Жанр: Любовные романы
Ловушка для красоток
...стретиться. Во время четвертой встречи -
обедали в "Ла Гренуй", потом танцевали в "Ле Клубе" - Долорес шепнула ему на
ухо:
- Генри, милый, почему бы вам не пригласить меня к себе? Мне ужасно бы
хотелось, чтобы мы посидели и выпили
вдвоем, только вы и я...
Генри чуть поколебался, но осторожно сказал:
- Ну что ж...
Они вошли в двухсветный вестибюль - живопись, мебель в стиле Людовика XIV,
тропические растения в кадках.
Генри провел Долорес в библиотеку, где продемонстрировал коллекцию китайских
табакерок восемнадцатого века,
коллекцию ваз с камеями Томаса Уэбба, коллекцию деревянных индейцев, которые
стояли когда-то перед табачными
лавками, коллекцию ложек в стиле ар-нуво.
В соседней комнате размещалась в ящиках под стеклом коллекция первобытных
наконечников для стрел и копий,
каменные орудия, шкуры, рога, гарпуны, барабаны и обрядовые маски.
Вернувшись в библиотеку, Генри спросил Долорес, что она хотела бы выпить.
Долорес приняла из его рук бокал белого портвейна и откинулась на
клубничного цвета шелковые диванные подушки.
Генри стоял, не сводя с нее глаз. Долорес сбросила туфельки, уютно поджала ноги
и с улыбкой позвала:
- Генри, милый, сядьте поближе!
Генри повиновался с большой застенчивостью, чуть ли не со страхом. Все
равно через несколько мгновений их губы
встретились. После долгого поцелуя Генри отстранился и, мрачно уставившись на
кончики пальцев, произнес:
- Я должен сообщить вам одну вещь. Вы имеете право знать об этом.
- Да? - нежно спросила Долорес.
Генри переплел пальцы, явно собираясь с духом. Наконец он приступил:
- В течение многих лет я был женат на женщине, которую ненавидел. По
многим причинам. Она была из богатой
семьи, я же был беден... Это правда, я женился на ней ради денег. Но Хелен
обладала всеми качествами, вызывавшими
отвращение во мне: была толстая, от нее плохо пахло, ее скрипучий голос
действовал мне на нервы. Я постоянно изменял ей.
Пришел День, когда я понял, что больше не в силах с ней оставаться. Мы получили
развод. К тому времени я уже достаточно
прочно стоял на собственных ногах - благодаря ее капиталу. Я женился вторично,
но не успели высохнуть чернила на
брачном контракте, как моя вторая жена стала казаться мне похожей на Хелен.
Генри тяжело вздохнул и сильно закашлялся.
- От нее тоже плохо пахло, хотя прежде меня возбуждал запах ее тела. У нее
был противный голос. Однако хуже
всего было другое - выяснилось, что она пьет. Я потерял всякий сексуальный
интерес к ней и начал искать себе развлечения
на стороне.
Он посмотрел на Долорес взглядом побитой собаки.
- Все это так понятно, Генри, - сказала она. - Трудно испытывать
романтические чувства в отношении
алкоголички.
Генри отрицательно покачал головой.
- Нет, вы не понимаете. Я все чаще изменял Донне, а она все больше пила, и
когда я возвращался поздно ночью
домой, я заставал ее в состоянии ступора. Я дважды отправлял ее в загородные
лечебницы, она некоторое время после этого
держалась, но потом все начиналось снова. Однажды ночью я отправился к любовнице
и домой вернулся около четырех
часов утра. Вошел - и увидел Донну на полу в прихожей. Она напилась пьяной и
упала с лестницы. Уже потом врач
сообщил, что Донна пролежала без помощи несколько часов.
Голос Генри прервался.
- Она была мертва, когда я вернулся. Я убил Донну! Голос упал до шепота,
лицо исказила страшная гримаса. Генри
всматривался в Долорес, будто упрашивая ее сказать хоть что-то в свое
оправдание.
- Генри, это же просто нелепость! Вы не виноваты в том, что ваша жена
пила. Вы сделали что могли для нее, вы
отправили ее на лечение, вы старались помочь ей!
