Жанр: Любовные романы
Гонки на выживание
.... Тогда она готовила что-нибудь простенькое, они
делили на двоих бутылку вина, потом ложились в кровать и смотрели какое-
нибудь кино. Дэнни нравилось, как она готовит. Он говорил, что именно о
такой простой пище мечтает любой мужчина, когда проголодается по-настоящему.
К тому же раньше о нем никто никогда не заботился.
Месяцы безмятежного счастья летели незаметно. Барбара получила роль в
небольшом театре и в двух рекламных роликах на телевидении. Даниэль не мог
припомнить времени, когда он чувствовал себя таким счастливым.
Весной 1968 года он вернулся домой как-то вечером и застал Барбару сидящей
со скрещенными ногами на ковре в холле. Одной рукой она поддерживала кота, в
другой держала большой конверт.
— Это для тебя, — сказала она.
Даниэль наклонился, поцеловал ее в волосы и взял конверт. Кот спрыгнул с ее
рук и с мурлыканьем потерся о его ноги.
— Что это? — спросил он.
— Открой — и узнаешь.
Внутри были два авиабилета.
— Нью-Йорк — Тель-Авив? — Он изумленно уставился на нее. — Но
почему?
Она так и осталась сидеть на полу со скрещенными ногами.
— Потому что ты там ни разу не был.
— Это ты купила?
— Конечно, это я их купила. Я теперь сама зарабатываю, у меня есть
деньги. — Она запрокинула лицо и взволнованно посмотрела на
него. — Разве ты не хочешь съездить в Израиль, Дэнни?
Любовь вспыхнула в нем с такой силой, что он уронил билеты, опустился на
колени рядом с ней и обнял ее дрожащими от волнения руками.
— Дэнни? — прошептала она. — Почему ты плачешь?
Даниэль еще крепче прижал ее к себе.
— Потому что ты для меня — все.
— И ты для меня. Но почему тебя это огорчает?
— Меня это не огорчает, Барбара. Просто мне хочется плакать. Этого
словами не выразить. Это слишком много.
— Нет, — заявила она с искренней убежденностью, — это не
слишком много. Это то, чего ты заслуживаешь. Ты имеешь право быть любимым,
Дэнни.
— Но ты так хорошо меня понимаешь!
Она торжественно кивнула.
— Это правда.
Они остановились в отеле
Шератон
, поели кошерной пищи, отдохнули, потом
взяли напрокат автомобиль и поехали в Иерусалим. В Старый город они прошли
пешком, оставив машину у Яффских ворот, и долго бродили по базарам, держась
за руки, — темноволосый еврей с бородкой и златокудрая девушка-
христианка. Старые арабы провожали их косыми и нелюбопытными взглядами, пока
они, как зачарованные, любовались достопримечательностями, вдыхали
экзотические запахи и впитывали звуки.
К мечети Аль-Акса Барбару не пропустили, потому что на ней была легкая
блузка с короткими рукавами, а у Стены Плача она сама решила подождать в
сторонке, когда Даниэль вместе с другими мужчинами подошел коснуться
старинных, выбеленных солнцем камней и постоять в раздумье несколько минут.
— Ну и как это было? — опять спросила она, когда он вернулся к
ней.
— Странно, — ответил он. — Я хотел бы пережить нечто большее,
копнуть поглубже и обнаружить свои еврейские корни, понять их,
прочувствовать... но не смог.
Барбара коснулась ладонью его щеки.
— Хотела бы я понять, чего ты ищешь, — вздохнула она. — Но,
мне кажется, что бы это ни было, за ним не надо далеко ходить. Оно всегда
при тебе.
— Может быть, — согласился он.
Посетив мемориальный комплекс Яд-Вашем, посвященный еврейским жертвам
холокоста, Даниэль вышел с посеревшим лицом и не разжимал губ, пока они
забирались в ожидавший их автомобиль.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он уже в машине.
— Я хотела узнать о тебе все, — простодушно призналась она. —
Теперь, мне кажется, я все поняла.
В тот же вечер, вернувшись в Тель-Авив, в номер своего отеля, и оказавшись в
постели, Барбара потерлась щекой о его щеку.
— Люби меня, Дэнни.
Он охотно пододвинулся поближе и обнял ее.
