Жанр: Любовные романы
Секс с экс
...ца. Он веселее, чем все его родственники в
самый разгар веселья. Он азартен. Он осторожнее, чем Ричард — думаю, никто
не заметил, что он положил руку мне на колено. Он ядро этой радостной
атмосферы, которая меня поглотила. Он тянется ко мне сильнее и упорнее, чем
кто бы то ни было.
И это пугает.
Я пьяна. Но не слишком, как я и ожидала, хмель напоминает мне о чувстве
меры.
Без четверти девять объявляю, что мне нужно ехать укладывать вещи. Даррен
спешит сказать, что едет со мной, и я так признательна миссис Смит за то,
что она тоже едет с нами. Я слегка опьянела и знаю, что если Даррен захочет
коснуться не только моего колена, то я наверняка ему это позволю.
Когда мы уже дома, Даррен направляется прямо в переднюю. Миссис Смит на
кухне складывает чистое белье для глажения, а я выпиваю целое ведро воды.
— Хорошо провели день, детка? — спрашивает она. Я энергично
киваю. — Вы просто красавица, когда улыбаетесь. Вы прекрасно
выглядите. — И она выходит из кухни, чтобы я могла насладиться ее
комплиментом. Мне так приятно. Слово
прекрасно
звучит у меня в голове.
Прееекрасно.
Прекрррасно.
Прекрасно.
Я слышу массу комплиментов от мужчин, которые хотят меня трахнуть, от
девушек с
ТВ-6
, которые слишком меня боятся, чтобы не говорить мне
комплименты, от матери, от Иззи и Джоша. Но мама это мама, а Иззи и Джош,
наверное, довольно искренни, они обо всех хорошо отзываются. По моим
понятиям, незаслуженные похвалы обесценивают подлинные достоинства. Но
комплимент миссис Смит действительно чего-то стоит. У меня сложилось
впечатление, что она не так часто раздает комплименты.
Задняя дверь распахивается, и вваливается Линда, которая весь вечер
околачивалась с друзьями около автобусной остановки. Она прерывает мои
размышления.
— Вы похожи на кошку, напившуюся сливок.
— Наверное, ты права. Будешь пить чай? — И я ставлю чайник прежде,
чем она успевает ответить. Она улыбается.
— Вы, кажется, освоились здесь за эти два дня.
— Да. Может, оттого что выспалась, а может, из-за морского воздуха...
— Или потому, что побыли с Дарреном.
А это еще что? Для своего возраста она слишком нахальна. Да нет, я не права,
Линда совершенно нормальная девочка. Не отвечая, я раскладываю на тарелке
шоколадные стимуляторы пищеварения.
— Он всегда так действует на женщин, — добавляет она.
Естественно.
— Всегда? — осмеливаюсь спросить я. Линда выпучила глаза:
— Он же красивый. — Она права. — Все женщины обращают на него
внимание. Всем он нравится, начиная от подруг Шарлотты и заканчивая моими и
Сары. Даже маминым подругам, представляете! — Меня как будто ударили. И
я мгновенно трезвею. — И то же самое в Лондоне. Я заметила это, когда
приезжала к нему на летние каникулы. К нему все время заходили женщины.
Даррен, не хотите выпить?
,
Даррен, откройте, пожалуйста, крышку! Какой вы
сильный!
,
Мужчина, умеющий готовить, — это такая редкость
.
Мне неприятно слышать все это, но Линда так забавно их передразнивает, что
невозможно удержаться от смеха. И потом, она не стала бы мне все это
рассказывать, если бы не понимала, что я отличаюсь от остальных.
Это правда? Ну, возможно, это и не так. Все-таки ей только семнадцать.
Может, она дает мне понять, что я не единственная его поклонница.
— Он
действительно хорошо готовит, — говорю
я. — Вчера вечером он приготовил для меня необычайно вкусный тост с
сыром.
— Необычайно! — говорит Линда иронически и имеет на это право,
учитывая то, что я сказала. Я ловлю ее взгляд, она все видит, хотя дико
вращает глазами.
— И вы тоже! Я думала, вы не поддадитесь!
— Что? — переспрашиваю я и тут же жалею. Она так непосредственна и
хочет высказать мне все.
— Вы в него влюбились.
— Ничего подобного.
— Разве вы в него не влюблены?
— Нет.
