Жанр: Любовные романы
Цветок греха
...где мы встретились, и
глядеть через воды океана в сторону Нью-Йорка... в мою сторону...
Его звали Томас Конкеннан, и был он, как я уже сказала, фермером... И
поэтом.
Аманда замолчала. Шаннон тоже хранила гробовое молчание, а когда задала
вопрос, голос у нее был напряженный, неуверенный:
— А ты... Виделись ли вы когда-нибудь потом?
— Нет, — ответила мать. — Я писала ему иногда, и он
отвечал... — Сжав губы, она пристально посмотрела в лицо дочери и,
решившись, продолжила: — Вскоре после моего возвращения в Нью-Йорк я поняла,
что беременна.
Шаннон затрясла головой, как бы не желая верить.
— Беременна? — переспросила она. Снова тряхнула головой и
попыталась высвободить руку из пальцев матери. Она догадывалась уже, что
будет сказано дальше, и не хотела этого слышать. — Но... Но зачем?
Разве...
— Я была во власти любви. — Аманда еще крепче, насколько хватало
угасающих сил, опять сжала руку дочери. — С самого начала это было
сильнее меня.
Никогда до того я и не мечтала, что у меня будет ребенок, что я найду кого-
то, кто полюбит меня настолько, чтобы захотеть от меня ребенка. Но сама я
очень хотела иметь этого ребенка. О, как хотела! И благодарила бога, что он
послал мне такого человека. А печаль и сожаление испытывала лишь потому, что
понимала: никогда не разделить мне с Томасом того, что принесла нам наша
любовь. Никогда... Снова молчание. И потом:
— Его ответное письмо на мое сообщение о ребенке было полубезумным. Он
хотел немедленно бросить все и приехать, потому что я не должна быть одна в
такое время, он боится за меня. Я знала, что он сделает то, о чем писал. Но
также знала, что это было бы непорядочно по отношению к его семье,
неправильно. В то время как моя любовь к нему не была ошибкой. Я написала
ему свое последнее письмо, в котором впервые солгала, когда сообщила, что
ничего не боюсь, что я не одна и собираюсь уехать из Нью-Йорка...
— Ты устала, мама, — Шаннон не хотела больше ничего слышать об
этом. Она чувствовала, ее мир покачнулся и нужно что-то сделать, чтобы
восстановить в нем равновесие. — Ты говорила слишком долго. Отдохни, и
пора принять лекарство.
— Он бы полюбил тебя! — В голосе Аманды была бессильная
ярость. — Если бы у него только была возможность. В душе я всегда
знала, что он любит тебя, хотя никогда не видел.
— Перестань, мама. Не надо больше... — Шаннон отодвинулась от нее,
поднялась со стула. Она чувствовала легкую дурноту, вся кожа, казалось,
сделалась сразу холодной и очень тонкой. — Не хочу дальше слушать. Мне
не нужно...
— Ты должна, — громким шепотом прервала ее мать. — Прости за
боль, которую причиняю, но ты должна знать все. Я уехала, — продолжала
она, убыстряя речь. — Мои родные были в бешенстве, когда я сказала им,
что беременна. Они велели мне убираться, требовали, чтобы я избавилась от
ребенка. От тебя. Там, куда уеду. Чтобы все было сделано тайно и тихо, не
вызывало пересудов, не навлекло позора на меня и на семью. Но я готова была
умереть, только бы сохранить тебя, плод нашей с Томом любви. В своем доме я
услышала много страшных слов, угроз и обвинений, приказов и требований. Они
лишили меня средств к существованию. Отец сумел наложить запрет — он понимал
толк в этих делах — на мой счет в банке, где лежали деньги, оставленные мне
бабушкой. Денежные дела всегда были для него главными в жизни. Ведь деньги
дают силу и могущество.
Чувствовалось, как ей трудно говорить, но она превозмогла себя.
— Я ушла из дома без сожаления, с теми деньгами, что оставались у меня
в сумочке, с одним-единственным чемоданом.
У Шаннон не проходило ощущение, что она пребывает под водой, пытаясь
выбраться на поверхность и глотнуть хоть немного воздуха. Но все же она
сумела с предельной яркостью представить себе, как ее мать — молодая,
беременная, почти без денег — выходит из дверей дома, где родилась, чтобы
никогда не вернуться.