— Сделай мне ребенка, — прошептала она.
Он улыбнулся в темноте.
— Прямо сейчас?
— Да, прямо сейчас, — ее голос звучал торжественно и вместе с тем
нетерпеливо. — Этой ночью. Здесь, пока мы еще в Израиле.
— Почему?
— Потому что я никогда не смогу подарить тебе еврейского ребенка, но
мне кажется, что он тебе нужен, и если он будет зачат здесь, в столице
еврейского государства, это будет почти то же самое.
В тысячный раз он почувствовал, как его захлестывает любовь к ней.
39
Репортеры устроили засаду в аэропорту Кеннеди и набросились на супругов
Алессандро, как только они вышли из таможенного зала.
— Мистер Алессандро, это правда, что вы планируете триумфальное
возвращение в мир автогонок?
Андреас добродушно улыбнулся.
— Это всего лишь слухи. — Он взял Роберту из рук Александры и
вскинул ее высоко над головой. — Вот, дамы и господа, единственный
триумф, который мне нужен.
— Кем будет Бобби — художницей или хозяйкой ресторана?
— Она будет красавицей, как и ее мать.
Объективы фотокамер дружно повернулись к Александре, защелкали вспышки.
Потом журналисты вновь обратились к Андреасу:
— Мистер Алессандро, у нас тут на стоянке есть гоночный автомобиль. Мы
хотели бы сделать несколько снимков с Бобби за рулем.
Во взгляде Андреаса появился ледяной блеск.
— Ни в коем случае. Это ребенок, а не цирковая обезьянка. — Он
снова передал Роберту жене. — Пошли.
— Этот автомобиль — подарок от нашего журнала, сэр, — настойчиво
продолжал один из фоторепортеров. — Если бы вы позволили нам сделать
несколько эксклюзивных снимков...
— Нам не нужны ваши подарки! — отрезал Андреас и начал
проталкиваться сквозь толпу. — А теперь позвольте нам пройти.
— Мы очень устали после перелета, — смягчила его резкость
Александра, — я уверена, что вы сможете нас извинить, дамы и господа.
— Еще один кадр...
Раздался звон бьющегося стекла: Андреас выбил камеру из рук фотографа.
— Так нельзя, мистер Алессандро! Это дорогая камера! — возмутился
тот.
— В следующий раз это будет твоя рожа!
Журналисты расступились, давая им дорогу. Александра сочувственно обернулась
к пострадавшему.
— Пришлите нам счет за камеру, прошу вас.
— Уж будьте уверены, пришлю!
В такси она повернулась к мужу.
— Не надо было так сердиться, дорогой.
— Как они смеют так смотреть на Бобби? Что она им — зверь в зоопарке?
— Папа? — Роберта обратила вопросительный взгляд своих зеленых
глаз к отцу, потом к матери. — Почему папа сердится?
— Папа был совершенно прав, моя маленькая. — Александра погладила
черные, как вороново крыло, волосы дочери. — Ведь ты же устала, правда?
— Не устала, не устала, не устала!
Три минуты спустя она крепко уснула, положив головку на колени матери.
Андреас нежно погладил ее пухленькую ручку. Ему снова пришлось выругаться,
когда шофер резко срезал поворот и машину занесло, но на этот раз он понизил
голос, боясь разбудить дочь. Она стала центром его существования, зеницей
ока, — никто не смог бы это отрицать. Если бы не Бобби, от него
осталась бы лишь пустая холодная оболочка. Она была его жизнью, его радостью
и гордостью, его чудо-девочкой.
Позже в тот же вечер Роберта проснулась в слезах. Андреас ворвался в
детскую, опередив Александру, и пощупал лоб девочки.
— Горячий. По-моему, у нее жар.
— Дай-ка мне. — Александра приложила ладонь сперва к щеке дочери,
потом пощупала грудку под ночной рубашкой. — Да, небольшой жар есть.
— Я позвоню доктору Колдуэллу.
Джек Колдуэлл считался ведущим педиатром Нью-Йорка, и Андреас не успокоился,
пока не добился, чтобы он нашел место для Роберты в своем и без того
перегруженном списке пациентов.
— Погоди, Андреас, не сейчас, уже очень поздно. Я дам ей детский
аспирин и попробую сбить температуру.
