Жанр: Любовные романы
Ловушка для красоток
...вою мысль.
- Другие не смогут дать вам того, что могу дать я. Другие будут стремиться
войти в вас. Они сделают вас рабыней
этого греха, противоестественного греха половых сношений, развив в вас тягу к
фаллическому проникновению. Этого
никогда не будет со мной, ибо я следую путем Д'Аннунцио. Мой пенис священен и не
подлежит осквернению женским
лоном. Мой пенис более чем священен - он должен быть оберегаем от скверны. Вот
почему я не могу допустить его
соприкосновения с женским лоном, с грязью, ибо женщина грязна, в ней грязная
пещера. Она не смеет грязнить меня,
напротив, я желаю еще больше загрязнить ее - и тем самым повести к освобождению
и себя, и ее. Как я уже вам говорил,
мой пенис чересчур священен для этой цели. Пенис может быть использован лишь в
ритуальном действе с членом Братства
Левой руки - лишь в этом случае допустимо проникновение. Но это не имеет
отношения к вам. А потому вернемся a nos
moutous (К нашим баранам, (фр.)). Давай же, "о нежная Елена, бессмертие даруй
мне поцелуем!" Марлоу понимал.
Д'Аннунцио понимал и Элеонора Дузе тоже понимала, ибо сделалась освобождающей
силой для Д'Аннунцио. Этого же искал
доктор Фауст в Елене Прекрасной: "Не ее лицо заставило отплыть армады кораблей?"
И я был так же потрясен, впервые
увидев вас. Предощущение возможности увлечь пороком, готовность принять порок,
свойства подлинной vicieuse, голод
демимон-денки и ее тяга к жизни и к любви - и чистота, с которой она к ним
тянется. Мне ведь необходима чистота, вы это
понимаете? Однако чистейшая из девственниц подчас недостаточно чиста для меня.
Мне необходимо губить чистоту,
уничтожать ее, тем самым освобождая и ее, и себя.
Ева пропустила мимо ушей половину из того, что говорил Джефри. Она
силилась сообразить, что значит это Братство
Левой руки.
А Джефри не останавливался:
- Я понял себя, я разобрался еще в студенческие годы в Гарварде. Мне
известно, что я - Медуза, что вы тоже
Медуза и все люди - Медузы. Это скрытая сторона нашего бытования, которую мы
прячем, на которую боимся взглянуть. Я
же, в отличие от многих, взываю к Медузе. Я пробуждаю ее в себе, я приветствую
ее пробуждение. И я без страха смотрю в
лицо ей. Но есть только один-единственный способ призвать Медузу - и она
откликается на призыв: надо влиться в четыре
естественных ритма жизни через застывшее напряжение, через состояние пассивного
участия, которое постепенно переходит
в активное напряжение. Этому великому искусству я готов обучить вас. Знание
жизненных ритмов может стать апофеозом
вашей жизни, вашего сегодняшнего ничтожного существования на планете, этой
коротенькой вспышки между двумя
вечностями. Ибо в самой потаенной сути человека прячется чувство сексуальной
вины, вы католичка, поэтому, если угодно,
можете звать это первородным грехом. Человек в ужасе отшатывается от осознания
этого. Истина ускользает от него. Я не
боюсь, я встречаю лицом к лицу истину, которая и есть я, мое сексуальное я.
Джефри допил шерри и подошел к бару налить себе еще.
- Могу ли я предложить вам шерри? - спросил он.
- Нет, спасибо!
Джефри опять расположился на диване.
- Я готов изложить вам мою теорию катарсиса. Цивилизация слишком долго
развивалась в пробирке, но теперь в нее
вторгаются безумие и жестокость, освобождая человеческий дух, столь длительное
время томившийся в заключении. Это
здоровый признак: чем больше насилия, тем лучше. В нем наше очищение, оно дает
нам равновесие и покой, черпаемые из
нашей другой натуры, из нашей темной сути, из Медузы. Я один из немногих, кто
понимает это, кто знает секрет, способный
освободить человека. Это тяжкий секрет, ибо знание требует ответственности, оно
ведь должно быть использовано. Я
обременен, обременен душой, чье знание очень велико. На меня легла тяжесть
истины.