— И никого не было, кто бы мог помочь тебе, мама?
— Я знаю, Кэйт сделала бы это. Но ее осудили бы, а я не хотела, чтобы
моя подруга страдала из-за меня, из-за того, что они считали моим позором. Я
села в поезд и уехала на Север. Нашла там работу на курорте в Кэтскиллз.
Официанткой. Там я встретила Колина Бодина.
Аманда замолчала. Она смотрела, как Шаннон отошла от кровати и направилась к
камину, в котором угасало пламя. В комнате стояла полная тишина, если не
считать легкого шипения углей и порывов ветра за окном. Но Аманда слышала
грохот бури, разыгравшейся в душе ее дочери, ее ребенка, кого она любила
больше жизни. И это причиняло дополнительные страдания.
С трудом она заговорила вновь:
— Он тогда отдыхал там вместе с родителями. Я почти не обратила на него
внимания. Еще один из тех богатых, с большими возможностями, кого я
обслуживала. Для меня у него всегда была в запасе какая-нибудь шутка, и он
заставлял меня улыбаться, хотя мне было совсем не весело — я думала только о
работе, о жалованье и о новом существе, которое росло внутри меня.
Однажды разыгралась ужасная гроза, такой я раньше не помнила. Большинство
отдыхающих решили остаться в своих домиках, и нужно было приносить им
завтрак туда. И делать это быстро, чтобы он не успел остыть и никто из
гостей не пожаловался. Когда я спешила в один из домиков, из-за угла
выскочил Колин, мокрый, как бездомный пес. Господи, как же он был неуклюж!
Глаза Шаннон, продолжавшей смотреть на тлеющие угли камина, наполнились
слезами.
— Он рассказывал, как вы познакомились, — сказала она дрогнувшим
голосом, не оборачиваясь. — После того, как сбил тебя с ног.
— Да, так оно и было. И мы не притворялись, когда говорили тебе, что
это стало началом нашей любви. Он сбил меня тогда с ног, я свалилась прямо в
грязь вместе со своим подносом и всем, что на нем было. Он начал извиняться,
пытался поднять меня, а я сидела в грязи и плакала. Я боялась, что теперь
меня уволят, и еще болела спина и устали ноги от беспрерывного таскания
подносов. Сидела, и плакала, и не могла остановиться. Даже когда он все-таки
поднял меня и повел к себе в комнату.
Легкая улыбка тронула ее лицо, в глазах появилась нежность, но Шаннон не
видела этого.
— Он был такой милый. Усадил в кресло, хотя я была вся в грязи, накрыл
ноги одеялом, потому что меня била дрожь. И держал за руку, пока я не
перестала реветь и слезы не высохли у меня на лице. Он не отпускал меня,
упрашивая пойти с ним вечером пообедать в знак примирения, и я наконец
согласилась...
Наверное, все это очень романтично, — думала Шаннон, — но в то же
время ужасно... ужасно
.
— Он не знал, что ты была беременна, — произнесла она
полувопросительно.
На лице Аманды появилась страдальческая гримаса — от обвинения,
прозвучавшего в голосе дочери, и от нового приступа боли, пронзившего все
тело.
— Нет, тогда не знал, — решительно ответила она. — Никто не
знал, иначе меня бы не взяли на работу. Тогда было другое время, и
беременную незамужнюю женщину на сто миль не допустили бы до такого места,
где отдыхали обеспеченные люди.
— Ты играла с ним в любовь и не призналась, что у тебя должен быть
ребенок, — осуждающе бросила Шаннон, не поворачивая головы.
И этим ребенком была я
, — мысленно добавила она с горьким изумлением.
Тщетно стараясь поймать взгляд дочери, Аманда заговорила вновь еще медленнее, с еще большим трудом:
— Я росла и становилась женщиной, не зная любви. Ни родительской, ни
мужской. Томас был первым лучом в этой непроглядной тьме. Но луч мелькнул,
словно молния, и погас. Однако его блеск все еще слепил мне глаза, когда я
встретила Колина. Слепил и не давал видеть никого другого. Чувства, которые
я испытывала к Томасу, перешли на ребенка, зачатого нами вместе. А Колин...
