Жанр: Любовные романы
Гонки на выживание
...е заднего
входа в музей искусств
Метрополитен
. Яремная вена с левой стороны была
полностью рассечена, рядом валялись окровавленный нож и Библия.
В девять пятнадцать, сразу после звонка из департамента полиции Нью-Йорка в
контору
Харпер и Стоун
, помертвевшая от шока Кэт дрожащими пальцами
позвонила сначала к
Пьеру
, в апартаменты Фанни, а затем Андреасу домой.
Три часа спустя в кабинете патологоанатома тело, найденное в Центральном
парке, было официально опознано как принадлежащее Луису Альберту Родриго.
Его старшая сестра, Мариетта Родриго, впала в истерику от горя, а когда два
детектива из 90-го участка сообщили ей, что, согласно их данным, перед тем,
как наложить на себя руки, ее брат совершил убийство женщины в Гринвич-
Виллидж, Мариетта набросилась на них как безумная, попыталась выцарапать им
глаза с криком, что Луис был самым кротким и богобоязненным мальчиком во
всем их квартале и что бог накажет их в будущей жизни за их злобную клевету.
— Нам очень жаль, мисс Родриго, — сказал старший детектив, —
но все сходится. Вы говорите, ваш брат был религиозен?
— Он был глубоко верующим.
— Рядом с его телом была найдена Библия.
Она в замешательстве покачала головой.
— И это делает его убийцей? Да вы что, с ума сошли?
Детектив вынул из внутреннего кармана маленькую фотографию и положил ее на
стол перед Мариеттой.
— Вы знаете эту женщину?
Она бросила быстрый взгляд на фотографию и покачала головой.
— Нет. Это она?..
— Совершенно верно, мэм. Мы думаем, что именно эту женщину убил ваш
брат. Ее сценическое имя Барбара Забриски. В замужестве Стоун.
— Актриса? — Мариетта чуть не выплюнула это слово.
Заговорил тот детектив, что помоложе:
— Двадцать три года, недавно вышла замуж, беременна на четвертом
месяце.
Мариетта вызывающе вздернула подбородок.
— Но почему вы обвиняете моего брата?
— Ее муж утверждает, что Луис преследовал миссис Стоун.
— Он лжет!
— Мистер Стоун сейчас в больнице, мэм, его накачали наркотиками по
самую макушку, потому что он только что обнаружил свою беременную жену, всю
порезанную ножом, на полу в спальне их квартиры, — беспощадно отчеканил
младший детектив.
Второй заговорил мягче:
— Мы не думаем, что он лжет, мисс Родриго. Эту фотографию мы нашли в
кармане у вашего брата.
Глаза у нее округлились и остекленели от ужаса.
— И только из-за того, что мальчик носил в кармане фотографию
актрисы... вы обвиняете его в убийстве? — Ей никак не удавалось
собраться с мыслями. — А Библия тут при чем?
Детективы переглянулись.
Старший из них пожал плечами и вытащил из заднего кармана записную книжку,
перелистал несколько страниц.
— Вот при чем, мисс Родриго. В Библии были особо помечены насколько
строк. Новый Завет, Послание к римлянам, глава шестая. — Он поднес
записную книжку к носу и, запинаясь, прочитал: —
Ибо умерший освободился от
греха
. И вот еще. Кстати, очень знакомое изречение:
Ибо воздаяние за грех
— смерть, а дар божий — жизнь вечная во Христе Иисусе, господе нашем
.
— Ну и что? — дрожащим голосом спросила Мариетта. — Я же вам
сказала: Луис был богобоязненным. — Слезы снова навернулись ей на
глаза. — Возможно, вы правы, он действительно убил себя. Я не знаю,
может, он и впрямь считал себя грешником. Все мы грешники. Но это еще не
делает его убийцей!
— Мы не считаем, что ваш брат имел в виду себя, когда подчеркивал эти
строчки, мисс Родриго. Мы думаем, они относятся к жертве.
— Я не понимаю.
— Тому есть три причины. Он пометил еще одну строчку. — Детектив
снова взял записную книжку. —
Посему, если при живом муже выйдет за
другого, называется прелюбодейцею
.
— Эта женщина была прелюбодейкой? — тихо спросила Мариетта.
— Этого мы не знаем. Вторая причина, мэм, заключена в том, что эти
строки были подчеркнуты кровью.