— Как жалко. А мне показалось, что он в вас влюблен.
Хвала Господу!
Линда берет яблоко, откусывает большой кусок, пожимает плечами и оставляет
меня наедине с самой собой.
Где коробка для сыра? Где свежая зелень? Авокадо? В холодильнике полно еды,
но нет ничего подходящего. Я обозреваю бесчисленные упаковки от
Роунтри
и
Кэдбери
. Но рыбные палочки, картофельные ломтики
Алфавит
и соус
Хайнц
не подходят для романтического ужина на двоих. Где еда для взрослых?
Что я говорю? Романтического? У меня ни разу в жизни не было романтического
ужина.
Были стратегические, а вот романтических не было.
Но конечный результат один и тот же — секс. Поэтому неважно, как это
назвать.
Я должна переспать с Дарреном. Это и ежу ясно, почему я не подумала об этом
раньше? Самый надежный способ рассеять странные иллюзии, которые я питаю
помимо собственной воли. Секс с Дарреном поставит его на одну доску со всеми
остальными моими любовниками. Он явно не собирается участвовать в шоу. Так
что если я с ним пересплю, это не повредит делу. Вряд ли у меня будет
возможность снова с ним встретиться, и это избавляет от неизбежных
душераздирающих сцен. А так как он чертовски сексуален, то почему бы не
попытаться?
И я решаю пренебречь своим новогодним решением так же, как и прежде, когда я
тайком выкуривала лишнюю сигарету или выпивала лишний коктейль.
Как ни странно, я волнуюсь. Я уже искусно соблазнила самую блестящую и самую
глупую часть британского общества. Даррен станет всего лишь одним из них. Он
должен соответствовать одному из моих типов, и, определив его тип, я смогу
выбрать эффективную стратегию.
Я исключаю что-то явно подходящее для легкомысленных мальчиков.
Я исключаю нечестные приемы, которые применила бы к менее щепетильным
мужикам, которых выгоняла.
Исключаю все, что требует изображать подлинные чувства — он уже слишком
хорошо меня знает.
Перебрав свои теплые вещи, выясняю, что у меня есть только то, что мне дали
поносить Шелли и Сара, плюс две или три теплые одежки, которые Иззи все-таки
незаметно запихала в мою сумку. Я выгляжу ужасно, и поэтому исключаю все,
что полностью зависит от моего гардероба. У меня есть только одна ночь, и я
исключаю все варианты, требующие времени.
Приготовлю для него что-нибудь — так сказать, проявлю самоотверженность,
зажгу свечи, а если все это не сработает, то должно помочь вино. Но после
осмотра холодильника, а также приняв во внимание трудности готовки на чужой
кухне, я отказываюсь от этого плана. Все-таки завтра я уезжаю. Мне нужно
сесть на утренний поезд. Бейл лопнет от ярости, если я не появлюсь, хотя,
по-моему, в этом нет необходимости, Фи сама справится со съемками до моего
возвращения.
Смотрю на часы.
Сейчас девять пятнадцать.
Сейчас или никогда.
Никогда
меня не устраивает. Нужно спешить.
Я нахожу Даррена в передней, он слушает Радио-4. И предлагаю:
— Пойдемте, прогуляемся. Может, в Уитби найдется ресторан, работающий
после девяти?
— Полно. Надевайте пальто.
11
У нас с Дарреном разное представление о том, что называется рестораном.
Можно, в конце концов, купить еду в ларьке с хот-догами, но я сомневаюсь,
чтобы девушка из рекламы их ела. В
ресторане
всего полдюжины разномастных
столиков, и вокруг каждого стоит как попало от двух до шести разрозненных
стульев. На столах пластиковые скатерти в красно-белую клетку и
пластмассовые цветы. А из музыкального автомата звучит музыка. Тем не менее
свечи настоящие, а кормят вкусно, хотя выбор блюд ограничен — спаг. бол. и
больше ничего.
И мы взяли спагетти по-болонски. Даррен заказал бутылку красного вина. Никто
из нас не осмелился спросить карту вин.
В ресторане еще три пары, а одна женщина явилась с собакой. Меня окружают
рыхлые груди и обширные животы. В такие места я никогда не хожу. Одно хороню
— я так далеко от дома, что здесь меня никто не узнает. Поразительно, что
Даррен чувствует себя здесь так же свободно, как и в
Оксо Тауэр
. Я
чувствую себя неловко и боюсь заразиться провинциальной скукой. Боюсь начать
думать, что можно носить синее с зеленым или что можно хорошо провести
вечер, распевая песни в каком-нибудь убогом пабе. А ведь это уже происходит.