Тогда я была просто благодарна ему за доброе отношение. Но потом, вскоре, я
поняла: между нами что-то большее.
— И позволила ему полюбить тебя? Аманда глубоко вздохнула.
— Наверное, я должна была остановить его. Остановить себя. Не знаю...
Он стал присылать цветы мне в комнату, пытался встретиться, когда у меня
выпадала свободная минута. В общем, я наконец поняла, что дело тут не просто
в хорошем отношении, в доброте, а в том, что он пытается
серьезно ухаживать
за мной
, как раньше говорили. Это испугало меня, и тогда я подумала: ведь
этот добрый человек не знает, что я ношу в чреве ребенка от другого хорошего
человека. И рассказала ему все... Конечно, я была уверена, что на этом наше
знакомство окончится, и заранее горевала, потому что так нуждалась в
друзьях. Он выслушал меня, не прерывая, не задавая вопросов, не выражая
осуждения. Когда я замолкла и дала волю слезам, он взял меня за руку и
сказал... До сих пор помню слово в слово.
Будет лучше, Мэнди, — сказал
он, — если ты выйдешь за меня замуж. Я смогу позаботиться о тебе и о
ребенке
. Такими были его слова.
Слезы беспрерывно текли из глаз Шаннон, когда она повернулась к матери, лицо
которой тоже было в слезах. Но в голосе дочери по-прежнему звучало холодное
недоверие, когда она спросила:
— Все было так просто, как ты говоришь? Это правда?
— Да, потому что он полюбил меня. По-настоящему. Когда я поняла это, у
меня стало еще тревожней на душе. И я, конечно, отказала ему. Думала, он
говорит так больше всего из жалости, в силу своей доброты или каких-то еще
чувств, которые только в книжках и описываются, а в жизни никогда не бывают.
Мелькнула даже мысль: может, он вообще немного того, не в себе. Но он
настаивал. Ах, как он настаивал... — Легкая улыбка чуть обозначилась на ее
бледных губах. — Даже когда я разозлилась и крикнула, чтобы он оставил
меня в покое, он продолжал настаивать. Наверное, я была как скала, а он...
он словно волна, которая упорно и настойчиво подтачивает камень, пока тот не
поддастся. Он дарил мне детские вещи. Можешь представить себе мужчину,
который ухаживает за женщиной, преподнося ей пеленки и соски для ее будущего
ребенка?! А в один прекрасный день пришел и сказал, чтобы я отдала ему свои
водительские права, он перерегистрирует их. Я сделала это и через два дня
обнаружила, что мы с ним состоим в браке.
Она бросила на дочь острый взгляд, предваряя непременный вопрос.
— Не стану обманывать тебя и говорить, что любила его. Тогда — нет,
просто чувствовала расположение и огромную благодарность, которую этот
человек заслужил. Его родители были, конечно, в панике. Так я думаю. Но, как
говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Они погибли, бедные, в
автомобильной катастрофе. Мы остались вдвоем с ним. И еще — ты. Я дала самой
себе клятву быть ему хорошей, верной женой и перестать думать о Томасе. Но
последнего выполнить не смогла. Только через много лет я поняла, что нет
никакого греха в том, чтобы помнить первого человека, которого полюбила, и
что память о нем вовсе не означает неверность мужу.
— Мужу да, но не отцу... — выговорила Шаннон омертвевшими
губами. — Он всю мою жизнь был твоим мужем, но не моим отцом.
— Он
был твоим отцом! — Впервые с начала
этого долгого разговора — почти монолога — в голосе Аманды послышались
повелительные нотки. — Не смей думать и говорить по-другому!
— Ты сама только что заговорила по-другому, — с горечью сказала
Шаннон. — Открыла мне впервые такое...
— Он любил тебя, когда ты была еще вот здесь! — Слабым движением
руки Аманда указала на свой живот. — Принял нас обеих без колебаний и
сомнений. Без попреков или гордости за то, что совершил не совсем обычный
поступок. — Сейчас она говорила быстрее, насколько позволяла
усиливающаяся боль. Словно хотела обогнать ее. — Я уже сказала: меня
мучило чувство стыда перед этим человеком, кто чуть ли не в один миг так
круто изменил мою жизнь... Нашу с тобой жизнь... Стыда за то, что не могу
ответить любовью на его любовь... Потом ты появилась на свет, и я увидела,
как он был рад этому, как осторожно, с большой нежностью держал тебя в своих
огромных неуклюжих руках, словно ты была сделана из стекла. Я увидела это, и
во мне проснулась любовь. Я полюбила его, как только может женщина любить
мужчину. И люблю. С того самого дня и до сих пор. Он твой отец. Он тот, кем
хотел быть Томас, но не мог. И если мы о чем-то жалели с Колином, то лишь о
том, что у нас больше не было детей, которые бы могли принести нам ту же
радость, что и ты, Шаннон...
