Жанр: Любовные романы
Гонки на выживание
...я в Англию еще до войны.
— Значит, ты должна сознавать все последствия. — Он погладил ее по
руке. — Конечно, для меня будет настоящий подарок — иметь вас обеих
практически под боком.
— Даже если мы не переедем в Европу, все равно нам вскоре придется
уехать из нашей квартиры. В Нью-Йорке Бобби часто бывает грустно, особенно
дома. Воспоминания мешают ей чувствовать себя счастливой. — Она
взглянула на Роберто, и в ее глазах вдруг заблестели слезы. — Я так
хочу, чтобы она была счастлива, папа.
— Это естественно. — Лицо Роберто нахмурилось и потемнело. —
Доживи я хоть до ста лет, мне все равно ни за что не понять, как мог мой
сын...
— Папа, прошу вас, не надо, — мягко остановила его
Александра. — Есть причины. Вы просто не знаете.
Он покачал головой.
— Нет никаких причин. Для развода — может быть, но Роберта — его
ребенок, его чудная, прекрасная дочка, его плоть и кровь!
Александра немного помолчала. Она никогда и никому не рассказывала правды;
она поклялась сама себе, что никогда не поступит так с Андреасом. Но сейчас
перед ней был его отец — он ни за что на свете не стал бы вредить
собственному сыну, он продолжал любить сына как никто другой.
— Нет, — сказала она тихо.
Прошло несколько секунд, прежде чем до него дошел смысл ее слов.
— Что?..
— Она не его плоть и кровь, папа. — Александра перевела
дух. — Она его дочь, это бесспорно, но не он дал ей жизнь.
— О боже. — Слова сорвались с его губ тихо, почти безо всякого
выражения, но в них прозвучала непереносимая боль. Он смотрел на Александру
таким взглядом, что ей стало страшно. — Расскажи мне.
Это был приказ.
Потом они оба плакали, пытаясь утешить друг друга в своем горе.
— Если бы Андреас узнал, что я вам сказала, я думаю, он бы меня убил.
Роберто вытащил из кармана большой белый носовой платок.
— Девочка ничего не знает?
— Конечно, нет!
Он покачал своей большой головой с пышной шапкой волос.
— Как же тяжело ему было! — Роберто взглянул на Александру. — И тебе тоже, mia cara.
— Я не так сильно страдала, как Андреас. Он до сих пор страдает.
— Пока он не научится разделять свою боль с другими, боюсь, у него не
будет другого выбора. — Роберто встал. — Идем, — сказал он
своим глубоким басом. — Давай пойдем к ней.
Спящая Бобби, как и большинство детей, напоминала ангелочка. Ее нежно-
розовые губки, еще не знающие помады и мужских поцелуев, были чуть
полуоткрыты, невероятно длинные черные ресницы трепетали во сне, кожа была
окрашена легким румянцем.
Роберто наклонился и запечатлел нежный поцелуй у нее на лбу, потом тихонько
увел Александру прочь из комнаты.
— Если бы Анна пришла ко мне с таким предложением, — сказал он,
когда они вернулись в столовую, — не знаю, что бы я сделал.
— Я думаю, рано или поздно вы бы согласились. Вы так сильно ее
любили... вы бы все для нее сделали.
— Может быть. — Он покачал головой. — Но мне было бы
тяжело. — Его глаза затуманились. — Чтобы она пришла ко мне,
беременная от другого мужчины... нет, для Анны это было бы немыслимо. Но вообще-
то, мне бы казалось, что легче стерпеть неверность. Это было бы не так
искусственно, не так нарочито, не так... похоже на научный эксперимент.
— Но весь смысл в том, чтобы пресечь в корне самую мысль о
неверности! — горячо возразила она. — Это было заранее обдуманное
решение, мы оба пришли к нему сознательно, потому что хотели ребенка. —
Тут она смутилась, ощутив лицемерие в своих словах. — Вернее, потому
что
я хотела ребенка.
— Он тоже хотел ребенка, Александра, — заверил ее Роберто. —
Ты сама говорила, что чрезмерная враждебность стала результатом его огромной
любви к Бобби, потому что для него непереносима мысль о разлуке с ней.