— Чьей? — прошептала она.
— Этого мы не узнаем, пока не будут готовы результаты экспертизы.
— Но вы думаете, что это ее кровь?
— Проверим, тогда узнаем. — Вы сказали — три причины.
— Да. — Детектив помолчал. — Убийца вырезал на своей жертве
крест.
Мариетта покачнулась и закрыла глаза. Младший из детективов вскочил, налил в
бумажный стаканчик воды и сунул ей в руку.
— Попейте.
Мариетта повиновалась, и через минуту ее глаза открылись.
— Извините, мне придется задать вам еще пару вопросов. Вы сможете
отвечать?
Она слабо кивнула.
— Вы знали, что ваш брат употреблял наркотики?
— Да, — ответила Мариетта так тихо, что они едва расслышали.
Детектив сделал пометку в блокноте.
— У него была работа?
— Да, — ответила Мариетта и снова заплакала. — У него долго
не было работы... он так старался найти себе место... любое место.
— Но в конце концов он все-таки нашел работу?
— Всего неделю назад, — всхлипнула она. — Он был так горд...
так счастлив!
— А что за работа, вы знаете?
— Конечно, знаю. Луис мне рассказал. Он работал на доставке в винном
магазине
Бернарди
, — пояснила Мариетта. — Ну, знаете, бегал по
всему городу, собирал заказы, а потом развозил клиентам ящики с вином.
Детектив сделал еще одну пометку в своем блокноте. Название магазина ему
ничего не говорило.
Даниэлю оно могло сказать все.
На пятом этаже больницы Святого Винсента Андреас, осунувшийся и постаревший
от пережитого шока и усталости, расспрашивал врача-интерна о Даниэле. Было
пять часов пополудни, Фанни только что отправилась домой немного отдохнуть.
— Вам тоже не помешал бы отдых, мистер Алессандро, — заметил
молодой доктор. — Ваш друг накачан седативными средствами и пробудет в
таком состоянии до утра.
— А вдруг он проснется посреди ночи? Я не хочу оставлять его одного.
— Если он проснется, медсестра тут же сделает ему еще один укол. —
Интерн покачал головой. — Сказать по правде, я видел множество
пациентов в шоке, но никогда... — Он замолчал. — Вам сказали про
кота?
— Нет. А что?
— Похоже, когда соседи услыхали шум, они вошли и обнаружили, что мистер
Стоун держит черного кота, покрытого кровью.
— Господи!
— Похоже, он не желал с ним расставаться. Цеплялся за несчастное
животное всю дорогу до больницы. При поступлении ему сделали укол, после
того как он поговорил с полицией, и только тогда кота забрали.
— Кот мертв?
— Нет, — улыбнулся интерн. — Честно говоря, я слыхал, что
кота заштопали прямо там, в перевязочной, и он вроде бы держится. Чего
только на свете не бывает! — добавил врач, покачав головой.
В своих апартаментах у
Пьера
измученная Фанни, не веря своим глазам,
заглянула в последний из пустых гардеробов Ли и тяжело рухнула на постель.
— Почему? — спросила она вслух. — Ради всего святого, Ли,
почему?
Она потащилась в кухню и там, на разделочном столе, увидела записку, написанную четким почерком Ли.
Дрожащей рукой Фанни взяла записку.
Мне очень жаль, Фанни, мне правда очень жаль, но я должна
исчезнуть, причем немедленно.
Спроси у жида. Он объяснит. Думай обо мне плохо, если хочешь, но знай, что я люблю
тебя. Натали.
Фанни перестала дышать, не в силах отвести взгляда от записки. Детали
безобразной мозаики постепенно складывались у нее в голове в чудовищную
картину, прожигая ум и сердце, оставляя глубокие, незаживающие шрамы.
Уже объявили посадку на ее рейс, но Натали протолкнула в щель автомата еще
один десятицентовик. Экземпляр
Нью-Йорк пост
был зажат у нее под мышкой;
пот тек у нее по спине, оставляя мокрые пятна на шелковой блузке.
— Я сказала, что хочу поговорить с Джо Бернарди, — повторила она,
едва не прижимаясь губами к трубке.
— Кто его спрашивает?
— Просто соедините его со мной.
— Сначала представьтесь, мадам.