Он смолк. Ева ощущала неловкость, не зная, как прервать молчание.
- О чем вы задумались? - спросил Джефри.
Должна ли Ева быть польщенной или оскорбленной? Что за планы он строит в
отношении нее? Ну, сказал он, что
готов исполнить все ее желания, дать, что ни попросит, но не может Ева связаться
с ним. Псих он, вот что.
- Не знаю, - сказала Ева. - Мне следовало бы подумать, но уже девятый час,
а я условилась с Кэрри и ее друзьями,
что мы встретимся в половине девятого и поужинаем вместе. Я думаю, мне пора.
Джефри с досадой посмотрел на нее. Провожая ее к двери, он сказал:
- Полагаю, что могу не сомневаться - содержание наших бесед останется
строго между нами.
Он галантно склонился, целуя Еве руку.
- Вы обворожительны, моя дорогая. Я с нетерпением буду ждать возможности
продолжить наши разговоры и
надеюсь, она скоро представится.
Ева согласно кивнула, желая только одного - удрать побыстрее.
- Я верю в нашу с вами судьбу. Я верю и в слова Ларошфуко: "Страсть есть
самый убедительный оратор". Ваша
естественная склонность к порочному должна найти себе выход. A bientot (* До
скорого, (фр.)), моя дорогая.
Он помахал Еве с крыльца.
Глава VIII
- Малышка, брось мне мою щетку для волос! Спасибо.
Долорес уже полчаса, как приклеенная, сидела перед зеркалом. Она провела
щеткой по волосам, наклонила голову,
встала, отступила на шаг и тщательно оценила общее впечатление.
Ева не сводила с нее глаз, завидуя и восхищаясь:
- Это потрясающе, Долорес. У тебя такая интересная жизнь, за тобой
ухаживают такие сногсшибательные мужчины!
- Подожди, ты скоро увидишь, как я ущучу этого Спиро! Ты что думаешь, я
зря так стараюсь? Пусть только приедет.
Кэрри сидела в горячей ванне, растирая спину щеткой на длинной ручке.
- А ты куда идешь сегодня вечером? - спросила у нее Ева.
- Никуда. Дома побуду.
- Нет, ты на нее посмотри! - Долорес была в негодовании. - Валяется в
ванне, вместо того чтобы заняться тем же,
что и я.
- Я собиралась поработать сегодня вечером.
- Кэрри, а ты о чем сейчас пишешь?
- Она пишет одну и ту же хреноту с тех самых пор, как мы познакомились, и
конца этому не предвидится. Черт знает
что - о своем семействе, о жизни на юге.
- Ошибаешься. Ту работу я отложила. На время.
- Ну, значит, другую хреновину начала писать. Уж написала бы сексуальный
роман, чтоб его продать и получить
кучу денег.
Долорес взбила свой шиньон.
- Ну и как я смотрюсь?
- Фантастика!
- Черт, я к этому столько готовилась. Вы хоть понимаете, сколько девок в
Нью-Йорке правый яичник отдадут, чтоб
хоть одним глазком подмигнуть Спиро Костаскантакрополису?
Долорес сделала пируэт и подмигнула себе в зеркале. В эту минуту в дверь
позвонил шофер Спиро и объявил, что
лимузин ждет ее.
Спиро и Долорес танцевали, обедали и ужинали в "Ле Мистрале", в
"Итальянском павильоне", в "Мод Шез Елль", в
"Леопарде", в Королевской ложе "Американы", в Персидском зале "Плазы", в Синей
комнате "Рузвельта". Сейчас они
собрались в "Колонию".
За coquilles an g'atin Долорес спросила с откровенным намеком:
- Спиро, у тебя такая длинная фамилия! Ее длина о чем-нибудь говорит?
Грек сально ухмыльнулся:
- Поедем ко мне в "Режи", там и поймешь!
- Я с радостью, милый, просто с радостью, - замурлыкала в ответ Долорес. -
Только давай по дороге остановимся
у Картье - это же действительно по дороге! Я видела там, в витрине одну
умопомрачительную штуку, прелестную вещицу,
которая должна тебе понравиться, и ты сам захочешь мне ее купить!