— Бобби, ангел мой, — тихонько обратился Андреас к дочери. —
Что болит?
— Голова.
Александра принесла ей растворенный в воде аспирин.
— Дай маме измерить температурку, детка.
Роберта послушно открыла рот и взяла градусник. Потом Александра вытащила
его, взглянула на показания и дала девочке аспирин.
— Сколько? — нетерпеливо спросил Андреас.
— Тридцать семь и пять.
— Звони Колдуэллу.
— Андреас, не впадай в панику. У детей бывает слегка повышенная
температура. Давай подождем и посмотрим, вдруг аспирин сделает свое дело.
Через полчаса температура у Роберты снизилась до нормальной, она крепко
уснула, и Александра заметила, что им обоим тоже не мешало бы поспать.
— Ты иди, — сухо проговорил Андреас. — Я останусь с ней:
вдруг она опять проснется?
— Дорогой, я уверена, что она проспит до самого утра. Мы можем оставить
дверь открытой на всякий случай...
— Я с ней посижу, — упрямо повторил Андреас. — Подремлю в
кресле.
Она знала, что спорить с ним бесполезно.
Странный звук разбудил Андреаса около четырех часов утра: Роберта стукнулась
головкой об изголовье своей кроватки. Он одним прыжком выскочил из кресла и
склонился над ней.
— Бобби, ангел мой, что с тобой?
Ледяной страх пробрал его до костей. Она вновь горела огнем, полуоткрытые
глаза смотрели слепо, словно затянутые пленкой, маленькое тельце
подергивалось в судорогах.
Андреас бросился к двери и позвал Александру. Перепуганная, с широко
открытыми глазами, она была рядом уже через полминуты.
— Что случилось? О, мой бог! Звони Колдуэллу!
— Я же тебе говорил, надо было...
— Забудь об этом, Андреас, звони сейчас же! — Александра осторожно
откинула одеяльце и прикоснулась к пылающей щеке дочери. Она говорила
ласковые слова, но Бобби, казалось, ничего не слышала: она металась по
постели, ее тело непроизвольно подергивалось.
Андреас вернулся.
— Колдуэлл уже едет. Ей не лучше?
— Когда это началось?
— Не знаю, я задремал...
— Пойди принеси тазик теплой воды. Не холодной и не горячей — только
шока ей не хватало. И принеси фланелевую пеленку.
Следующие десять минут показались им обоим вечностью. Они хлопотали вокруг
Роберты, моля бога, чтобы доктор Колдуэлл приехал поскорее. К его приходу
конвульсии прекратились и температура снизилась до приемлемого уровня.
— Сейчас, похоже, с ней все в порядке, — заверил он их, выйдя из
детской. — Дайте ей еще немного аспирина и переоденьте в сухое. Завтра
я еще раз заеду.
— А вдруг приступ повторится? — спросил Андреас.
— Это маловероятно, хотя и не исключено.
— Разве это не опасно? — Андреаса бесило спокойствие доктора.
— Тревожно, но не опасно. Главное — держать все под контролем.
— Но что вызвало температуру? — не отступал сгоравший от
нетерпения и беспокойства Андреас.
Колдуэлл пожал плечами.
— Это может быть грипп или начало любой из обычных детских болезней.
Если появится сыпь, будем знать точнее. Хотя это может быть и какой-то
вирус. — Тут его осенила другая мысль. — У кого-нибудь из вас в
прошлом бывали конвульсии?
— Нет, — поспешно ответил Андреас.
Александра бросила на него удивленный взгляд, но промолчала.
— Я спросил только потому, что причиной нередко является
наследственность, но, очевидно, не в данном случае.
Как только за Колдуэллом закрылась дверь, Александра сказала:
— Может, нам обратиться к Манетти? Надо проверить...
— Проверить что? — перебил ее Андреас, все больше мрачнея и
хмурясь.
— Ты же слышал, что сказал доктор, милый. О наследственности.
— Мы ему сказали, что дело не в этом.
— Да, но мы же не можем быть совершенно уверены. — Она взглянула
на мужа в растерянности. — Андреас, сейчас не время бередить старые
раны.
— Вот и не начинай.