- Это не так. Как вы не понимаете - я просто при сем присутствовал! Если
бы я был дома в ту ночь! Прислуга
ничего не слышала, было очень поздно, и все спали в своих комнатах в задней
половине квартиры. Если бы я был дома,
ничего бы не случилось! Но я отправился изменять Донне, значит, она погибла по
моей вине.
Генри посмотрел в сторону и еле слышным голосом добавил:
- С той ночи я... у меня... появились сексуальные проблемы.
- Я вас понимаю, Генри, я могу себе представить, что вы пережили, -
Долорес гладила его руки, стиснутые в
кулаки. - Милый, не надо так терзать себя!
- Я... я таким мерзавцем себя чувствую! - выкрикнул Генри.
- Не надо, милый!
- Черт бы все побрал! Вы такая чудесная, прелестная и желанная, а что я
могу вам дать?
Он стукнул кулаком по французскому кофейному столику работы восемнадцатого
века.
Долорес привлекла Генри к себе и заговорила, утешая:
- Мой милый, мой дорогой, не надо переживать. Все будет хорошо, все
восстановится. Расслабься, и все пойдет
своим чередом.
- Да не могу я!
Она с неимоверным терпением старалась возбудить Генри, но он не реагировал
на самые утонченные ее касания, на
весьма совершенную технику феллатио, которой владела Долорес. После каждой новой
попытки Генри тоскливо говорил:
- Это моя вина! Это я виноват. Господи, ну зачем юной красавице старый
импотент, отвратительная старая
развалина?
- Успокойся, мой милый.
Генри вскакивал на ноги, мерял шагами спальню и, кипя гневом, швырял что
попало - иногда вещи очень дорогие -
в мраморный камин.
- Ты ведь больше не захочешь прийти ко мне, правда? Каждый раз одна и та
же фраза, без вариаций. Будто Генри
ожидал, что Долорес на сей раз от него откажется, и хотел помочь ей в
этом. Потом спальня Генри, громадная кровать
- каждый раз одно и то же, никаких изменений. Однажды он не выдержал:
- Зачем ты возишься со мной? Ну, зачем? Скажи, зачем?
- Просто я тебя люблю.
- Это невозможно.
- Тем не менее, это так.
- Это невозможно, ну как ты можешь?
- Я люблю тебя, милый, и если бы ты только доверился мне...
- Я полностью доверяю тебе. Но я не могу понять, что ты нашла во мне, я же
не могу удовлетворить тебя. Ты
молодая женщина, у тебя есть потребности - как же ты можешь выносить меня?
- Милый, что тут непонятного? Моя любовь к тебе значит больше, чем
физическое удовлетворение.
- Я не могу согласиться. Секс так важен! Женщине секс необходим и
физически, и эмоционально.
Долорес ухмыльнулась про себя - интересно, что запел бы Генри, если бы
узнал о ее дневных свиданиях с другими?
Генри тяжело вздохнул.
- Не знаю, должен ли я позволять тебе так растрачивать себя, Долорес. Это
для тебя плохо кончится.
- Если бы ты доверился мне, - почти резко сказала она.
- Я тебе полностью доверяю.
- Если бы ты мне доверял, ты не был бы таким напряженным.
- Пойми меня, я напряжен из-за отсутствия разрядки!
- Тебе необходимо разблокировать свою психику. Ты не повинен в том, что
она погибла. Она была алкоголичкой, и
ты ничего не мог сделать с этим.
- Неужели ты не понимаешь, что в ту самую ночь я ушел к другой! Правильно
говорят, что наши прегрешения к нам
же и возвращаются. Теперь я импотент. Это возмездие за ту ночь.
Господи, до чего же он занудлив! И еще завел песенку про благородство и
нежелание подвергать ее дальнейшим
страданиям из-за того, что он не мужчина. Ясно одно: надо принимать меры,
срочные меры.
Этот шанс не должен ускользнуть от нее, уйти как песок сквозь пальцы - ни
за что! Долорес понимала, что реши она
сексуальные проблемы Генри, он станет ее должником, и она сможет выставить ему
любые требования. Надо срочно что-то
делать.
Но что именно?
- Может быть, все-таки принести тебе поесть?
Рекс стоял в дверях, одетый на выход: кепка, прикрывающая уши, высокие
сапоги.