— Но он сам до этого довел! — в отчаянии вскричала
Александра. — Мысль о разводе принадлежала ему, он сам на этом настоял!
— Я знаю, cara, знаю. — Он вдруг решительно кивнул. — А
знаешь, ты, пожалуй, права насчет переезда в Онфлер. Это пойдет вам на
пользу.
— Я этого не сделаю, если Андреас не согласится, хотя до сих пор он
соглашался со всем, что бы я ни предложила. Как будто ему все равно. Когда я
с ним связалась, чтобы получить разрешение увезти Бобби на эти каникулы, он
ответил мне через адвоката. — Она беспомощно развела руками. — Раз
уж он все равно отказывается с ней встречаться, не могу себе представить, с
какой стати он стал бы возражать на этот раз.
Роберто задумался.
— Возможно, это его шокирует, — медленно проговорил он, —
приведет его в чувство. Все еще может наладиться. Жизнь — штука
долгая. — Роберто обнял ее за плечи. — Я рад, что ты наконец
решила поделиться своей тайной со мной.
— Мне жаль, что Андреас сам вам не рассказал много лет назад. Вы могли
бы ему помочь.
— У меня есть предложение, — вдруг объявил Роберто.
— Какое?
— Я полагаю, нам следует откупорить ту бутылочку кальвадоса, что ты мне
привезла. Это будет как раз к месту.
Роберто подошел к отделанному ореховым деревом бару и вынул бутылку.
— Присядь, — сказал он, открывая бутылку и наливая кальвадос в
коньячные рюмки.
— За что пьем? — спросила Александра.
— За Онфлер, — предложил он, протягивая ей рюмку и придвигая
поближе свой стул. — За новое начало, новые надежды и за старую дружбу.
— Я люблю вас, папа, — тихо призналась Александра. Она протянула
руку и погладила его по щеке, уже колючей от отросшей к ночи щетины. —
И вашего сына я тоже люблю.
— Я знаю.
Александра подняла свою рюмку.
— За наше будущее, — сказала она. — За нашу девочку.
Кальвадос блеснул золотом в их рюмках.
— За Бобби, — сказали они хором.
Александре понадобилось всего семь дней, чтобы найти для них дом, но это
произошло совершенно случайно.
Жаворонок
стоял в отдалении от других домов на вершине пологого холма над
дорогой, соединявшей Онфлер с Довилем. Агент по продаже недвижимости из
Трувиля пришел в ужас: он намеревался продать этой богатой и знаменитой
американке один из самых престижных особняков, расположенных поблизости.
Жаворонок
представлял собой заброшенное строение с облупившейся
штукатуркой, частично сгнившими стропилами и вздыбившейся соломой на крыше.
Внутри все было еще хуже: устаревшая проводка, сгнившие трубы и птичьи
гнезда. Но Александра увидела этот дом на закате, случайно выглянув из окна
машины по дороге в Довиль: штукатурка порозовела, беспорядочно оплетавший
стены и крышу плющ как будто горел огнем, а дикие розы, в беспорядке
разросшиеся в саду, напоминали букет невесты.
Александра с трудом заставила себя отвести взгляд. Ей сразу захотелось
нарисовать этот живописный дом.
К весне следующего года
Жаворонок
уже приобрел вид жилого дома. Александра
через адвоката связалась с Андреасом и сообщила ему, что решила продать
квартиру у Центрального парка. Она ожидала уже привычного формального ответа
в письменном виде и была удивлена, когда Андреас попросил о личной встрече.
Пятого июня они встретились на нейтральной территории — в Дубовом зале
ресторана гостиницы
Плаза
. Встреча оказалась болезненной для обоих, но они
успешно скрывали это. Они говорили друг с другом, как вежливые незнакомцы,
обменялись бумагами, на мгновение слегка соприкоснулись пальцами и так же
быстро отдернули руки. Наконец они заговорили о Бобби.
— Давно хотел тебя поблагодарить, — смущенно проговорил
Андреас, — за фотографии и школьные отчеты.
— Мне казалось, что это будет справедливо.
— Это более чем справедливо.