— Но это всего лишь предосторожность. Ради Бобби! Я уверена, они
тщательно проверяют доноров, но, может, нам стоит узнать, не было ли у ее
отца...
— Я ее отец.
— Конечно, ты! — торопливо поправилась она. — Ты прекрасно
понимаешь: я имею в виду ее биологического отца.
В его голосе появился металл:
— Я ее единственный отец.
— Никто этого не оспаривает, дорогой.
— До того, как ты родила Бобби, — с трудом подбирая каждое слово,
заговорил Андреас, — у меня были проблемы. Я не испытывал к ней
родственных чувств. Я этого не отрицаю. Но когда она появилась на свет, я
понял, как глубоко заблуждался. Между нами существует связь, которую никто и
никогда не сможет разорвать.
— Конечно, нет.
— Вот и отлично. Поэтому я больше не желаю слышать имя Джона Манетти в
своем присутствии. Своим друзьям можешь говорить все, что угодно, это твое
дело, но только если это не повредит нашей дочери.
— Андреас, я бы никогда в жизни...
Он повернулся к ней спиной.
— Я собираюсь посидеть с ней до утра. Позову тебя, если понадобится.
Александра опустилась на нижнюю ступеньку, закрыла глаза и постаралась
успокоиться. Не стоит паниковать только из-за того, что Андреас ведет себя
неразумно. Разве не об этом она молила бога? Андреас поверил, что он
настоящий отец Бобби.
Но одна мысль не покидала ее:
Хотела бы я знать: не страдал ли конвульсиями
кто-нибудь в семье Дэна Стоуна?
На следующий день жар у Бобби пропал, головная боль тоже, и, хотя есть ей не
хотелось, Александре удалось влить в нее немного куриного бульона.
— Вкусно. — Крошечная, как куколка на фоне большой белой подушки,
девочка легла и закрыла глаза. — Спать хочу.
Александра наклонилась и поцеловала дочку.
— Умница моя, — сказала она. — Поспи, а потом поедим еще
супчика.
Выйдя в коридор, она взглянула на полупустую кружку у себя в руке и
вспомнила ту ночь, три года назад в Сент-Поле, когда Дэн тоже поил ее
куриным бульоном.
Несколько дней спустя Андреас встретился с Даниэлем в баре
Кинг Коул
.
— Отлично выглядишь.
— А у тебя усталый вид. Как Бобби?
— Ей гораздо лучше. Уже и слышать не хочет о том, чтобы поспать днем.
— Прекрасно. Передай Али, что я очень рад.
— Спасибо. — Андреас откинулся на своем стуле. — Что ты
пьешь?
—
Шивас
. Составишь компанию?
— Охотно.
Бармен принес новую бутылку и налил им обоим.
— Ну и как тебе Израиль?
— Потрясающе. — Даниэль смущенно засмеялся. — Как говорит
Барбара, там еще больше евреев, чем в Нью-Йорке.
— А знаешь, — сказал Андреас, — я тут подумал и сообразил,
что ты практически не знаком с Али. Чушь какая-то.
Даниэль отхлебнул глоток виски, стараясь выиграть время.
— Я думал, ты сам этого хотел.
Теперь уже заколебался Андреас.
— Может, и хотел, но... теперь у тебя есть Барбара, а у нас — Роберта. В общем, все изменилось.
— Мы стареем.
— Только не ты. Только не с Барбарой. — Андреас наклонился над
столом. — Почему бы нам не пообедать всем вместе? Что скажешь?
— Когда?
— Не знаю. Где-нибудь на днях. Я поговорю с Али.
— Нам с Фанни вскоре предстоит довольно длительная поездка в
Европу, — сообщил Даниэль. — Представляешь? Теперь меня впрягли в
чтение лекций!
— В Германию поедешь? — поинтересовался Андреас.
Даниэль решительно покачал головой.
— Приглашают, но я не поеду. Мне и в Швейцарию-то возвращаться тяжело,
но там по крайней мере есть что вспомнить хорошее, а не только плохое.
— Мой отец будет очень рад, если ты его навестишь.
— Позвоню ему, как только узнаю точную дату прилета. — Даниэль
бросил взгляд на часы. — Мне пора. Барбара ждет меня к обеду.
Андреас поднял свой стакан.
— А мне пора в ресторан. Перезвоню тебе на днях.