- Спасибо, лапка, есть, совсем не хочется.
- Чарлин, ты же совершенно перестала есть.
- Времени на еду не хватает.
- Ну, как хочешь. Тебя не переспоришь. Но помни, я за тебя тревожусь!
- Не тревожься, любовь моя. Смотри-ка, у нас гостья. Долорес Хейнс!
- Привет, красавица!
- Мне не причитается ничего потиражного, Чарлин? Рекс, как идет жизнь?
- Не жалуюсь, кисуля, не жалуюсь! Я как раз собрался пойти пообедать.
Оставляю вас вдвоем.
Рекс изобразил нечто вроде танцевального движения плечами и выскочил
вприпрыжку. Чарлин подалась вперед.
- Ты фантастически выглядишь, Долорес. Меха на тебе просто потрясающие!
- Спиро успел купить мне это манто, прежде чем откинул копыта. Ладно,
Чарлин. У меня проблема. Можешь
выручить?
- Постараюсь.
Долорес посвятила Чарлин в тайну Генри Гаупта.
- Я потащилась в библиотеку и прочитала все, что могла, на тему мужской
импотенции. Я даже договорилась о
встрече с одним психиатром. Но боюсь, что это все пустое. Есть у меня
предчувствие, что поможешь мне ты.
- Я? Каким образом?
- Где мне раздобыть афродизиак? Мощное средство, стимулятор типа того,
который подмешивали в шоколад
французские придворные, или, скажем, то, что применяют латиноамериканские
индейцы.
- С чего ты взяла, будто мне известно, где его раздобыть?
- Чарлин, если есть человек в этом городе, который что-то про это знает,
так это ты.
Чарлин громко прыснула:
- Ну ты даешь, Долорес! Я действительно могу оказаться тебе полезной, моя
лапочка. Пару деньков подожди. Мне
придется навести справки.
- Миллион благодарностей, Чарлин! Ты даже не представляешь себе, что ты
делаешь для меня.
Долорес наблюдала за Евой, которая упаковывала два здоровенных чемодана.
- Ну что, малышка? Готова приступить к серьезной работе в Вермонте?
- Жду, не дождусь, когда приступлю. Долорес, представляешь, целых две
недели! Я заработаю больше тысячи
долларов!
- А как же реклама крекеров? Ты же две недели не сумеешь вести ее?
- На фирме очень хорошо отнеслись ко мне - оформили две недели отпуска.
- Кэрри, а ты когда приступаешь к сводкам погоды?
- Дня через два.
- Ну ладно. Остаешься одна сторожить крепость. Кэрри оторвалась от
вечерних газет:
- Ты тоже уезжаешь, Долорес? Когда?
- Мой обожаемый, мой божественный Генри повезет меня отдыхать. Правда, он
пока еще не знает этого.
- Куда ты хочешь, чтобы он тебя повез?
- Еще не решила. Сегодня вечером собираюсь поднять эту тему. Желательно
поехать в экзотические места,
- Типа Палм-бич? - выскочила Ева.
- Или Нассау, или Ямайка, или Большие Багамы, или что-то другое - было бы
солнце и отдых. Так, телефон звонит!
Надеюсь, что меня. Я уже черт знает сколько времени жду
звонка.
Ева, которая рванулась, было к телефону, остановилась. Долорес взяла
трубку.
- Алло! - пропела она. - Ах, это ты, Чарлин? Как хорошо! Так. Все
выяснила? Дай подробный адрес. Я вся
внимание.
На другое утро Долорес посетила банк, откуда отправилась в Гарлем по
адресу, полученному от Чарлин. Она вручила
шесть сотен наличными толстухе с шоколадной кожей, одетой в тесное пунцовое
платье, побрякивающей множеством
золотых украшений, а взамен получила флакончик.
Вечером она потихоньку накапала из флакончика в предобеденный виски Генри.
Зелье начало действовать, когда они
сидели за столом. На лице Генри появилось очень странное выражение.
- Ты не согласилась бы пойти обратно ко мне и еще разок попробовать? -
спросил Генри.
В тот вечер Долорес выбрала ресторан, расположенный достаточно близко от
дома Генри. Через считанные минуты
они уже были в постели: впервые за три года Генри был в форме.