Наступило молчание. Александре хотелось поскорее уйти; она знала, что все
так и будет — мучительно и невыносимо. Она силой заставила себя усидеть на
месте и даже пыталась есть свой салат, хотя он вкусом напоминал солому.
Наконец Андреас нарушил затянувшееся молчание вопросом:
— Как она?
— С ней все в порядке, — с фальшивой бодростью улыбнулась
Александра. — Хорошеет с каждым днем. Здорова, слава богу. — Она
опустила глаза. — Ей не терпится переехать во Францию.
— Не сомневаюсь. — Он вдруг весь залился темной краской
гнева. — Я хочу видеть ее, Али.
Она положила вилку. Ее сердце беспорядочно застучало.
— Прошло больше трех лет, Андреас. Не думаю, что это будет справедливо
по отношению к ней.
На миг в его глазах явственно проступила слепая ярость, но он тут же снова
овладел собой, словно шторы опустились.
— Понимаю. Она привыкла к тому, что меня рядом нет. Ей будет слишком
больно, если я вдруг явлюсь с кратким визитом.
Он торопливо отхлебнул глоток вина. Александру захлестнула жалость, и она
тут же рассердилась на себя за это.
— Почему именно сейчас, Андреас? — спросила она еле слышно. —
Почему не раньше, когда она так нуждалась в тебе?
Он опять покраснел и опустил голову, невидящим взглядом уставившись в
тарелку перед собой.
— Я хожу к психоаналитику.
Александра молчала, ожидая продолжения.
— Несколько месяцев назад я позвонил Джону Манетти и попросил
рекомендовать кого-нибудь.
От изумления она не нашлась с ответом. Трудно было даже вообразить, чего ему
это стоило: обратиться не к кому-нибудь, а к Манетти, к человеку, которого
он изначально обвинял во всех своих несчастьях!
— Я очень многое узнал о себе... и многое понял.
Подошел официант и налил им еще вина.
Андреас облизнул пересохшие от волнения губы.
— Как ты думаешь, могу я ей написать? — спросил он с не
свойственным ему смирением.
— Написать Бобби? Почему же нет? Я думаю, это прекрасная мысль.
— Думаешь, она ответит? — Его лицо вспыхнуло надеждой.
— Честно говоря, не знаю. Полагаю, это будет зависеть от содержания
твоих писем.
— Она меня очень ненавидит?
— Я думаю, у нее вообще нет к тебе ненависти, Андреас. Но она глубоко
обижена.
Он схватил свой бокал с такой силой, что Александра испугалась, как бы его
пальцы не переломили хрупкую ножку.
— И теперь уже слишком поздно?
— Надеюсь, что нет, — ответила она. — Ведь ей всего
восемь. — Тут ей вспомнились слова Роберто. — Жизнь — штука
долгая.
Оба они в своих рассуждениях не учли, насколько сильно, несмотря на ее
возраст, у Бобби было развито женское упрямство и верность матери. Когда в
ячейке с ключом от их номера в отеле
Руаяль
в Довиле, где они поселились,
пока в
Жаворонке
заканчивались последние приготовления к переезду, стали
появляться первые письма, на девочку напал такой страх, что она даже не
решалась читать их сама.
— Чего он хочет, мама?
— Он хочет заново познакомиться с тобой.
— Но почему сейчас? Мы только-только начали все снова...
Александра участливо заметила:
— Он почувствовал себя сильнее, Бобби, но ведь мы на это и надеялись.
Теперь он в силах встретиться с тобой, не пытаясь тебя удержать.
Письма продолжали приходить, теперь их бросали в почтовый ящик
Жаворонка
.
Но, вопреки словам матери, Бобби почувствовала не силу, а трусость в этих
осторожных письмах, лишь усугублявших в ней ощущение заброшенности.
— Он ничего не знает обо мне, мамочка. Он пишет, что хочет меня видеть,
когда я сама буду к этому готова.
Бобби скатала последнее письмо в шарик и с силой запустила им в корзинку для
бумаг, стоявшую в углу ее спальни.
— Никогда я не буду готова его увидеть! — с детской
категоричностью заявила она.