— Считаешь, мне легко принять все это? — В голосе Шаннон звучала
злость, за которой она старалась скрыть истинные чувства: безграничную
печаль и горе, охватившие душу. Женщина в постели на какое-то мгновение
стала ей чужой, как, впрочем, и она самой себе. — Думаешь, это ничего
не меняет в моей жизни?
— Думаю, тебе нужно время, чтобы понять и принять. Поверить, что мы оба
любили тебя. Всегда.
Тихие слова матери потрясали сильнее грома. От ее привычного мира остались
лишь руины. Все, чему она верила сама и говорила другим, все мысли, слова,
поступки оказались фальшивыми, мнимыми. Невольный маскарад, нечаянное
актерство.
— Принять?! — почти крикнула она. — Что ты переспала с
женатым человеком, забеременела и потом выскочила замуж за первого
встречного, лишь бы выкрутиться из положения, в какое попала! Принять обман
и ложь, которыми ты окружила меня с рождения?!
— Твоя злость оправданна, — тихо сказала Аманда, нечеловеческим
усилием подавляя в себе боль — телесную и душевную.
— Злость? Ты считаешь, то, что я услышала сейчас, может вызвать только
такое примитивное чувство?! Господи, почему ты так поступила?! Как могла
скрывать от меня все эти годы? Заставлять верить, что я та, кем никогда не
была?!
— Ты всегда была и осталась самой собою, — с отчаянием прошептала
Аманда. — Колин и я поступили так, как считали лучшим для тебя. Мы
ждали... выбирали момент, чтобы сказать, и так и не собрались. Мы...
— Раздумывали, да? — Она еле сдерживалась, сама в ужасе от
появившегося жестокого желания схватить за плечи это слабое, тщедушное
существо и основательно потрясти его. — Как удобней — в среду или,
может, в пятницу рассказать Шаннон, что она появилась на свет в результате
малюсенькой ошибки, произошедшей на западном побережье Ирландии? Открыть эту
пустую, ничего не значащую тайну или подождать еще немножко? Раздумывали!
— Только не ошибка! Никакая не ошибка! Наоборот, чудо! Диво! Черт
возьми, Шаннон... я...
Она не договорила, страшная боль пронзила все тело, прервав дыхание,
раздирая в клочья все внутри. В глазах потемнело.
Но она сумела почувствовать, как уверенная рука приподняла ей голову, на
языке оказалась таблетка и кто-то голосом ее дочери, добрым и успокаивающим,
проговорил:
— Выпей воды и проглоти. Вот так. Еще немного. А теперь ложись и закрой
глаза.
— Шаннон!
Рука дочери была на ее руке, она ощутила легкое пожатие.
— Я здесь, мама. Здесь. Боль сейчас пройдет. Через минуту. А ты
постарайся уснуть. Ладно?
Боль ослабевала, но, словно туман, нахлынуло бессилие, окутало все тело с
головы до пят.
Опять не хватило времени, — подумала Аманда. —
Почему всегда не хватает времени?
— Постарайся не возненавидеть меня, — пробормотала она, исчезая в
тумане. — Пожалуйста, не надо меня ненавидеть.
Шаннон долго еще сидела у постели матери, поглощенная собственной печалью, после того как та уснула.
Больше Аманда не проснулась.
Глава 2
Отделенная всей ширью океана от того места, где одна из дочерей Тома
Конкеннана оплакивала смерть своей матери, другая его дочь радовалась
рождению новой жизни.
Брианна Конкеннан Теин держала в объятиях свою новорожденную дочь и с
изумлением вглядывалась в огромные голубые глаза с неправдоподобно длинными
ресницами; рассматривала крошечные пальчики с такими же крошечными
безупречной формы ноготочками, малюсенький ротик, который, она готова была
поклясться чем угодно, был растянут в улыбке. Улыбке, адресованной ей,
матери этого удивительного существа.