Потом он готов был отдать Долорес все на свете, что только она ни
пожелала. Для начала она пожелала поездку на
Ямайку и соболье манто.
На следующее утро билеты были заказаны и манто куплено, а вечером того же
дня в ресторане "Орсини", наслаждаясь
прикосновением дорогого меха к обнаженным плечам, Долорес промурлыкала Генри в
ухо:
- Видишь, милый, я же говорила тебе - ты просто жил.
- Теперь и я это понимаю. Но скажи мне, откуда ты могла это знать с самого
начала? Откуда в тебе столько
понимания, столько терпения - ты ведь отказалась бросить меня! И ты совершила
чудо!
Слезы навернулись на глаза Генри.
В глазах Долорес играл отсвет дьявольского огня.
ГлаваХ
ИЗ ДНЕВНИКА КЭРРИ
10 декабря. Смею ли я верить. Я, кажется, нашла мужчину, женой которого
хотела бы стать.
Это произошло вчера вечером. В "Сарди" был прием по случаю театральной
премьеры: фуршет, уйма народу, толчея.
Он стоял на другом конце зала, и наши взгляды встретились. Сначала мне
показалось, будто мы знакомы, но второй обмен
взглядами убедил меня, что я приняла желаемое за действительное. И тут я
смутилась, сильно смутилась оттого, что мне так
хотелось ощутить свою принадлежность человеку, которого я вовсе не знаю - просто
его внешность мне понравилась.
Настоящий мужчина, каких, должно быть, на свете не так уж мало.
Я старалась унять себя - чужой же человек - и уже почти примирилась с
мыслью, что больше его не увижу, как
вдруг он подошел и представился:
- Хэлло, меня зовут Гордон Лей.
Меня поразила его уверенность в себе, его очевидная мужественность и
самоконтроль. Ему, должно быть, чуть больше
тридцати, но он выглядит, пожалуй, старше из-за раннего серебра в висках и
глубокого понимания жизни, которое так и
светится в его темно-карих глазах.
- Кэролайн Ричардс, - ответила я и добавила: - Мне показалось, что я вас
знаю, но я ошиблась.
- Уже знаете, - поправил он меня.
Мы посмотрели друг на друга, точно действительно давние знакомые.
Часа не прошло, как мы уже сидели вместе у "Мамы Лауры".
"Не может быть, - думала я, - не может быть! Неужели это реально, то, что
происходит? Я так долго ждала этого, и
теперь мне хотелось все отдать в руки Гордона, все мои чувства, всю себя".
- Здесь гораздо лучше, - говорил он, налегая грудью на стол. - Там было
просто ужасно. Всегда ужасно на приеме
по случаю провалившейся театральной премьеры.
- А вы что, на многих побывали?
- На слишком многих. Я практически жил в "Сарди".
- А сейчас, где вы практически живете?
- Два года назад перебрался в Калифорнию. Сразу же после развода.
Театральные дела тоже бросил. Нью-Йорк -
замечательный город, я его просто люблю.
- Замечательный для коротких наездов?
- Нет, я бы охотно жил в Нью-Йорке, если бы имел возможность. Но побережье
открывает мне большой простор для
работы - для режиссуры, для драматургии.
- Вы пишете и ставите все эти телесериалы? Я снимаюсь в их рекламе, но
никогда не смотрю. Это и есть ваша
работа?
- Это и есть. Но только я их смотрю.
- Вы и сюда приехали что-то ставить? Сейчас в Нью-Йорке очень мало что
ставится.
- Нет, у меня выдалось время, и я приехал повидать дочь.
- Большая?
- Пять лет. - Его лицо посветлело. - Сексуальнейшая пятилетняя девочка на
свете!
Нам было, что рассказать друг другу. В конце же нашего вечера вдвоем
произошло нечто странное. Гордон
неожиданно спросил меня:
- Что вы ожидаете от жизни?
Какой приятный сюрприз: Мел никогда не задал бы такого вопроса.
- Замужества и семьи, - честно ответила я. Последовала удивительная
реакция. Гордон поднял брови,
как будто в недоумении, - и ничего не сказал.
Меня смутила его реакция.