Как только Бобби ушла в сад играть с Легавым, недавно приобретенным щенком
немецкой овчарки, забракованным полицией Трувиля, Александра вернулась в
спальню дочери и вытащила скомканное письмо из корзины.
Она села за письменный стол Бобби и расправила листок, исписанный неровным,
с сильным наклоном почерком Андреаса. Она быстро пробежала глазами письмо.
Бобби была права: письмо оказалось неискренним, фальшивым, чересчур
вежливым. Это чувствовалось даже в подписи:
Твой отец, Андреас Алессандро
.
Неудивительно, что Бобби боялась этих писем и не доверяла им. Андреасу
предстоял долгий путь, если он надеялся на воссоединение со своей упрямой
дочерью.
Она подошла к окну и посмотрела в сад, который Виктор, их новый садовник,
лишь недавно начал приводить в порядок. Бобби и Легавый катались в высокой
траве в опасной близости от клумбы, только что засаженной дельфиниумом.
Александра подняла руку, собираясь постучать костяшками пальцев по стеклу,
но замерла на полпути: девочка и собака успокоились сами. Бобби, как всегда,
в джинсах, растянулась на спине, а Легавый устроился рядом со своей юной
хозяйкой в позе сторожа, скрестив лапы и высоко подняв голову.
Александре вспомнились рассказы Андреаса о Рольфе, ставшем его верным
спутником и защитником в детские годы в Швейцарии.
Хоть это их
объединяет
, — подумала она и мысленно дала себе слово написать
Андреасу, посоветовать ему отыскать, если они сохранились, свои старые
фотографии с Рольфом и послать их Бобби.
48
В один из сумрачных ноябрьских дней 1980 года Бобби Алессандро, только что
вернувшаяся домой из школы, бросилась ничком на кровать. С минуту она
разглядывала лежащий перед ней чистый листок бумаги, потом начала писать:
Дорогой папа,
я решила провести с тобой Рождество, если предложение еще в силе.Мне, конечно, придется вернуться в Онфлер к Новому году; мы с мамой всегда
справляем его в
Жаворонке
вместе с нашими близкими друзьями.
Извини, что так долго тянула с ответом. Если уже слишком поздно,
так и скажи. Не беспокойся, я пойму. Роберта.
Она быстро перечитала письмо, сложила листок и спрятала его в конверт,
надписала адрес и положила письмо в портфель, чтобы отправить на следующее
утро по дороге в школу. Потом она села за стол и углубилась в домашнее
задание.
— Мам? — начала она, когда они сели обедать за длинным сосновым
столом в кухне, где обычно проходили их повседневные трапезы.
— Да, Бобби? — Александра опустила серебряный половник в
фарфоровую супницу и щедро зачерпнула дымящегося и ароматного, только что
сваренного овощного супа.
Бобби тщательно расправила салфетку у себя на коленях.
Есть ли на свете
способ аккуратно бросить бомбу?
— подумала она, решила, что нет, и бросила
как пришлось.
— Я написала отцу.
Александра продолжала разливать суп как ни в чем не бывало.
— Это хорошие новости, — сказала она мягко. — Есть какая-
нибудь особенная причина?
Бобби кивнула, но ничего не объяснила.
— Мне сообщат эту причину или я должна догадаться сама?
— Я написала, что принимаю его приглашение.
— Это... какое приглашение?
— На Рождество.
— Довольно неожиданное решение, тебе не кажется?
— Нет. — Бобби зачерпнула суп, подняла серебряную ложку над
тарелкой и медленно вылила густую, горячую жидкость обратно в
тарелку. — Это не было неожиданное решение, мам. Я долго его
обдумывала.
У Александры вдруг пропал аппетит. Она не знала, смеяться ей или плакать.
— В этом я не сомневаюсь. И все же мне оно показалось несколько
неожиданным.
— Я сама еще твердо не решила, хотя написала письмо.
Глаза Бобби, большие и испуганные, казалось, молили мать о помощи.
Александра заговорила, стараясь как можно тщательнее подбирать слова.
— Я пытаюсь понять, почему ты выбрала именно этот момент, чтобы
передумать?