Даниэль вошел в квартиру, ярко освещенную множеством свечей.
— В чем дело? Перебои с электричеством или сцена искушения? — Он
поцеловал ее. — Я предпочел бы второе.
Она грациозно ускользнула от него.
— Второе. В любом случае — раздевайся.
Он последовал за ней на кухню.
— Что-то готовится?
— Ничего.
— Ну ладно, — с легкостью согласился он. — Может, пообедаем в
городе?
— Нет. — Она открыла дверцу холодильника. — Иди в спальню. Я
принесу обед. — Тут она оглянулась. — Кажется, я велела тебе
раздеться.
— Да, мэм, — усмехнулся он.
Когда Даниэль выбрался из-под душа и босиком прошел в спальню, Барбара
сидела на покрывале. Увидев его, она улыбнулась.
— Мне нравится твое тело. Не толстей, прошу тебя.
— Не буду, раз ты этого хочешь.
Обед был сервирован на серебряном подносе, стоявшем в изножии постели, и
состоял из большой плоской вазы с черной икрой, тарелки с гренками и
ломтиками лимона, серебряного ведерка со льдом, в котором охлаждалась
бутылка шампанского
Боллинджер
, и двух высоких бокалов.
— Только не говори мне, — сказал Даниэль, присаживаясь рядом с ней
на постели, — что ты нашла себе богатого покровителя.
— Он у меня уже есть. — В ее глазах замелькали веселый
искорки. — У меня две новости, и обе хорошие. С какой начать?
Даниэль коснулся рукой ее щеки.
— Ты и есть самая лучшая новость, — тихо сказал он.
— Но это еще не все. Может, попробуешь угадать?
— Ты получила роль.
— Да! — Она бросилась к нему, обвила руками его шею и обняла крепко-
крепко.
— Когда ты узнала?
— Сегодня я прошла третий отборочный тур. Тебе я нарочно не сказала,
чтобы ты зря не волновался.
— И что же?
— И я ее получила!
Волосы
! Нет, ты представляешь, Дэнни?
— Да, я представляю. И меня это ничуть не удивляет. Ты очень
талантлива. Я всегда знал, что это лишь вопрос времени.
Ее глаза увлажнились.
— А вторую новость хочешь узнать?
— А она такая же хорошая?
— Еще лучше. Гораздо лучше.
Он догадался прежде, чем она заговорила. Он уже заметил произошедшую в ней
перемену. Она вся лучилась каким-то сиянием.
— Ты беременна.
Она кивнула, и ее волосы вспыхнули золотом в пламени свечей.
— У нас будет наш собственный маленький сабра , Дэнни. Все как я и
говорила!
— Иди сюда. — Даниэль нашел ее губы и приник к ним. Ее слезы
смешались с его собственными. — А как же роль? — вдруг спохватился
он.
— Я буду играть... хотя бы первое время, — улыбнулась
Барбара. — Роль небольшая, а
Волосы
— такой спектакль, что даже если
будет заметно, это не важно. Доктор говорит, что я здоровая и сильная.
Неужели ты думаешь, что я стала бы рисковать здоровьем ребенка?
— Боже мой, — сказал он, — как я счастлив! Я никогда не
думал, даже представить не мог, что можно быть таким счастливым! —
Даниэль нежно обнял ее. — Барбара, нам надо пожениться.
— Знаешь, это вовсе не обязательно, — покачала головой она.
— Может, и не обязательно, но я этого хочу. — Он торопливо
перебрал в уме предстоящие дела. — Как только мы с Фанни вернемся из
Европы. — Он взглянул на нее с беспокойством. — Ты сможешь
подождать?
— Что это ты вдруг так заспешил сделать из меня порядочную женщину? — засмеялась Барбара.
Он ощущал биение ее сердца сквозь бирюзовый шелк пеньюара.
— А это можно? Это не повредит ребенку?
— Конечно, нет, глупый! — улыбнулась Барбара.
Лондон, 3 августа 1968 г. Дорогая Барбара!
Прошло всего несколько часов, любимая моя, а я уже на другом конце света. В
1946-м, когда я отплывал из Марселя, путешествие заняло целую неделю. Слава
богу, времена изменились.