Гордон встал, легко коснулся губами моей щеки, пообещал, что скоро
позвонит, и быстро ушел.
Пусть он позвонит мне побыстрей - пожалуйста.
14 декабря. В течение двух дней мы ближе узнавали друг друга. Он
познакомил меня с дочерью. Сьюзен прелестна.
Как бы я хотела, чтобы у меня была такая дочка! Мы повели ее в Центральный парк
- вернее, она повела нас туда, в детский
уголок, куда взрослые допускаются только в сопровождении детей.
Потом мы ели мороженое и ходили смотреть Сайта-Клауса.
Столько есть в жизни радостей, к которым я и касательства не имею!
Моделирование и реклама - чистая
бессмыслица. Кажется, я уже готова считать эту работу пройденным этапом в моей
жизни. Пора заняться настоящим делом.
А тут еще Гордон. Он и есть то самое, чего я ждала. Все так просто.
Но во мне идет противоборство чувств - старая история, когда знаешь, что
влюбляешься, и говоришь себе: нет, нет, я
боюсь. Вдруг его чувство окажется не таким, как твое, вдруг его привязанность
окажется меньше твоей? В конце же концов
приходишь к выводу, что все это ровно ничего не значит. Важно только мое чувство
и моя способность выразить его. В моей
жизни так долго никого не было, что потребность в любви преодолевает все тревоги
и сомнения.
Я хочу, чтобы Гордон любил меня, хочу, чтобы наши отношения он воспринимал
как совершенные. Я так надеюсь на
его любовь! Но если даже этого не будет, что-то во мне настоятельно требует,
чтобы я перестала сдерживать себя. Я готова
удовольствоваться тем, что он мне даст.
15 декабря. Гордон заехал за мной на студию к семи часам. Мы приглашены на
обед в доме его друзей.
Прелестная, со вкусом убранная квартира недалеко от Линкольн-центра. Мне
там понравилось все - обжитой уют,
горы книг, чуть не до потолка наваленные в гостиной, детские рисунки в рамках,
развешанные в коридорах и на кухне, общая
атмосфера старинного дома с высокими потолками. В камине горел огонь. Откуда-то
слышались голоса детей.
Гордон даже с горничной здесь знаком, все были ему рады, все были рады
всем. Я подумала, что так оно и должно
быть, так же было когда-то у нас дома!
Я провела так много времени в окружении нью-йоркских задавак и плейбоев,
что начисто забыла, как легко и просто
быть счастливой и довольной. Всего-то и нужно быть в обществе обыкновенных,
нормальных людей, которые нравятся друг
другу и которым есть чем друг с другом поделиться.
Когда мы с Гордоном вышли, я рассказала ему, о чем думала. Он посмотрел на
меня с какой-то странной, вымученной
улыбкой и сказал:
- Это не совсем так, как тебе показалось. Эта семья ведет себя таким
образом только при гостях.
- Но они явно счастливы вместе. Это же невозможно изобразить.
- И муж, и жена достаточно долго вращались в театральных кругах, так что
изобразить они могут что угодно,
особенно на публике. Можешь не сомневаться, у них есть свои проблемы.
Между нами быстро нарастала напряженность. Я постаралась разрядить ее и
сказала с нарочитой легкостью:
- Ну, проблемы есть у всех!
- У людей семейных их больше, чем у прочих.
- Что ты имеешь против семьи?
- Семейственность - состояние противоестественное.
- Противоестественное? Почему?
- По целому ряду причин, - раздраженно ответил он.
- Например?
- Невозможно долго сохранять верность одному партнеру. Это ненормально.
- Когда любишь, это совершенно естественно.
- А что такое любовь? Со временем люди перестают любить друг друга.
- Если между ними существует гармония, любовь не уходит.
- Что заранее неизвестно. Конечно, тебе легко говорить - у тебя нет
личного опыта семейной жизни.
- Я видела прекрасные примеры. Моя собственная семья...
- Зато я не видел.
- Это же не значит, что таких примеров нет.
- Я уже один раз был женат, и во второй раз я в этот капкан не попадусь.
В голосе Гордона звучала ледяная окончательность. У меня упало сердце, но
я силилась не показывать этого и
сдерживать отчаяние в себе.