— Скажите ему, что это насчет Зильберштейна.
— Кого?
Она повторила имя. Стремительно текли секунды.
— Да.
— Бернарди?
— Это его коллега. Что вам нужно?
У
коллеги
был грубый гундосый выговор типичного обитателя Бронкса.
— Я хочу поговорить с Бернарди.
— Он занят, леди, вам придется поговорить со мной.
Натали скрипнула зубами. Она повернулась лицом к стене и понизила голос до
шипения:
— Я хочу знать, что, черт побери, произошло.
— Произошло?
— Ты прекрасно знаешь, о чем речь, ублюдок. Я говорю об убийстве.
— Об убийстве?
— Salaud! Дай мне поговорить с Бернарди!
— Я тебе сказал, он занят.
— Слушай, imbecile , — прошипела она в телефон, чувствуя, как испарина
россыпью выступает на лбу. — Я дала Бернарди наводку, чтобы он мог
рассчитаться с Зильберштейном за прошлое. Но речь не шла об убийстве! Я
понятия не имела, что вы зарежете его жену! — В трубке послышался
странный щелчок, и Натали догадалась, что кто-то еще, возможно сам Бернарди,
подключился к разговору. — Этот парень, Родриго... — Она
перехватила свободной рукой газету. — Они говорят, что он ненормальный.
Что вы с ним сделали, чтобы заставить его убить таким зверским способом? А
может, Родриго ее вовсе не убивал? — Натали замолкла, сообразив, что
сболтнула лишнее. — Ты меня слушаешь?
— Слушаю. — Голос в трубке стал еще более зловещим. — И могу
дать два совета.
— А именно?
— Мистер Бернарди не любит анонимных звонков, а ложные обвинения
приводят его в бешенство, так что тебе лучше заткнуться, а не то...
— Передай ему, пусть катится прямо в пекло! — завизжала она.
Пауза была короткой.
— Он тебя там встретит, милочка, но он предпочитает дальний путь, так
что скорой встречи не жди. Хочешь послушать второй совет?
— Ничего я не хочу от грязной итальянской свиньи!
— Не забывай молиться каждый вечер.
Скользкая от пота трубка едва не выпала из ее руки. Если Джо Бернарди ее когда-
нибудь найдет, ей конец.
Натали подхватила свой новенький саквояж из крокодиловой кожи, последний
подарок Фанни. Они выбирали его вместе у
Марка Кросса
всего несколько дней
назад.
К этому моменту, с горечью думала Натали, Зильберштейн наверняка уже все
разболтал Фанни, и та теперь будет ее ненавидеть до скончания дней.
Словно издалека до нее донеслось последнее приглашение на парижский рейс. Ей
уже пришлось потратить столько драгоценного времени и усилий, чтобы
раздобыть место на первом самолете, улетающем в Европу, — будь она
проклята, если теперь рискнет пропустить свой рейс. Ее охватило странное
чувство: смесь ненависти, горя и желания истерически расхохотаться. И еще
чувство приближающейся опасности.
Она проклята. Проклята, если улетит, и проклята, если останется.
В четыре часа той самой ночи, когда Барбара была убита, Даниэль проснулся в
больничной палате. В этот страшный час он оказался один.
На один блаженный и краткий миг лекарства отсрочили приговор. Дверь
открылась, и он увидел золотистые волосы. Его душа подобно ракете взмыла к
небесам из отяжелевшего тела.
— Барбара?
И тут он увидел больничный халат.
— Все в порядке, мистер Стоун?
Даниэль закрыл глаза и увидел Барбару, лежащую на ковре, увидел зияющие
раны, услыхал свой собственный крик и учуял запах крови...
Он открыл глаза. В руке медсестры, стоявшей над ним, был зажат шприц. Он
схватил ее за запястье.
— Помогите мне, — прошептал он.
— Ну, конечно, мистер Стоун. — Она успокаивающе похлопала его по
руке. — Позвольте, я сделаю вам укольчик...
Даниэль крепче стиснул ее руку.
— Я хочу умереть, — отчетливо произнес он. — Прошу вас,
пожалуйста, помогите мне. Убейте меня.
У медсестры было молодое и милое личико. Она сочувственно склонилась над
ним, и рука Даниэля бесчувственно упала на одеяло.