После ленча Долорес сделалась обладательницей великолепного рубинового
колье и любовницей Спиро
Костаскантакрополиса. Колье стоило сравнительно недорого - четыре тысячи
долларов, но имело большую символическую
ценность: оно ознаменовало начало отношений. За колье должны были последовать
вещи и получше.
Через три дня Долорес удостоилась упоминания в колонке Уолтера Уинчелла:
"Вездесущий Спиро Костаскантакрополис, греческий магнат-судовладелец,
который может выбрать любую из ньюйоркских
очаровательниц, стал появляться в компании ослепительной модели Долорес
Хейнс. Похоже, у Долорес есть шанс.
Спиро - кусочек лакомый".
"Выхожу в люди, - ликовала Долорес. - Еще немножко, и мир распахнет передо
мной все двери. Бродвей, кино,
слава - все, о чем я мечтала с детства". Стоя перед зеркалом, Долорес любовалась
отблесками рубинов на лице,
нежнейшими густо-розовыми бликами. Она никогда прежде не видела себя такой.
Теперь она знала, что должна покупать
себе драгоценные камни, как можно больше разных камней - они помогут ей
реализовать ее женский потенциал.
Она опять вспомнила шанс, который ей было, представился - и уплыл.
- Будь он проклят, этот вонючий Натан Уинстон, - бормотала она, - будь он
трижды проклят за то, что упер мои
бриллианты!
Долорес никогда в жизни не забудет позора и унижения, которым он ее
подверг!
- Клянусь, я с ним рассчитаюсь, клянусь!
ИЗ ДНЕВНИКА КЭРРИ
7 ноября. Сегодня Чарлин направила меня работать на телевидение: в течение
трех недель я буду заменять ушедшую в
отпуск дикторшу, читающую сводки погоды. На телевидение меня взяли охотно.
Четыре сотни в неделю. Поскольку мама
собирается в Калифорнию взглянуть на младенца Пегги, то я все равно не поехала
бы в Виргинию.
Вчера была на званом вечере у бывшей герл из "Фолли" - самой лет под
семьдесят, поведение - лет на пятьдесят
моложе, замужем за молодым парнем, работающим в рекламе от нашего агентства.
Чарлин и Рекс тоже были вместе с
какими-то мафиози, колдунами-вуду и знаменитым писателем Роджером Флорной.
- Пухленький человечек, который сидит в углу, - объяснял мне Флорной, -
это сам Порко Сан Томазо. Приехал
ненадолго из Неаполя. Практически правит Италией. А вон тот рослый, уродливый -
Шрам Шрамавальони. Странно, что вы
не узнали Шрама, в прошлом году его фотографии были повсюду, о нем без конца
писали - кто-то неудачно пытался убрать
его.
Вдруг без предупреждения пригасили свет, и в центре Нью-Йорка, в центре
Манхэттена началась церемония вуду -
темнокожие танцоры в набедренных повязках, с красными головными платками
зазвенели бубенчиками и забили в кожаные
барабаны. Откуда-то вытащили здоровенный ящик, где извивалась живая змея. Но
когда колдуны принялись пить кровь,
мафиози не выдержали и ушли. Роджер говорит, что мафия страшно боится
колдовства.
Роджер тощ до того, что кажется, будто у него впадина на месте живота,
веснушчатая лысина еле-еле прикрыта
волосами, глаза выглядывают из-за складок кожи - ну можно ли представить себе,
что сорок лет назад этот человек написал
книги, запрещенные за безнравственность, что он пользовался репутацией Казаковы?
К старости он отказался от литературы
в пользу живописи и говорит, что желал бы написать мой портрет.
Позировать ему, должно быть, интересно. Он говорит, что мог бы заняться
моим портретом через несколько месяцев,
когда разделается с другими обязательствами. Тем временем я могу заниматься
проблемами погоды. Мне-то хотелось
высвободить побольше времени и писать, но, пожалуй, постоянная работа пойдет мне
на пользу.
Я долго искала тему, фокусную точку, и, кажется, я нащупала зерно идеи,
которую можно развить, которая мне близка.
Я напишу о красоте. О том, как трудно быть женщиной, особенно красивой.
Мне нужно хорошенько все обдумать, но сама идея явно меня привлекает.