Без Долорес и Евы наша квартира выглядела пустой и слишком тихой. Но вот
Гордон мне улыбнулся, я отозвалась на
его улыбку, и дом сразу наполнился жизнью.
- Ты очень странная, - сказал Гордон. - Я никогда не видел таких, как ты.
Это замечание, этот мимолетный комплимент обрадовал меня.
- Выполнишь мою просьбу? - спросил он, ставя бокал на кофейный столик.
- Да.
- Посмотри мне в глаза.
Доверчивость, надежда, нежность и тоска переполняли меня. Прочтет он их в
моих глазах, спрашивала себя я?
- Что ты видишь?
Я видела невероятную мягкость и нежность. Но я чувствовала и его силу, и
его желание. Не могу описать словами
чувства, испытанные в ту минуту.
Потом мы лежали на диване и целовались, целовались. Он понуждал меня
раскрыться, и я счастливо раскрывалась,
моя острая потребность в самоотдаче изливалась на него.
Его рот был таинственной пещерой, которая звала меня на поиск покоя,
выстланного бархатом и шелком. Мощное
течение затягивало меня, обжигая и возбуждая ответное течение во мне. Он скоро
отыскал мою грудь под тонкой шерстяной
тканью платья. Тело мое оказалось под ним, я сливалась с его телом, ощущая его
вес, его вещественность.
И будто ища глоток воздуха, мы оба открыли глаза, улыбнулись друг другу,
зная, как мы друг для друга хороши. Я
спросила задыхающимся шепотом:
- Хочешь, мы перейдем в спальню?
- Да.
Его голос был так тих и нежен.
Вместе, вначале медлительно, перемещая и приспосабливая наши тела друг к
другу, мы отыскивали один другого,
находя единый ритм, захватывающий нас все сильнее и сильнее. Поцелуи становились
все острее, он все глубже проникал в
меня, наши тела сплелись в одно, он был весь во мне, а мне хотелось еще и еще.
Мне хотелось вобрать в себя всю его жизнь, слиться так, чтобы никогда
больше не размыкаться. Неподвластный нам
экстатический ритм поднимал нас все выше и выше, как приливная волна, и мы,
исполненные языческой первобытной силы,
устремлялись все дальше, отдавая, беря, сочетаясь. Как это было прекрасно, как я
изголодалась по полноте бытия,
насыщения все не наступало, мне хотелось еще и еще брать от него и отдавать от
себя. Прилив поднимал нас все выше, все
было вздохами и стонами, и радостью, и ликованием, всем, для чего не существует
слов земного языка - есть только
вскрики и сладостная дрожь.
За нею наступила тихая нежность, радость от разделенности тел, лежащих
рядом, только что бывших единым целым.
Боже, благодарю тебя за то, что это есть, за гармонию, покой и
удовлетворенность, за безудержность самоотдачи, за то, что и
он ощутил те же чувства, что и я. Я уже почти засыпала, когда Гордон чуть
отодвинулся и закурил сигарету.
Вот тут что-то коснулось струн моего сердца. Он лежал и курил, уже не
обнимая меня, и его слова о
противоестественности семейной жизни всплыли в моей памяти. Но я говорила себе:
не надо новой боли, не хочу. Зачем он
рассказывал мне о своих взглядах? Забыть о них, сейчас достаточно того, что было
между нами. Идеальное слияние. Но что
потом? Что дальше? Что завтра - и через год? Что с моим желанием сделать мужчину
счастливым, сочетать две жизни в
одну общую, дать ему дом, который был бы центром существования для нас двоих и
для наших детей? Как быть со всем
этим? Где найти этому место?
Мне хотелось, чтобы Гордон оставался рядом со мной, чтобы он всю ночь не
выпускал меня из объятий.
Красный огонек сигареты тлел в темноте.
- Как странно, - сказал Гордон.
- Что - странно?
- Не знаю. Я не думал, что с тобой будет так. Со мной так еще никогда не
бывало.
- И со мной тоже.
Я легонько коснулась его. Слова мои были банальны, ну а есть ли вообще на
свете слова, способные выразить вот эту
степень благодарности?
18 декабря. Продолжаются дни и ночи с Гордоном, счастливые дни и ночи.