Лондон тоже. Когда я был здесь в последний раз, жил в своем уютном убежище,
город выглядел солидно, но был невыносимо скучен. Теперь все не так. Теперь
эти люди задают тон по всей Европе.
Фанни в Париже с Селиной. Она заставила меня пообещать, чтобы я не
волновался из-за тебя, сказала, что ты здоровая и умная. Надеюсь, ты
простишь меня за то, что в вечер твоей премьеры я нахожусь так далеко от
Бродвея. Не надо было мне мешать, когда я хотел порвать свои контракты.
Все это время мысленно я буду с нашим малышом и с тобой
.
Париж, 8 августа Вчера вечером Фанни и Селина устроили для меня званый обед в своем любовном
гнездышке на авеню Клебер. По такому торжественному случаю я надел свой
смокинг (тот самый, что свел нас с тобой), но атмосфера была весьма
натянутой. Похоже, они поругались до моего прихода, хотя наверняка я скорее
всего ничего не узнаю. Частная жизнь Фанни по-прежнему остается тайной.
Я не люблю Париж: он всегда нагоняет на меня тоску. Вот будь ты со мной,
наверное, все было бы по-другому. Мы могли бы гулять, взявшись за руки, в
саду Тюильри, заниматься любовью в Латинском квартале, танцевать ночами
напролет на Монмартре. Да, любовь моя, с тобой все было бы по-другому
.
Лион, 11 августа Этой части нашей поездки я ждал, как мальчишка рождественского подарка. Я
скоро вновь увижу моих дорогих друзей, Жана и Габи де Люк. Слава богу, они
здоровы, но они уже очень старенькие, так что нам с тобой придется
поторопиться и пересечь океан еще раз, чтобы ты могла познакомиться с ними.
Я немного волнуюсь перед встречей с замечательной дамой — мадам Эдуар. В 54-
м она отнеслась ко мне очень по-доброму, указала мне верный путь, научила
многому из того, что я сейчас знаю.
Фанни пребывает в каком-то странном настроении и напоминает насторожившуюся
кошку. То есть не кошку, а скорее пуму. Но она шлет тебе самый сердечный
привет. Кстати, как там Кот?
Рим, 16 августа Жаль, но мы проведем здесь меньше суток. Я разве что через окошко машины
смогу мельком увидеть здешние достопримечательности: дама, ответственная за
рекламную кампанию, отвезет меня в очередной книжный магазин, на сей раз на
улице Корсо. Оттуда мы отправимся прямо в аэропорт и вылетим в Милан.
Фанни все еще ведет себя очень странно. Послезавтра, когда я отправлюсь в
Вену, она опять меня покинет на два дня и поедет в Берлин.
Сегодняшнюю ночь я проведу в Риме, близко от здешних красот, но, увы, далеко
от моей собственной красотки
.
Вена, 19 августа Почти не остается времени для письма, любовь моя; австрийцы навязали мне
очень жесткое расписание. Они транслируют по местному каналу моих Гурманов
и назначили интервью на радиостанции и на телевидении, потом выступления в
двух книжных магазинах, и при этом я надеюсь посетить столько ресторанов и
кафе, сколько позволит столь плотный график.
Твой голос по телефону звучал устало. Все дело в спектакле или в том, что я
разбудил тебя среди ночи? Я чувствовал себя последней скотиной, но что мне
было делать? Позвонить днем я не мог: в это время у тебя как раз репетиция.
Дождаться более позднего часа? Ты уже на сцене. Старайся не переутомляться,
любовь моя. Хотя бы ради нашего малыша, если не хочешь думать о себе.
Фанни встретит меня в Цюрихе. Голос у нее по телефону был вроде бы
довольный. У меня такое чувство, что она готовит мне сюрприз
.
Цюрих, 22 августа В 43-м, когда я видел этот город впервые, Барбара, любовь моя, я был
беглецом, скрывающимся от закона, я был одинок, неописуемо грязен и умирал с
голоду. А вот сегодня я прошел по Банхофштрассе под липовыми деревьями, мимо
банков и ювелирных магазинов... Мне тридцать семь лет, но по бумагам я на
четыре года старше, мне так и не удалось опровергнуть ложь, к которой я когда-
то вынужден был прибегнуть ...
Поділитися у соцмережах