СКОРОПОСТИЖНАЯ СМЕРТЬ БОГАТОГО ГРЕКА 10 ноября. Сегодня утром на улице
перед отелем "Режи", в
котором он проживал, скоропостижно скончался от сердечного приступа Спиро
Костаскантакрополис, 69 лет, богатейший
греческий судовладелец. В день, когда он скончался, мистер Костаскантакрополис
собирался выехать на отдых в Гваделупу.
.. "
У Евы отвалилась челюсть, когда она прочла газетное сообщение.
- Какой ужас! - выдохнула она.
- Такие вещи бывают, - сказал дядя Наппи, - никто не знает, где кого
подстережет смерть.
- Бедная Долорес. Она мечтала выйти за Спиро замуж.
- Зачем ей нужен был этот старый урод?
- Ты не понимаешь, дядя Наппи! - вспыхнула Ева. - Такой человек, как
Спиро, который везде бывал, знал всех на
свете... Ну как тебе сказать...
Ева действительно не знала, как объяснить суть таких людей, как Спиро.
- Все равно старый урод, - настаивал дядя Наппи. - Значит, твоей подружке
нужно только одно - сольди!
Он выразительно потер палец о палец.
- Ну что же, деньги вещь очень нужная, - сказала Ева.
Дядя Наппи собрал старые газеты и понес их к мусорной корзине, а Ева
обозрела собственные фотографии в рамках,
развешанные по всей парикмахерской. Дядя Наппи каждые несколько месяцев заменял
старые фотографии новыми, которые
делались все лучше. Рассеянно глядя на свои изображения, Ева спросила:
- Дядя Наппи, а почему бы тебе не сделать тут новый интерьер? Тогда в
парикмахерскую стала бы ходить клиентура
получше.
- Я и старой клиентурой доволен. Есть клиенты, которые десятилетиями
посещают эту парикмахерскую. Я доволен.
- Было бы лучше для бизнеса. Ты мог бы повысить цены. Дядя Наппи покачал
головой.
- Ева, деточка, я старый человек. Твой старый дядя доволен тем, что у него
есть.
- Дядя Наппи, ты мог бы сделать из этого потрясающее современное
заведение. Как Карузо сделали: повесили
вывеску "Parrucchiere", и народ повалил, хотя половина клиентов даже правильно
прочитать название не может. А ты знаешь,
наши дурочки-модели вместо Энрико говорят Онрико, представляешь? И все равно все
идут именно в парикмахерскую
Карузо, потому что там стильно, там модерново, там...
- Ты меня поражаешь, Ева, - расхохотался дядя Наппи. - Разве ты не знаешь,
что твой старый дядя -
обыкновенный крестьянин? Крестьянином родился, крестьянином и помрет!
- Дядя Наппи, раз Карузо могут, значит, можешь и ты. Карузо тоже
итальянцы.
Дядя Наппи не сдавался.
- У тебя появились разные фантазии, так ты хочешь, чтобы и дядя
расфантазировался, в высший свет полез.
Невозможно. Деточка, я простой старый итальянец. Не могу я сделать того, что
тебе взбрело в головку.
Еве показалось, что в голосе старика вместе с усталостью прозвучала и
нотка печали. Он собрал свои ножницы и
гребни, уложил их в стерилизатор. Ева молча рассматривала стены. Как бы понять,
что гложет ее? Ей же не просто хочется,
чтобы у дяди Наппи была парикмахерская получше, нет, что-то другое... А что если
солидные люди каким-то образом увидят
ее фотографии на этих стенах? Увидят и пожелают узнать, почему они тут
развешаны? И спросят дядю. Дядя, конечно,
ответит: а это моя племянница, Ева Петроанджели. И что тогда?
Она же умрет от конфуза, если Джефри Грипсхолм или кто-то другой, тоже
богатый, значительный, знающий толк в
жизни, выяснит, что дядя у Евы - простой парикмахер.
Ева смотрела. Дядя Наппи, усталый и согбенный, принялся подметать
парикмахерскую. Он так много работает. Все
Петроанджели много работают - как иначе прожить? У Евы сердце разрывалось при
мысли о них - о родителях, о дяде
Наппи, о бабушке. Вдруг она поняла, что ей жалко не только их, но и себя тоже.
Надо ему сказать, она должна себя как-то
защитить.