Нужно быстренько обстряпать то, что я задумала, и возвращаться в
цивилизацию, пока во мне не произошли необратимые изменения.
Приносят еду и напитки. Даррен притих, я гоже, как назло, онемела. Я же
никогда не лезу за словом в карман. Почему это случилось сейчас, когда мне
нужно его обольстить? Я знаю, что мне нужно. Неужели так трудно затащить его
в постель? Но теперь это, кажется, просто невозможно. Я вздыхаю и оглядываю
ресторан. Пожилая пара просит официанта их сфотографировать, и, как ни
удивительно, на его лице нет ни презрения, ни жалости, которые он вроде бы
должен испытывать. Они улыбаются, замерев с бокалами в руках. Я хочу
съязвить, но замечаю, что Даррен тоже смотрит на них с улыбкой.
Нежно смотрит.
— Разве это не удивительно? — кивает он в сторону безобразной
парочки. Он, кажется, не понимает, как они ужасны, и говорит, как здорово
встретить пожилых, счастливых и по-прежнему любящих друг друга людей. Я
перебиваю его и говорю, что пара, возможно, встречается тайно, а так как в
Блэкпуле и Брайтоне не было мест в гостиницах, то они решили поехать в
Уитби. Он смеется и, не обращая внимания на мои слова, продолжает говорить,
как он верит в дружбу, преданность и понимание.
— И в секс, — добавляю я. Вернемся к делу.
— Это только составляющая любви. Конечно, это тоже важно.
Он имеет в виду этих стариков, и, как ни странно, пока он разводит всю эту
лирику, я почти верю во все это. Его оптимизм заразителен. Наверное, это от
вина.
Но я вовремя прихожу в себя.
— Какая сентиментальность, — фыркаю я. Не знаю, почему я такая
злая. Наверное, по привычке.
Даррен не обижается, а улыбается.
— Возможно, но лучше быть сентиментальным, чем циником.
— Я не циник, я...
— Реалист, — договаривает он. — То есть не верите в вечную
любовь?
— Вечную любовь! — фыркаю я презрительно. — Ее не существует.
Люди используют друг друга и идут дальше. Это встречается на каждом шагу.
Вы, наверное, верите и в лох-несское чудовище, и в Санта-Клауса, —
бросаю я резко. И смотрю на Даррена, но он молчит. То ли он злится, то ли
огорчен. Оказывается, и то и другое.
— Почему вы не умеете быть воспитанной? Не забывайте, я оказываю вам
любезность. Вы сами напросились ко мне в гости. Разве вам было так уж плохо
здесь со мной и моими родными?
Вначале я теряюсь и не знаю, что сказать. Вздыхаю и, пригубив вино, отвечаю
честно.
— Нет, мне с вами не было плохо. Я... — тут пришлось преодолеть
колебания и сделать над собой усилие, — я действительно прекрасно
провела время. У вас хорошая семья.
Даррен тут же смягчается и начинает улыбаться:
— Я на это надеялся, но не был уверен. Вы то улыбаетесь, а то...
— Что?
— Рычите, по-другому и не скажешь.
Я снова вздыхаю, признавая его правоту.
— Я, конечно, верю, что люди могут любить или хотя бы хотеть друг
друга. Мы вообще довольно слабые создания. И из-за нашей слабости не можем
сохранить любовь, поэтому страдаем. Я считаю, лучше вообще избегать
неприятностей.
— А вы не впадаете в крайность?
— Здесь не бывает середины. Быть слегка влюбленной — это не выход.
— Теперь я с вами соглашусь. — Он недолго молчит, а потом мягко
спрашивает: — Помните тот вечер в ресторане
Оксо
?
Неужели это было три дня назад? Как будто прошла целая вечность.
— Я спросил, что вас задевает по-настоящему. А потом понял, что это не
мое дело, и сменил тему. — Я киваю. — Интересно, вы по-прежнему
считаете, что это не мое дело? Я действительно хочу знать, что вас так
обидело, что вы замолчали? — он говорит все это, не глядя на меня и
играя баночкой с перцем.