— Вы должны жить, мистер Стоун, — послышался ласковый шепот,
беспощадный, как приговор.
Игла вонзилась ему в руку, сознание покинуло его.
Его привезли вместе с Котом в квартиру у Центрального парка и поместили их,
опять-таки вместе, в спальню для гостей. Их пичкали седативными средствами,
куриным бульоном и любовью, пока боль не начала наконец понемногу отпускать.
На пятый день они оставили Бобби и Кота на попечение Роберто, а сами улетели
в Миннеаполис, откуда гроб с телом Барбары перевезли в Нортфилд с печальным
эскортом, состоявшим из Андреаса, Александры, Фанни, Леона и Сары, Роланда и
Кэт. Барбару вместе с их неродившимся младенцем похоронили на местном
кладбище, где уже покоились ее родители. Друзья беспомощно стояли рядом,
опасаясь того момента, когда нужно будет бросать землю в могилу. Никто не
знал, чего ждать от Даниэля. Но Даниэль ничего такого не сделал: просто
бросил ком земли на полированную крышку гроба и отошел.
Когда они вернулись в Нью-Йорк, Даниэль четыре дня подряд просидел
неподвижно на жестком стуле с прямой спинкой и четыре ночи пролежал,
стараясь не смыкать глаз. Он не плакал, ничего не говорил. Кот не отходил от
него ни на шаг. Ничего не понимающая, но полная сочувствия маленькая Бобби
терпеливо простаивала часами возле Даниэля, своими теплыми маленькими
ручками согревая его холодные руки. Ее мать с беспокойством наблюдала за
ними, а Андреас как безумный метался взад-вперед по коридору в бессильном
гневе.
На одиннадцатый день Даниэль сказал, что должен вернуться домой, поэтому
Андреас и Александра перевезли его туда и остались на ночь, опасаясь, что он
может что-то сделать с собой. Когда Андреас заглянул к нему утром, он
обнаружил Даниэля сидящим на ковре, с которого пятна крови уже успели
удалить в химчистке. Взгляд у него был затравленный. Верный Кот сидел у него
на руках.
— Он должен выплеснуть свое горе! — сказал Андреас Александре.
— Дай ему время, — ответила она. — Пожалуй, нам сейчас
следует оставить его одного.
— Я не могу!
— Придется.
Когда Даниэль после долгого перерыва вновь обрел способность общаться с
окружающими, он мог говорить только о собственной вине. Чувство вины
поглотило его целиком. Он сидел в своей библиотеке и листал книгу афоризмов;
он обнаружил, что Софокл, Эсхил и Корнель с ним заодно: Бернарди нельзя
осуждать за то, что он отомстил за смерть своей жены. Если бы Даниэль не
сбежал тогда, в 1954 году, сицилиец наказал бы его, а не Барбару... Его
терзали прошлые грехи... его мать и сестра, оставшиеся в Германии и
погибшие, в то время как он бежал и остался жив... его отец, которого он
тоже бросил на произвол судьбы... И, наконец, его жена и ребенок.
Грехи Даниэля, реальные и воображаемые, ворочались в нем, как клубок змей, и
пожирали его изнутри.
— Я должен что-то сделать! — заявил Андреас Александре.
— Но ничего сделать нельзя. Полиции нельзя рассказать правду о Бернарди
или о Натали, в этом мы все сошлись с самого начала. Это лишь принесет Дэну
еще больше горя.
— Я должен что-то сделать, — упрямо повторил он.
— Будь Дэну хорошим другом. Вот все, в чем он нуждается, —
посоветовала Александра.
— Он говорит о Натали так, будто она просто сыграла роль катализатора!
— Возможно, так оно и было. Она настоящее чудовище.
Андреас нанял частного детектива, чтобы разыскать Натали, сам не зная, что
будет делать, когда найдет ее. Потребовалось почти два месяца, чтобы ее
выследить. Она обосновалась в Париже, в восьмикомнатной квартире на авеню
Нейи рядом с Булонским лесом. Получив отчет сыщика, Андреас выжидал еще пять
дней. Ему нужно было разобраться в своих собственных мотивах и кое о чем
спросить свою совесть. Он не сомневался, что, если передать полученные
сведения Даниэлю, это ничего ему не даст, кроме лишних страданий. Но если
вообще ничего не предпринять, Натали Брессон так и останется безнаказанной.