- Дядя Наппи, - начала Ева, - если вдруг тебя спросят обо мне... Ну, если
это будет человек по виду богатый... или
важный... - Она замялась. - Понимаешь, я же знакома со многими из высшего
общества, меня принимают в лучших домах.
Я должна заботиться о карьере, у меня вся жизнь впереди и...
Дядя Наппи отставил щетку. Медленно разогнулся. Еве показалось, что он
обиделся, но она продолжала:
- На моей работе большое внимание обращается на условности, а у многих
бывают и предубеждения, поэтому в
агентстве изменили мое имя...
Ева запиналась все больше, не зная, как объяснить то, что необходимо было
объяснить. Дядя Наппи тихо сказал:
- Я всегда говорил, что наступит день, когда ты начнешь стесняться своей
семьи.
- Да нет же, дядя Наппи, дело совершенно не в этом! Старик с минуту
внимательно смотрел на нее.
- Ладно, раз так, я сниму все эти фотографии, чтобы никто ни о чем не
спрашивал и никто ничего не говорил.
Он подошел к стене и потянулся за ближайшей фотографией. Ева схватила его
за руку.
- Нет, дядя Наппи! Пусть фотографии висят себе! Это для меня хорошая
реклама, я совершенно не против того,
чтобы фотографии висели, но только...
Дядя Наппи был явно сбит с толку.
- Так что же ты хочешь? Ты мне скажи, что тебе надо, деточка?
- Не трогай фотографии, дядя Наппи. Пусть все видят и обращают на меня
внимание - это хорошо. Я только не
хочу, чтобы нас как-то связывали.
- И что я должен говорить? - ровным голосом спросил старик.
- Ну, просто одна девушка... или дочь старого клиента. Дядя Наппи закивал
седой головой.
- Договорились, - мягко сказал он. - Раз ты так хочешь, Ева, дядя Наппи
сделает, как ты ему скажешь.
Рекс выкроил несколько минут из очень загруженного дня, чтобы помочь новой
девушке Корри Хэррис, которой
агентство решило заняться, отрепетировать красивую походку. На нем был пиджак в
стиле короля Эдуарда и рубашка с
пышным жабо. Выставив бедро, небрежно положив руку на пояс, наклонив голову к
плечу и полуприкрыв глаза, он
внимательно и придирчиво наблюдал за новенькой, прохаживающейся взад и вперед по
комнате.
Зазвонил телефон. Рекс повернулся к рабочему столу, посмотрел, который из
огоньков мигает, и пожал плечами:
- Остальное, кисуля, отложим до завтра!
Ученица улыбнулась и выпорхнула в коридор, двигаясь несколько грациозней,
чем в начале урока. Звонила Полли ван
ден Хейвель.
- Рекс, мне нужно, чтобы ты прислал трех девушек. Слышишь, трех, не
больше. Ты прекрасно знаешь, я терпеть не
могу, когда в моем офисе толчется лишний народ, так что пришли самых лучших, кто
у тебя есть. Натуральный цвет волос и
натуральный тип красоты. Никаких крашеных голов, понял? Капля красящего шампуня,
и я отсылаю девицу обратно. Без
опозданий - завтра в десять пятьдесят.
В дверях Чарлин ожидала конца разговора.
- Рекс, "Портер и Тейлор" дико злы на нас!
- В чем дело?
- Джилиан Хьюз. Они взяли ее на коммерческую рекламу слабительного, и она
соврала, что умеет плавать. Явилась
на съемки и выяснилось, что ни черта она не плавает. Я им сказала: я же не могу
проверить, плавает она или не плавает. Что
у меня, бассейн в офисе?
Через полчаса Рекс появился в дверях кабинетика Чарлин с вопросом:
- Слушай, что делать? Звонит Барбара Лонгуорт, говорит, у нее муж заболел
- не пришлю ли я ей сотню долларов.
Надо выручить?
- А принято уже решение насчет рекламы мыла "Модерн"?
- Да нет. Барбара говорит, что ей нравится Сэнди Холдер, и она собирается
проталкивать Сэнди на эту рекламу, но...
- Ты не послал деньги, Рекс?