Я удивлена, что его это интересует, и хочу все объяснить. Но получится ли?
— Просто меня не устраивают эти руины. — Он смотрит на меня с
насмешкой. — Эти жалкие обломки чувств, которые выдают за
отношения. — Я испускаю внутренний стон. Как я от этого устала! —
Понимаете, ничего это не существует. Нет той романтической любви, которую
вы, очевидно, ищете. Я занималась сексом с более чем пятьюдесятью мужчинами
и ни разу не занималась любовью.
Я молча жду его реакции. Он не шокирован и не испуган моим признанием. Как
это странно и как раздражает. Я хочу внушать ему отвращение. Конечно, все
было бы проще, если бы он сейчас ушел. Или ушла бы я. Но я не уверена, что
смогу. А он ждет, что я объясню подробнее.
— Из своего опыта, а он у меня, как я сказала, богатый, я знаю, что
люди друг друга используют и потом уходят. — Скоблю ножом край
пластиковой скатерти. Забавно, что в зале сейчас играла довольно плохая кавер-
версия песни
Не уходи
.
— Кто уходит?
После слова
кто
его голос, чуть дрогнув, дает слабину, и промолчать теперь
становится совершенно невозможно.
— Мой отец. — Откуда эти злые слезы? Как глупо. Я отчаянно
удерживала их все двадцать шесть лет. Почему же теперь они льются? Даррен
стирает большим пальцем одну слезу и на долю секунды задерживает ладонь на
моем подбородке. Она жжет кожу и одновременно странно успокаивает. Я смотрю
на него и, несмотря на многолетний опыт, несмотря на то, что знаю его всего
несколько дней и что он убийственно прекрасен, — а это должно
останавливать, — мне хочется верить этому человеку. Мне кажется, я уже
ему верю. И это опасно.
Нужно взять себя в руки.
— Извините. Давайте не будем об этом. — Я сглатываю слезы и
отталкиваю его руку. — У меня была тяжелая неделя, и еще вы отказались
участвовать в шоу, это были трудные дни. — Он выглядит виноватым.
Это именно то, что мне нужно.
Мне нужно, чтобы он чувствовал себя виноватым.
Я оглядываю ресторан, пытаясь найти новую тему для беседы. Даррена не
смущают страшные обои и пластиковые цветочные композиции, а я чувствую, что
влипла. Вечер потерян зря. Я думала, что к появлению пудинга (точнее,
бисквита со взбитыми сливками, и пудингом его можно назвать только условно)
мы будем флиртовать и изъясняться одними намеками. А вместо этого окунулась
в неприятные воспоминания, переживания, чувство предательства и, что уже
совсем странно, испытала чувство доверия и надежду. В те эмоции, которых
старательно избегала.
— Вам повезло, что у вас так много братьев и сестер, — замечаю я
небрежно. Мы по-прежнему говорим о личном, но это касается скорее его, чем
меня, что гораздо безопаснее. — Вы так много обнимаетесь и целуетесь,
что у меня было впечатление, что я на американском ток-шоу.
Даррен улыбается:
— Разве не во всех семьях так? — Я молчу, и он перестает улыбаться
и добавляет: — Так бывает в основном на Рождество.
— У нас дома было всегда тихо. Когда он ушел, он унес с собой вместе с
постоянным доходом и чемоданами из крокодиловой кожи тепло нашего дома.
Прекратились скандалы, чему я была рада. Моя мать больше не плакала и не
кричала. Но и не смеялась больше. Неестественный покой.
Как случилось, что я снова заговорила о себе? Я смотрю в свой пустой бокал.
Даррен понимает это как намек и наливает мне вина. Я не возражаю.
— Она готовила, стирала и гладила мою одежду, ходила в школу на
родительские собрания, так сказать, обеспечивала результат. Она была
безупречна. Но я часто думала, что в тот день вместе с отцом я потеряла и
свою мать. Казалось, она решила, что любить слишком рискованно, и впала в
несокрушимое спокойствие, посвятив себя мне одной. Оглядываясь назад, я
вижу, как это было несправедливо. Я ее никогда не брошу. — Все, хватит.
Я надоела самой себе, не говоря уж о Даррене. Думаю, это не самая веселая
история, которую можно было рассказать. Но я никак не могу остановиться.