Познав чудо любви, я думаю все время:
"Не появись Гордон, сумела бы я выжить или нет?"
20 декабря. Прошлой ночью под резким ледяным ветром я чувствовала себя
тростинкой в бурю, но моя рука лежала в
руке Гордона, его сильное теплое тело было рядом, поэтому я знала: я в
безопасности. Он обнимал меня за плечи и вел
сквозь метель.
В конце концов мы нашли такси и приехали сюда. Я весь вечер мечтала об
этом. Мы прижались друг к другу
замерзшими щеками, он расстегнул мою шубку, размотал шарф, поцеловал в озябшую
шею. Скоро мы оба были раздеты
догола, все еще стуча зубами забрались в постель и там уже согрелись понастоящему.
21 декабря. Весь день провели вместе со Сьюзен. Ходили в Музей
естественной истории - ребенок пришел в восторг
и от мумий, и от динозавров. Оттуда мы отправились в планетарий. Мы со Сьюзен
отлично поладили. Надеюсь, Гордон это
заметил.
22 декабря. Приближается Рождество. Мама поедет в Калифорнию помогать
Пегги с новорожденным. Мне одиноко
при мысли о том, что семейная встреча не состоится, но зато у меня есть Гордон,
поэтому все прекрасно. Почти прекрасно. Я
все жду, когда же он скажет, как мы будем проводить рождественские праздники, но
он пока молчит.
24 декабря. Мы с Гордоном обменялись подарками: я подарила ему золотые
запонки, он мне - большой флакон
"Репюб-лик". И вдруг объявил:
- Денька через два увидимся.
- Как? Разве мы не проведем вместе Рождество?
- Разве я не сказал тебе? Мои родители устраивают семейный обед. Так что
завтра утром я везу к ним Сьюзен.
Он небрежно чмокнул меня в щеку. Я вскипела:
- Черт тебя побери, Гордон! Ты мне вручаешь флакон духов, отечески целуешь
в щечку и сообщаешь, что я остаюсь
на праздники в одиночестве! Ты же знаешь, что моя семья далеко, что Рождество -
особый праздник, так что же ты, черт бы
тебя драл, делаешь? Извини, конечно, но так себя не ведут!
Он изумленно воззрился на меня, не нашелся что сказать и убрался, поджав
хвост. Я несколько раз принималась
плакать от злости. Хорек несчастный!
25 декабря. Вполне тоскливое Рождество. Телефон звонил с самого утра, но
будь я проклята - не стану отвечать!
Если это Гордон, пусть думает что хочет. Квакерское воспитание требует, чтобы я
подставила другую щеку, но наступает
время, когда вместо этого нужно топнуть ногой, иначе тебя растопчут. В период
романа с Мелом я еще не понимала, что
тоже имею право быть сердитой, теперь другое дело - я вижу, что Гордон ведет
себя недопустимым образом.
Скоро полночь. Я провела весь день, злясь на судьбу. После сводки погоды
идея книги о красивых женщинах, над
которой я долго размышляла, начала отчетливее вырисовываться, и я набросала ее
план. Получилось, что Гордон, приведя
меня в состояние бешенства, помог мне собраться с мыслями. Только не надо
говорить, что я должна благодарить его за это.
26 декабря.
- Кэрри! Я молчу.
- Кэрри, это я, Гордон. Прошу тебя, не клади трубку. Слушай, я виноват, не
знаю, как просить у тебя прощения, но ты
поверь, я ведь считал, что тебе придется оставаться в городе до шести сорока
пяти, до твоей сводки погоды, а после нее было
бы слишком поздно ехать на Лонг-Айленд. Я очень хотел бы провести Рождество с
тобой, но дочка... Ты должна понять,
отцовская ответственность перед маленьким ребенком... Я...
- Да?
- Я все время думал, как ты там одна, и я за тебя тревожился. Звонил,
звонил - никто не отвечал. Я по тебе
соскучился!
Я испытывала только всепоглощающую тупую боль. Гордон казался мне оазисом
в пустыне.
- Не сердись, - упрашивал он. - Произошло недоразумение. Давай забудем:
ведь до Нового
...Поділитися у соцмережах