- Ничего я не посылал! Но, Чарлин, если мы не дадим ей денег, мы можем
погубить надежды Сэнди на эту рекламу,
чего мне очень не хотелось бы. Допустим, я сейчас откажу Барбаре, тогда она от
злости на нас вычеркивает Сэнди из списка!
- Рекс, как ты вообще можешь даже обсуждать вопрос о деньгах для Барбары?
Ты что, маленький и не знаешь, как
это называется? Это называется взяткой! Мы уже три года получаем в Лицензионном
бюро рейтинг "двойное А", и нам нет
никакого смысла ставить под удар нашу репутацию!
- Черт, наверное, ты права, Чарлин! - обескураженный Рекс побрел обратно к
себе.
- Ева, ты очень жестоко обошлась с дядей Наппи! - зазвучал в трубке голос
матери. - Как ты могла? Я только что
узнала!
- Но я же не хотела его обидеть, честное слово!
- Откуда в тебе этот снобизм? Стыдишься собственной семьи!
- Мамуся, нет...
- Ты просто не понимаешь, как любит тебя дядя Наппи! Ты причинила ему
боль, Ева, очень сильную боль.
- Я же не нарочно. Мне просто не хотелось, чтобы люди получили
неправильное представление обо мне. Мама, ты
понятия даже не имеешь, как трудно пробиться! Мне приходится следить за каждым
своим шагом, защищать себя...
- Это снобизм! Тебе кажется, что ты слишком хороша для семейства
Петроанджели!
Ева тяжело вздохнула, ее грызла совесть.
- Прости меня, мамуся, я думала только о себе и не понимала, как
болезненно воспримет это дядя Наппи. - Ева
расплакалась. - Ты же знаешь, я не хотела его обидеть! Что мне теперь делать?
- Ты уже все сделала.
- Мамочка, не надо так! Скажи, как мне быть? Мать вздохнула:
- Не знаю, Ева. Может быть, будет лучше, если ты на некоторое время
исчезнешь с его горизонта. Через несколько
дней или через пару недель зайдешь к нему опять, и все уладится.
- Хорошо, мамуся!
- Постарайся быть повнимательней к нему. После того, что ты ему
наговорила, он, конечно, подумает, что ты его
стесняешься.
- Хорошо, мамуся, - сказала Ева тихим голосом. Больше всего ей хотелось
провалиться сквозь землю.
Опять приближается зима, опять у моделей прибавится работы. Уже через
несколько недель фирмы, выпускающие
каталоги мод, начнут съемки своих летних коллекций, а рекламные агентства начнут
проводить съемки на солнечном юге,
готовя очередные циклы рекламы.
Долорес все сильнее злилась. Она знала: стоит ей сняться в кино в
приличной роли, и она тут же будет замечена во
всем мире. Но шанс никак не давался ей в руки. Конечно, какие там роли в НьюЙорке
- кино делается на побережье, но
Долорес хорошо известно, что Голливуд - это капкан. Перед новым личиком
распахиваются все двери, но если прошло,
полгода и ты ничего не добилась - все, ты уже старое личико, и никому ты не
нужна.
Действовать надо из Нью-Йорка, здесь кипит жизнь, устанавливаются контакты
и добываются деньги. Нью-Йорк
гораздо демократичней Голливуда, здесь нет голливудской кастовости, здесь
взаимодействуют различные прослойки
общества, здесь и интриги, и возможности. Но Манхэттен выставляет на стол в
большом количестве одни лишь закуски -
без горячих блюд и десерта.
Долорес говорила Чарлин:
- Коммерческая реклама у меня есть. Я только что кончила сниматься для
Молочного совета Америки, а со
следующей недели начинаются съемки рекламы растительного масла "Мазола". Я одна
из ведущих моделей - и что? В
Голливуде поднимаешься с уровня на уровень. Ты знаешь высоту своей планки, это
определяет и твою репутацию, и твою
стоимость. В Нью-Йорке каждый раз обращаешься, все к тем же людям, ходишь по
одним и тем же приемным, соперницы, с
которыми конкурируешь, - тоже одни и те же. Можешь пять лет подряд зарабатывать
по пятьдесят тысяч в год - и ты все
равно никто. Каждый раз нужно заново биться за каждую новую рекламу. Каждый раз!