Этого он так оставить не мог.
На шестой день Андреас вошел в будку телефона-автомата на Лексингтон-авеню и
сделал анонимный звонок Джо Бернарди.
За пять дней до Рождества Натали, жившая под девичьей фамилией матери —
Журден, — пришла домой и обнаружила, что ее дожидаются трое вооруженных
мужчин.
Они предложили ей выбор. Либо она проглотит в их присутствии полный пузырек
барбитуратов, либо спрыгнет с парапета своего балкона.
Натали умоляла, плакала, вопила, уговаривала и пыталась подкупить, но они
были неумолимы. Они заталкивали ей пузырек с таблетками чуть ли не в горло,
она визжала и в конце концов выбрала балкон.
Тот, что был за старшего, приглашающим жестом похлопал по парапету.
— Сюда, мадам.
Она сопротивлялась и рыдала, ей зажимали рот кожаной перчаткой.
— Быстрый путь гораздо легче медленного, — назидательно заметил
главарь.
Они взяли ее за ноги — осторожно, чтобы не оставить синяков, — и
подняли на парапет. Кожаная перчатка, зажимавшая ей рот, исчезла, и инстинкт
самосохранения зверем взметнулся на дыбы у нее внутри: Натали открыла рот и
завопила, как царица ада. Но сильные руки толкали ее в поясницу, она
перевалилась через парапет и полетела вниз, переворачиваясь в ледяном ночном
воздухе, а темный цемент двора был все ближе, ближе...
Во время визита в Цюрих накануне Рождества Андреас прочел заметку в
Геральд
трибюн
с описанием неудавшейся попытки самоубийства известной светской
красавицы в Париже. Отныне ей предстояло провести остаток своих дней в почти
полном параличе, лишенной даже дара речи.
По возвращении в Нью-Йорк Андреас показал вырезку Александре.
— Бедная женщина! — воскликнула она в ужасе. — Это же как
пожизненное заключение.
Андреас промолчал.
— Делай что хочешь, — торопливо добавила Александра, — но ни
в коем случае не показывай это Фанни. — Она покачала головой. —
Бедная Натали! Какое ужасное чувство вины она должна была испытывать, чтобы
решиться на такое.
— Ты ее жалеешь?
Александра взглянула на него удивленно:
— Конечно! Что бы она ни сделала, никто не заслуживает такого
приговора.
Андреас больше ничего не сказал. Он надеялся, что она никогда не узнает о
его звонке Бернарди. В собственных чувствах ему трудно было разобраться.
Вина? Пожалуй, но совсем немного. Он не сомневался, что Бернарди сыграл свою
роль в ужасной судьбе Натали. Но жалость? Конечно, паралич подобен
погребению заживо... А потом он подумал о Даниэле, о Барбаре и о ребенке и
понял, что не испытывает ни малейшей жалости.
Ранним утром в день Рождества Андреас пришел в квартиру Даниэля на 11-й
улице и, не говоря ни слова, выложил перед ним на столе вырезки из
Геральд
трибюн
,
Монд
и
Франс суар
.
Даниэль прочел заметки молча, кивнул Андреасу и вышел из комнаты. В ванной
его буквально вывернуло наизнанку, пока в желудке ничего не осталось, после
чего он вышел в коридор и взял на руки Кота. Он отнес Кота в спальню и сел,
усадив верного друга к себе на колени. Он склонил голову, зарылся лицом в
мягкую черную шерстку и наконец зарыдал.
Онфлер, Франция. 1983 год
...Ты начинаешь понимать, Бобби, как все это было? Как нам стало
тяжело?
После убийства Дэн вел себя мужественно. Было мучительно смотреть
со стороны, как он протащил себя через тот первый год, как заново построил
свою жизнь, жизнь одинокого холостяка. Он сказал мне как-то раз, что иногда
ему кажется, будто Барбара ему приснилась, будто ее на самом деле не было.
Время, проведенное с ней, наполненное весельем и теплом, так отличалось от
всей его остальной жизни, что он мог бы вычленить его словно замкнутое
кольцо, вырезать, как вырезают идеальный круг из раскатанного теста
формочкой для печенья, и запереть навечно в дальнем ящике памяти, оставив
все остальное нетронутым. Смерть Барбары стала тяжелым испытанием для всех нас. Фанни так
мучилась сознанием собственной вины, что чуть не превратилась в калеку. Не
думаю, что она сумела по-настоящему возненавидеть Натали, обреченную на
полную неподвижность. Говорят, каждый в жизни имеет право на одну ошибку.