Бобби упорно смотрела в тарелку с супом.
— Я подумала, может, надо дать ему шанс?
— И ты решила, что Рождество — это самое благоприятное время? Мир на
земле и в сердцах?
Она взяла свою ложку и заставила себя есть остывающий суп, утративший вдруг
весь свой вкус.
— Не сердись, мам.
— Я не сержусь.
— А похоже, что сердишься.
Одно из поленьев в камине с треском раскололось, выпустив тучу искр.
Легавый, дремавший у камина, жалобно взвыл во сне.
— Сделай мне одно одолжение, — попросила Александра.
— Все, что хочешь, мам.
— Если вдруг снова передумаешь, не смущайся. Не исключено, —
добавила она поспешно, — что твой отец успеет передумать первым.
— Я написала в письме, что не обижусь, если он передумает, —
словно оправдываясь, пояснила Бобби.
— Я в этом сильно сомневаюсь, солнышко, — ласково сказала
Александра, — но нет смысла притворяться, будто мы забыли, сколько раз
он разочаровывал тебя в прошлом.
— Это было давно, мам. Много лет назад.
— Ты много лет его не видела.
Взгляд у Бобби был по-прежнему боязливый.
— Я даже и не помню его толком. Ты хранила для меня все эти вырезки,
фотографии... но это всего лишь бумага. Точно я знаю одно: вот только что он
был лучшим отцом в Америке — я помню, какой он был красивый и сильный, прямо
сказочный герой, готовый подарить мне весь мир, — а минуту спустя он
исчез.
Александра протянула руку над столом и крепко сжала ладонь дочери.
— Как тебе кажется, ты сумеешь простить его, солнышко?
Бобби покачала головой; ее густые волосы, завязанные на затылке
конским
хвостиком, закачались и вспыхнули сотнями искр в свете камина.
— Я этого никогда не пойму, — сказала она, — но, может быть,
когда-нибудь я сумею его простить.
Вновь наступило молчание; в кухне слышалось только потрескивание поленьев и
шорох электрического вентилятора в духовом шкафу.
— И еще одно, — осторожно посоветовала Александра. — Не
романтизируй своего отца. Не попадайся на эту удочку. Твой отец
привлекательный мужчина, к тому же окруженный ореолом успеха...
— Ну и что? — спросила Бобби обиженно и сердито.
— Просто не забывай, — спокойно ответила Александра, — что он
при этом еще и человек, а людям свойственно ошибаться.
— Ты всегда говоришь, что все совершают ошибки.
— Так оно и есть. Я только стараюсь объяснить, что если ты поедешь к
нему на Рождество, а я от души надеюсь, что ты поедешь... Не жди слишком
многого, чтобы потом не разочароваться.
— Я не буду, мам, честное слово.
Легавый у камина насторожил уши, медленно поднялся, потянулся и воровским шагом направился к плите.
— Должно быть, цыпленок готов. — Александра тоже встала.
Она открыла дверцу духовки, надела стеганые рукавицы и вытащила противень.
Легавый одобрительно заколотил хвостом по полу.
— Мама?
— А?
— Я думаю, мне понадобится новая одежда перед поездкой в Нью-Йорк.
Александра отрезала кусок куриной грудки, подула на нее и бросила Легавому.
— Если отправимся в путь в пятницу вечером, — невозмутимо
предложила она, — у нас будет целая суббота на покупки в Париже.
— Ой, мам! — Бобби лишь недавно начала ценить преимущества
гардероба, состоящего не только из пары драных джинсов, нескольких
мешковатых свитеров и ковбоек. — Правда, мы поедем?
— Конечно, но только при одном условии: если ты съешь свой обед.
— Ну давай, режь курицу! Я умираю с голоду!
В сочельник мать с дочерью прибыли в аэропорт Руасси ранним утром,
героически стараясь сдержать слезы. Бобби в свои почти полные пятнадцать лет
попала в ловушку на нейтральной территории, протянувшейся между детством и
юностью: никогда в жизни она не казалась Александре такой испуганной и
уязвимой.
— Береги себя, слышишь? — сказала она, обнимая дочь с излишней
горячностью.