- Такая у нас работа, - пожала плечами Чарлин. - Я не посоветую заниматься
этим делом никому, у кого кишка
тонка. Ты же помнишь, мы с тобой уже говорили об этом.
- Ну, помню, но все равно это приводит меня в бешенство! Я уже почти два
года здесь, Чарлин.
Ну, конечно, она отлично знала, что коммерческая реклама не может долго
быть источником постоянного заработка,
обеспечивающего стабильный уровень жизни. Как верно говорит Чарлин: это только
средство для достижения цели. Само по
себе - не более чем существование одним днем. Идея в том, чтобы найти
подходящего мужчину и использовать его в
качестве трамплина.
Но это легче сказать, чем сделать. У Долорес и так уже дважды сорвалось:
первый раз - с Натаном, второй - со
Спиро. А дальше? Мужчин вокруг более чем достаточно: в Нью-Йорк приезжают и из
Европы, и с побережья. Город
постоянно распахнут настежь, можно шею себе свернуть, носясь по обедам,
коктейлям, приемам, театральным премьерам,
благотворительным балам, уик-эндам на природе.
На красивую женщину всегда есть спрос, каждый норовит затащить ее в
постель, но спать с мужиками просто ради
удовольствия - это дело мертвое. Пустой номер. Они потом уезжают к себе или ищут
новых развлечений. Появляются
другие - море мужских лиц. Ну и что? Что это дает?
Ничего не стоит заинтриговать голливудского продюсера, приезжающего в НьюЙорк.
Он и внимание проявит, и
интерес к тебе. Это обыкновенный мужской инстинкт, и все ему поддаются. Он даже
поначалу изображает интерес к твоей
карьере: "Скажите, вы хорошая актриса?" После чего он пытается уложить тебя.
Тоже, конечно, неплохо, когда можно с
каждого что-то сорвать, пока его жена не видит. Но заставить его дать тебе шанс,
в котором ты так нуждаешься, - извините,
это совсем Другое дело! Красивых женщин вокруг просто навалом, все эти мужики
подобного товара столько уже
перевидали, что их мало чем удивишь. Им что одна, что другая. Можно удержать
несколько дней, иногда несколько месяцев,
но потом - прощай! И он тебя забыл с такой же легкостью, с какой познакомился.
Долорес не сомневалась в том, что талант у нее есть, и уже давно
рассчитывала получить роль на Бродвее. Но
проблема в том, что там никто не проявляет интереса к новым именам. Каждый раз
одно и то же. Режиссеры иронически
относились к ее театральным возможностям. Сколько раз она пробовалась по
маленьким театрикам или пыталась получить
роль в телепостановке - чертовы снобы крутили носами.
Чарлин посоветовала ей поехать на летние гастроли с передвижной труппой -
набралась бы опыта, за кулисами
потолкалась. Но Долорес не хотела отрываться от светской жизни, упускать
возможность познакомиться с нужным
человеком.
Долорес нужен был мужчина - с положением, с весом, с деньгами. Только
тогда она станет хозяйкой собственной
жизни. Господи, найти бы такого и ухватить его...
Генри Гаупта послал ей лично сам Господь Бог. Он явился ей на
костюмированном балу в красном шелковом кимоно
и в маске, уселся рядом и рассыпался в комплиментах, объясняя Долорес, что она
похожа на восточную императрицу. К
огромному своему удовольствию Долорес установила, что он не только крупный
финансист, но и крупный инвестор
бродвейских театров. В тот вечер Генри дважды приглашал ее танцевать, а на
прощанье сказал, что надеется снова с ней
встретиться.
- Я вам вскоре позвоню, - сказал Генри.
- Как можно скорее, - откликнулась Долорес.
Увидев Генри без маскарадного костюма, Долорес обнаружила, что у него лицо
землистого цвета, а голова покрыта
редким седым пухом. Губы у него были несообразно толстые, щеки впалые, над
глазами нависали тяжелые веки. Однако у
него была приятная, несколько отеческая манера держаться, которая вообще часто
свойственна мужчинам в возрасте между
пятьюдесятью и шестьюдесятью.
- Непременно позвоните мне - и поскорее! - повторила Долорес.
Генри позвонил на другой же день, а за неделю они успели три раза
в
...Поділитися у соцмережах