Так вот, ошибается тот, кто так говорит. А что могла я сделать для Дэна? По прошествии нескольких первых
недель я уже не могла вот так запросто пойти к нему, обнять его, утешить,
хотя, признаю, мне этого очень хотелось. Я не могла заменить ему жену и
ребенка, которых он потерял. День за днем я вглядывалась в твои глазки,
дорогая моя доченька, изучала твои жесты, мимику и думала, думала,
думала... После твоего рождения, когда ты была еще совсем маленькая и во
всем зависела от нас, центр нашей вселенной надежно переместился в наш дом,
а когда Дэн и Барбара тоже устроили свое гнездо, Андреас наконец обрел
способность свести вместе дорогих ему людей, а не отгораживать их друг от
друга. Мне кажется, мы образовали какой-то зачарованный круг в его сознании,
и когда этот круг оказался жестоко разрушенным, вместе с ним твоего отца
покинуло и чувство уверенности. Ты выросла, и наш уютный домашний триумвират
распался. Ты пошла в детский сад, у тебя появились новые друзья, твои
ровесники. Я вернулась к работе и опять оказалась в центре общественного
внимания. Существование художника на Манхэттене не слишком уединенно и
идиллично, оно тесно связано с торговцами и хозяевами картинных галерей, а
кроме них, есть еще менеджеры, адвокаты и консультанты по налогам! Ото всего
этого невозможно было отгородиться, запираясь каждый день на несколько часов
в мастерской, пока ты была в детском саду. Короче, твоя мать была слишком
занята и не видела, что творится у нее под носом. А творилось вот что: Андреас решил, что он мне больше не нужен. Он
мне сам признался как-то раз, когда было уже поздно: сказал, что я красива,
преуспела в жизни, могу сама о себе позаботиться, даже ребенка родила без
его помощи! Он начал обращаться со мной, как многие итальянские мужчины
обращаются со своими женами: уважал меня как мать своего ребенка, но
перестал быть мне любовником и другом. Я не могла винить его за то, что он
стал интересоваться другими, более молодыми женщинами: они не служили ему
постоянным напоминанием о том, что он ошибочно считал собственной
никчемностью. Что же мне оставалось делать? Я еще больше погрузилась в работу, и
это лишь укрепило Андреаса в его ошибочном мнении обо мне. Ты была главным
смыслом, надеждой и опорой моей жизни. Ты поддерживала меня, когда наш брак
покатился под откос. Моя работа в конечном счете тоже пострадала. Я все
больше обращалась к скульптуре, потому что она оказывала на меня
терапевтическое воздействие. По мере того как счастье покидало меня, мои
скульптуры становились все более безобразными, но критики были от них в
восторге. Казалось, в профессиональном плане я была обречена на
успех... Однажды, в знойный августовский полдень 1970 года, Александра вышла из
квартиры, чтобы забрать Бобби, гостившую у подруги. Обычно по средам они
отправлялись прямо в танцкласс на другом конце города. Александра наблюдала
за занятиями дочери или коротала время вместе с другими мамашами, но в этот
день Бобби неважно себя чувствовала, и они отправились домой.
Александра ощутила присутствие чужой женщины в квартире, не успев
переступить порог: до нее донесся запах незнакомых духов. Она окликнула
Бобби, но было уже слишком поздно. Девочка отбросила в сторону сумку с
балетным костюмом и устремилась бегом вверх по винтовой лестнице, ища своего
папочку.
Александра бросилась за ней. Дверь в спальню распахнулась раньше, чем она
добралась до площадки, и жуткое, мучительное молчание, наступившее в
квартире, оглушило ее громче, чем колокола на соборе Святого Патрика.
Они сидели на кровати, обнаженные и словно окаменевшие. Девица оказалась
миниатюрной блондинкой с маленькими вздернутыми грудями и пылающими щеками.
На ее коже тут и там поблескивали ручейки пота. Андреас был бледен, его
полный ужаса взгляд был прикован к Бобби.
Александра схватила дочь за р
...Поділитися у соцмережах