— Я ее не обвиняю. То есть я понимаю, почему так получилось. Но порой
думаю, что было бы хорошо, если бы она прочла волшебную сказку и закрыла
книгу, не узнав, что принц через год найдет себе другую женщину.
Даррен грустно улыбается, и я с трудом заставляю себя улыбнуться в ответ.
— Мы с ней вместе проводили Рождество за Рождеством и все наши дни
рождения, каникулы в Девоне, вместе прошли все школьные экзамены, а потом
университет. Мама гладила и пела, свои гимны:
Меня кому-то не хватает
и
Если ты уйдешь
. Так мы и жили. Она хорошая мать, я знаю, она делала для
меня все, что могла. Но иногда мне хочется, чтобы у меня были братья и
сестры, чтобы в доме не было так пусто, чтобы не слышать шипения утюга и
щелканья радиаторов.
Мы молча ждем, пока официант поставит на наш стол две чашки кофе. Я уверена,
что он растворимый, он подан в такой посуде, какую обычно держат в гараже,
вместе с упаковкой пастеризованного молока. Но у официанта такой важный вид,
как будто он сам вырастил этот кофе и подает его в серебряной посуде
семнадцатого века. Меня должно раздражать, что он помешал нашей беседе, но я
люблю, когда люди увлечены своей работой.
Даррен спрашивает:
— А на кого вы похожи, на мать или на отца?
— У меня есть две фотографии отца, и, к моему большому огорчению, я
очень похожа на этого жестокого, подлого негодяя. Фотографии были сделаны в
шестьдесят седьмом и семьдесят пятом годах. Первая — свадебная. Я спасла ту
половинку, которую отрезала моя мать.
Даррен, кажется, возмущен. Конечно, он вырос в счастливой семье, как он
может понять тех, кто режет свадебные фотографии пополам. Попытаюсь ему
объяснить:
— Не думайте, что это было сделано сгоряча. Она сделала это спокойно.
Она хотела сохранить свои фотографии, потому что она там очень красивая, и
вырезала себя по контуру. Я помню, что она взяла из моего детского швейного
набора ножницы с закругленными концами. И два дня просидела за кухонным
столом. Она убрала его со свадебных фотографий, с моих детских фотографий,
со всех праздничных снимков. Отовсюду. Это было тщательное систематическое
уничтожение всех признаков его существования. Я украла фото семьдесят пятого
года прежде, чем она до него добралась. — Даррен не перебивает меня, он
внимательно слушает и даже поставил чашку на стол. А я, наоборот, взяла
свою. — В тот год он от нас ушел. На этом фото он помогает мне задуть
семь свечей на торте в мой день рождения.
Как он мог нас бросить, бросить меня — свое подобие?
— Вы по нему скучаете?
— Скучаю? Я его даже не вспоминаю.
Мы снова замолкаем. Я упорно жую мятные конфеты, чтобы показать, что не
переживаю. Только мне трудно глотать.
— Я пыталась представить, как сложилась его жизнь после того, как он
ушел. Стоя в дорожной пробке, я думала, что он тоже может быть где-то здесь.
Или в другой такой же пробке. Слушая радио, я думала, что он может слушать
тот же канал. Но я этого не знала и никогда не узнаю, потому что я знаю его
очень плохо.
— Вы можете его разыскать, — мягко предлагает Даррен.
— Я не хочу его искать. И так понятно, что я для него ничего не значу.
Он не заплатил ни пенса алиментов и ни пенса не потратил на открытку к дню
рождения. Он дал мне только одно, и я ему за это благодарна. Он научил меня
терять. Он спас меня от несчастной любви. — Я пытаюсь
улыбнуться, — мое сердце сделалось железным. Даже близкие друзья
спрашивают меня, есть ли оно у меня вообще. — Я всегда так думала.
— Кэс, у тебя есть сердце, и оно должно страдать, как у всех людей.
Возмутительно. Почему он на меня нападает?
— А мое не страдает, — говорю я с вызовом.
— Что заставляет вас думать, что вы не такая, как все? То, что вы едите
очень много помидоров? Ведь кроме этого вы ничем не отличаетесь от
остальных.
— Разве? — обиженно спрашиваю я.
— Может, немного сексуальнее и умнее. — Он просто сыплет
комплиментами. Мое возмущение пропадает и сменяется блаженством. — Вы
такая же, как все, Кэс. И так же легко можете влюбиться.
И снова я злюсь.