Всего час назад это свершилось, и она почти уже совсем забыла свои
неимоверные усилия, боль и все страхи.
А теперь у нее ребенок.
— Она совсем настоящая, — с благоговением произнес Грейсон Теин,
осторожно прикасаясь к щечке ребенка. — И она наша! — Больше он
ничего не мог сказать от волнения. Кейла, его дочь Кейла! Такая маленькая,
нежная. Такая беспомощная. Он ощутил комок в горле и судорожно
сглотнул. — Как думаете, я понравлюсь ей?
Выглядывающая из-за его плеча свояченица хмыкнула:
— Будем надеяться. — Она обняла Грейсона за талию и наклонилась,
чтобы лучше рассмотреть ребенка. — У нее будут волосы такого же цвета,
как у тебя, Бри. Сейчас они темнее, но, ручаюсь, вскоре станут рыже-
золотистые.
Брианна просияла: ей было приятно услышать это от своей сестры Мегги, Она
погладила головку дочери, мягкую и податливую, как поверхность воды.
— Зато у нее мой подбородок, — сказал Грейсон Теин с надеждой, но
не совсем уверенно,
— Как это типично для мужчины! — Мегги с улыбкой подмигнула своему
мужу Рогану Суини, стоявшему тут же, по другую сторону больничной постели
роженицы. — Женщина проходит через муки беременности: ее всю дорогу
тошнит, у нее опухают ноги, она месяцами ходит вперевалку, как гусыня. Потом
эти страшные родовые схватки...
— Не вспоминай! Хватит!
Грейсон содрогнулся, словно сам испытал все то, что перечислила Мегги.
Возможно, Брианна уже забыла обо всем, через что прошла, но он не скоро
забудет. Просто не сможет. Так он искренне полагал. Впечатления последних
недель, и особенно сегодняшнего дня, будут жить в его мыслях и снах долгие
годы.
Рождение... Как писатель он без особого труда мог припомнить однозначные
слова: появление, возникновение. Но ни одно не в состоянии вобрать в себя
все то, что произошло, что он увидел собственными глазами! Для этого нужен,
вероятно, какой-то другой язык — более образный и точный.
Мегги нравился Грей, и, может быть, именно потому она не удержалась от того,
чтобы еще немного поддразнить его, поиграть на нервах.
— Так сколько же часов продолжались схватки? — с серьезным видом
спросила она. — Кажется, восемнадцать? Почти три рабочих дня, Бри. Я
верно подсчитала?
Брианна не могла не улыбнуться, заметив, как побледнел ее муж.
— Да, вроде того, — согласилась она. — Но все уже позади. И
мне все время помогали советами, как дышать. Бедняга Грей чуть не поднял
целую бурю в палате, показывая, как надо вдыхать и выдыхать.
— Мужчины делают трагедию из того, что им приходится порою сидеть по
семь часов в сутки за письменным столом. — Мегги тряхнула головой,
провела рукой по своим огненно-рыжим волосам. — И еще имеют совесть
называть нас слабым полом.
— Ну, тебе я этого никогда не говорил, — с улыбкой сказал Роган.
Он вспомнил, как Мегги боролась за рождение их сына Лайама. Как настоящий
воин. Однако и отцы не всегда остаются безучастными, черт побери!
— Как твоя рука, Грейсон? — спросил он со значением.
Тот послушно взглянул на правую руку, поработал немного пальцами, сжимая и
разжимая их.
— По-моему, они целы, — сказал он, вспоминая, как совсем недавно
их, словно в тисках, сжимала рука Брианны. И особенно крепко, когда схватки
становились почти нестерпимыми. Такая сила могла, наверное, сломать ему
пальцы. Но он тогда не думал об этом.
— Ты был мужествен и ни разу не застонал, — похвалила его
Мегги. — Но глаза у тебя начинали косить от боли, я заметила.
— Зато Брианна ни разу не ругнула его, — рассмеялся Роган и
выразительно посмотрел на свою жену. — То, что говорила мне Маргарет
Мэри, когда рожала Лайама, было, признаюсь, весьма изобретательно, но
абсолютно нецензурно.
