверняка это можно
назвать серьезными чувствами.
— Да, можно. — Она понимала: сейчас нужно быть особенно осторожной
в словах на эту тему и в выражении собственных чувств, которые у нее стали
глубже и сильнее, чем ей бы того хотелось. — Мне кажется, я понимаю, да
ты и сам говорил, какое видишь продолжение всего этого. Исходя из твоего
характера, воспитания, религии, наконец. Но...
— У тебя шикарное умение бренчать словами, — проворчал он. —
Выражайся проще. Да, я хочу жениться на тебе.
— Мерфи!
— Я не прошу решать прямо сейчас. В данный момент мы наслаждаемся
утренней прогулкой, и я надеюсь на вечернюю встречу.
Она взглянула на него, встретила внимательный, изучающий взгляд.
— Можем мы попросту говорить обо всем? — спросила она почти
умоляющим тоном.
— Конечно. Почему нет? Дай я поцелую тебя до того, как мы войдем в сад
к Брианне.
Она подставила ему губы и потом попросила:
— Еще!
Совсем как малыш Лайам, когда требовал: целуй!
С трудом он оторвался от нее.
— Я позвоню, — Мерфи погладил Шаннон по щеке. — Хочу, чтобы
ты пришла на обед, только...
— Только у тебя будет вся семья?
— Они должны уехать. Хочу, чтобы ты потом осталась на всю ночь. Со
мной, в постели. Тебе не будет неловко перед Брианной?
— Нет, — ответила она с улыбкой. — Неловкость перед ней я
испытаю еще до этого. Минуты через две-три.
— Тогда до вечера, дорогая.
Он нежно поцеловал кончики ее пальцев и ушел, оставив Шаннон у входа в сад,
откуда на нее глядели розы с не высохшей на лепестках росою.
Тихонько напевая что-то от полноты чувств, Шаннон прошла по дорожке до двери
в кухню, надеясь пробраться к себе в комнату незамеченной. Но застыла на
месте, увидев Брианну у плиты.
— О, привет, — сказала Шаннон с улыбкой, которую с полным правом
можно было бы назвать неуместной. — Как ты рано сегодня.
Брови Брианны взлетели вверх. Она встала уже с полчаса назад и делала так
почти каждый день своей жизни.
— Кейла захотела есть, — объяснила Брианна. — Ну и прочие
дела.
Шаннон бросила взгляд на часы.
— Ой, сейчас позднее, чем я думала. Я... я гуляла.
— Так я и поняла. — Не моргнув глазом, Брианна поинтересовалась: —
А почему Мерфи не зашел попить кофе?
— Он... Нет... Мне кажется, мы повели себя не слишком пристойно. Ушли с
вечеринки. Не глядя на нее, Брианна проговорила:
— Я совсем не удивилась, что ты вошла сюда из сада. Потому что видела,
какая ты была вчера, когда уходила с ним. — Кофе закипел, Брианна
повернулась от плиты. — У тебя счастливый вид.
— Правда? — Шаннон радостно засмеялась, потом, чуть помедлив,
бросилась к Брианне, обняла ее.
— Кофейник! — вскричала та. — Осторожно! Сумасшедшая.
— Да, я счастлива. — без умолку говорила Шаннон. — Ты права.
Счастлива, как последняя дура. Провела ночь с мужчиной в поле. На пастбище.
И это была я! Не могу поверить!
— Рада за тебя. — Брианна поставила на стол кофейник. — Рада
за вас обоих. Он ведь особенный, наш Мерфи. И мне всегда хотелось, чтобы он
нашел себе кого-то по вкусу. Тоже особенную.
Шаннон слегка отодвинулась от Брианны.
— Это не то, что ты думаешь. Да. Мне он нравится. Очень нравится. Я не
могла быть с ним, если бы было иначе.
— Понимаю тебя.
— Но... но я не такая, как ты, Брианна. Или как Мегги. — Она
отступила еще дальше, стараясь объяснить собеседнице то, что так хотела
объяснить самой себе. — Я не хочу, не могу осесть тут. Жить тут, выйти
замуж, завести детей. У меня другие планы, взгляды. Понимаешь?
В глазах Брианны появилась тревога. Потом она опустила их и тихо сказала:
— Он так страшно любит тебя.
— Знаю. И не могла бы теперь с уверенностью сказать, что не отвечаю ему
тем же. — Она помолчала, обдумывая то, что только что у нее
вырвалось. — Но не всегда достаточно одной любви, чтобы... чтобы
сложилась жизнь. Мы с тобой знаем это на примере наших родителей. Я пыталась
объяснить Мерфи, и, надеюсь, он меня понял. Потому что меньше всего хотела
бы причинить ему боль.
— А ты не думаешь, что причиняешь боль самой себе, если вырываешь из
сердца настоящую любовь?
— Кроме сердца, есть еще голова. Брианна поставила на стол чашки, потом
сахарницу, молочник.
— Это верно, — согласилась она. — Тебе одной решать
окончательно, что правильно, а что нет. И выбор очень труден, когда внутри
человека нет согласия с самим собой.
— Ты понимаешь, Бри. Ты все понимаешь. Та покачала головой.
— Не все, но кое-что. Конечно, Мерфи сейчас легче. В нем нет сомнений.
Мысли и чувства у него едины. У тебя же по-другому. Тебе нужно, наверное...
— Брианна продолжала медленнее, не так уверенно. — Нужно брать от
счастья все, что оно дает, и не подвергать каждый свой шаг проверке и
обдумыванию. По крайней мере сейчас.
— О, как ты права! Я так и пытаюсь делать. И пыталась, как мне кажется.
Как хорошо, что я узнала тебя!
— И еще лучше, что сказала об этом. Какое прекрасное утро!
— Да, прекрасное! — Шаннон схватила руку Брианны, стиснула
ее. — Самое лучшее из всех! Пойду переоденусь.
— Возьми с собой кофе. — С глазами, полными слез, Брианна стала
наливать чашку. — Я пока начну готовить завтрак. Надо поесть перед
церковью.
— Кофе возьму, а потом я спущусь и помогу тебе готовить завтрак. Ладно?
Больше не хочу быть гостьей в твоем доме.
Теперь уж Брианна совсем не могла удержать слез: они поползли по щекам.
— Ты и не была гостьей, Шаннон! — Она улыбнулась сквозь
слезы. — Мои гости так рано не встают.
Шаннон поднялась наверх, а Грей, зашедший спустя какое-то время на кухню,
заметил покрасневшие глаза жены и встревожился.
Услышав ее рассказ, он сказал, что обе они с Шаннон кого угодно доведут до
слез своими историями. Даже его.
— Грей, — воскликнула Брианна, — но ведь она — моя настоящая
сестра!
— Ты права.
...Закладка в соц.сетях