— Нет, не могу. Я нелегко иду на сближение. И вообще не люблю людей.
Они глупы и безнадежны.
— Не все. Я же вам нравлюсь.
— Как вы самоуверенны. — Он абсолютно прав.
— Вы отрекаетесь от всего человечества? Вы не можете спрятаться,
отгородиться от этого только потому, что не рискуете любить.
— Но это так.
— Но то, что ваш отец разочаровал вашу мать, не означает, что вы не
можете встретить любовь.
— А если не он, то кто? — я смеюсь неестественно высоким
голосом. — Если меня не может любить мой отец, то кто сможет?
— Давайте уйдем отсюда.
Лотерея.
Облом.
Мне это не нужно. Я хочу с ним переспать. Но он не должен врать мне.
Ему не нужно было говорить мне эти глупости про любовь. Я удивлена. Я
думала, он выше этого. Но это явно ложь, потому что он не мог намекать, что
хочет со мной сблизиться. Три последних дня я потратила на то, чтобы
объяснить ему, что не верю в любовь и не люблю подобные признания. Я слышу
такое не в первый раз.
Все мужчины признаются мне в любви. Но я знаю, что они говорят не об этом, и
иногда они сами понимают, что имеют в виду кое-что другое. Просто соблюдают
несколько устаревший ритуал. Это приличнее, чем просто предложить
потрахаться. Я редко сплю с мужчинами, которые говорят о любви, пока не
удостоверюсь, что они имеют в виду не это. Если мне кажется, что они
подразумевают именно это, я отказываюсь от секса и поддерживаю только
дружеские отношения, используя их слабость в практических целях, когда нужно
косить газон или работать в гараже.
Но Даррен другой.
Не думаю, что он заговорил бы о любви, если бы это не было серьезно. Только
как он может говорить серьезно после всего, что я сказала? Я действительно
хочу с ним переспать, потому что он безумно мне нравится. Но, возможно, не
смогу, если сочту, что это для него больше, чем секс. Это все усложнит. Я не
хочу причинять ему боль. Он хороший парень. Я должна быть предельно
откровенной с ним... и с самой собой.
Если бы я знала.
— Я не думаю, Даррен, что вам стоит в меня влюбляться, — говорю я
с улыбкой, заставляя себя улыбаться.
— Почему?
— Потому что вы не мой тип.
— Почему не ваш?
Почему нет! Почему нет? Боже, как он самонадеян.
— Вы для меня слишком серьезный и... домашний. — Даррен смотрит на
свою пустую чашку. Я чувствую себя именно сукой, все верно. И пытаюсь
исправить положение. — Я не говорю, что вы мне не нравитесь. Вы мне
нравитесь. И я бы мечтала с вами переспать.
— Нельзя разделять секс и любовь. — Даррен с ужасом смотрит на
меня. Да, он смотрит с отвращением. Ну, это упрощает дело.
— Но у меня был отличный секс без лишних сложностей. — Я пытаюсь
его развеселить.
— А вы знаете, что такое любовь? Во всем ее многообразии? Увлечение,
ухаживание, свидания наедине, когда любая мелочь становится чудом, — он
машет рукой, прогоняя всех мужчин из моего прошлого, так же, как это делаю
я. — Вы никогда не любили. От любви слишком легко отказаться.
— Мне она не нужна, — сухо говорю я.
— Вы думаете, вы смелая, Кэс? — Я молчу, я не доставлю ему этого
удовольствия. Продолжать этот разговор бессмысленно. Сейчас он
скажет. — Вы не смелая. Смелость — это доверие. Равнодушной быть так
легко. — Я подавляю зевок. Продолжай, Эйнштейн. И успокаиваю себя тем,
что уязвлена только его гордость. — Ваши родители и карьера — это
только предлог, чтобы избежать близости, которой вы боитесь.
— Вы учились в колледже для того, чтобы до этого додуматься?
Мы зло смотрим друг на друга поверх вазочки с пластмассовым цветком и пустой
бутылки, изогнутой, как подсвечник. Я достаточно хорошо знаю мужчин и вижу:
продолжать в том же духе — только зря терять время. Даррен слишком
впечатлителен. Кто-то из двоих обязательно бывает разочарован. Да, он
сексуальный, он, несомненно, мне нравится, но это того не стоит. На нем
написано, что о
...Закладка в соц.сетях