— И ты тоже, мамочка. — Бобби утерла нос тыльной стороной
ладони. — А обо мне не беспокойся, со мной все будет в порядке.
— Ты уверена? — Александра наклонилась и пристально заглянула в
лицо дочери, стараясь проникнуть за дрожащую и соскальзывающую маску
самообладания. — Ты уверена? И не заводись, пожалуйста, с пол-оборота:
я вовсе не предлагаю тебе отказаться от поездки, просто напоминаю, что можно
изменить условия.
Бобби вдруг успокоилась. Мать и дочь как будто поменялись ролями.
— Я уверена, мам. Даже если ничего не получится, даже если окажется,
что мы с ним друг другу чужие... Я не хочу больше ждать ни дня. Надо дать
ему шанс.
— Пошли мне открытку, — улыбнулась Александра.
— Я вернусь раньше, чем она дойдет.
Бобби потрогала толстую защитную обертку картины, которую мать дала ей в
подарок для Андреаса.
— Он этого ждет?
— Нет, конечно, нет.
— А он поймет?
— Содержание поймет, суть — вряд ли.
— Тогда зачем ты посылаешь ему такой подарок?
Взгляд Александры смягчился.
— Хочу, чтобы у него было что-то от меня.
Бобби подхватила большую сумку-рюкзак из мягкой красной замши, который сама
для себя выбрала в Париже: он был одного цвета с пуговицами и отделкой ее
нового серого пальто.
— Как я выгляжу? Ничего?
— Ты выглядишь прекрасно.
Интересно, чего ждет Андреас? Она не похожа на американскую девочку-
подростка. Я посылала ему фотографии, но будет ли он готов к встрече с этой
французской красавицей?
Она ласково подтолкнула Бобби к выходу на посадку.
— Тебе лучше поторопиться, детка.
Личико Бобби вдруг погрустнело.
— Ой, мам, вот было бы здорово, если бы...
— Не будем заниматься гаданием. В конечном счете это пустая трата
времени, поверь мне.
— Ладно, босс, — усмехнулась Бобби. — Картина мне
ясна. — Она вскинула сумку на плечо и еще раз проверила паспорт и
билет. — Я буду тебя вспоминать сегодня вечером. А ты не ешь сама всю
индейку: поделись с Легавым.
— Разве я когда-нибудь оставляла Легавого без ужина? — Александра
еще раз крепко обняла дочь. — Благослови тебя господь, Бобби. И не
забудь вернуться до Нового года: я бы не хотела провести еще один праздник
без тебя — это уж слишком.
Бобби вернулась на два дня раньше условленного срока, и на этот раз, когда
Александра встретила ее в Руасси, она была потрясена произошедшей переменой.
Лицо дочери было напряженным и осунувшимся, казалось, она потеряла в весе за
четыре дня отсутствия. Когда Александра попыталась вытащить из нее причину
столь явного расстройства, Бобби полностью замкнулась в себе.
Я хочу домой
, — вот и все, что она сказала.
Позже, когда за ней закрылась дверь спальни, Александра услыхала рыдания.
Она спустилась вниз, в свой кабинет, поплотнее прикрыла дверь и позвонила
Андреасу.
— Что, черт побери, произошло? — потребовала она.
— Кому же знать, как не тебе?
— Что ты хочешь сказать?
— Это ведь ты заставила ее уехать!
— О чем ты говоришь, Андреас?
— Как будто ты не знаешь! Вчера, когда я вернулся домой после деловой
встречи, которую не смог отменить, Бобби сказала мне, что говорила с тобой
по телефону. Что ты была ужасно расстроена и жаловалась на одиночество.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — повторила Александра. —
Я никогда...
Тут до нее кое-что дошло, и она умолкла. Было ясно, что он говорит правду, а
это означало, что Бобби явно нуждалась в оправдании, чтобы сбежать. Пусть
лучше Андреас винит ее и не узнает правды.
— Будешь отрицать, что ты ей звонила? — тоном прокурора спросил
Андреас.
— Нет, — ответила Александра. — Прости. — Она
помолчала. — Ну, как она тебе? Вы так давно не ви
...Поділитися у соцмережах