— Тебе бы испытать такое удовольствие, Роган, от которого женщина
теряет не меньше восьми фунтов веса, я посмотрела бы, какие ругательства ты
бы изобрел. Все, что он сказал, — весело продолжала Мегги, — когда
впервые взглянул на Лайама, что нос у мальчика совсем отцовский.
— Но это и в самом деле так! — воскликнул Роган.
— Как тебе сейчас? — Грейсон заботливо вглядывался в лицо Брианны.
Оно было по-прежнему бледным, но из глаз исчезло выражение сосредоточенной
тревоги.
— Все хорошо. — Она провела слабой рукой по его лицу, которое так
ей нравилось. Особенно рот и глаза с золотистыми искорками в них. — И я
не буду настаивать, чтобы ты выполнил обещание, которое опрометчиво дал,
когда меня мучили схватки.
— Какое обещание?
— Никогда не прикасаться ко мне. — Со смехом она снова нежно
погладила дочь. — Ты бы слышала, Мегги, как он кричал на доктора. Чтобы
они сделали что-то, и я больше не мучилась.
Пускай не будет ребенка! —
на полном серьезе вопил он. — Но я не могу смотреть на эти мучения!
— Хорошо вам, женщинам, — обиженно сказал Грейсон. —
Отмучились, и все. А мы страдаем и до ваших родов, и после. Да еще выглядим
в глазах врачей и сестер глупцами и грубиянами.
— Да, равноправия нам не видать, — притворно вздохнул Роган и
протянул руку Мегги. — Пора идти. Нужно сделать несколько звонков.
— Скоро мы вернемся к тебе, Бри, — пообещала сестра. — Будь
молодцом.
Когда они ушли, Брианна посмотрела на Грейсона долгим взглядом.
— Вот и у нас настоящая семья, — счастливо прошептала она.
Вскоре в палату вошла няня и забрала ребенка, что ввергло Грейсона в
состояние крайнего беспокойства.
— Зачем она это сделала? — поинтересовался он у Брианны. —
Кроме того, мне не понравилось ее лицо. И выражение глаз. Что-то в них...
— Не сходи с ума, отец.
— Ты сказала
отец
! — Он расплылся в улыбке от уха до уха. —
Скоро и она будет меня так называть. Отец, папа. Очень легкое слово, правда?
— Конечно. — Брианна протянула к нему руки, он наклонился и
поцеловал ее. — Наша Кейла. Светлая, как солнышко.
— Кейла Теин. — Он словно пробовал имя на вкус. — Кейла
Маргарет Теин. Первая женщина — президент Соединенных Штатов. У вас в
Ирландии уже была женщина-президент. Почему бы ей не стать президентом за
границей? Если очень захочет. Ты еще больше похорошела, Брианна.
Он снова поцеловал ее, с некоторым удивлением признаваясь самому себе, что
сказал чистую правду: жена выглядела сейчас необыкновенно красивой. Глаза
блестели, волосы отливали золотисто-розовым цветом, на бледном пока еще лице
уже начал проступать румянец.
— Я пойду, — сказал он. — Тебе необходимо уснуть.
— Уснуть? — Ее глаза округлились от удивления, и, засмеявшись, она
притянула его для нового поцелуя. — Ты шутишь! Я не буду вообще спать.
У меня появилось столько энергии! И я бы сейчас отдала полжизни за хороший
сандвич и пригоршню чипсов!
— Хочешь есть? — Он с восхищением посмотрел на нее. — Что за
женщина! А потом небось захочешь выйти и вспахать поле?
— Можно и поле. Я ведь не ела целые сутки, ты забыл об этом? Пускай они
пришлют мне что-нибудь, скажи им.
— Больничная еда не для матери моего ребенка, нет! — Не привыкший
еще как следует к словосочетанию
моя жена
, с каким удовольствием он
выговаривал сейчас
моего ребенка
! — Да, моя дочь! — Он поднялся
с постели. — Сейчас побегу и принесу тебе лучший на всем западном
побережье Ирландии сандвич!
Брианна откинулась на подушки, с улыбкой провожая его взглядом.
Что это был за год
, — подумала она, прикрывая глаза. Прошло ведь
действит
...Закладка в соц.сетях
