Жанр: Любовные романы
Гонки на выживание
...делись...
Скажи правду, — мысленно молила она его. — Скажи, что это были
небо и ад, смешанные друг с другом, что четырех дней мало, чтобы заделать
все трещины, образовавшиеся за эти годы. Тогда, может быть, я постараюсь
дать тебе еще один шанс; может быть, мы смогли бы вместе поговорить о нашем
ребенке, как настоящие родители
.
— Все было бы прекрасно, — сухо ответил Андреас, — если бы у
нас было все обещанное тобой время.
Александра тихонько вздохнула.
— Прости, — повторила она и повесила трубку.
На следующее утро после завтрака они вместе пошли погулять по лесу,
примыкавшему к саду. Бобби вернулась к своим излюбленным старым джинсам и
куртке военного образца. Легавый носился вокруг нее кругами, не отходя
далеко. Он был безумно рад, что его хозяйка вернулась, и в то же время ему
было боязно, что она вдруг опять исчезнет.
— Я по нему соскучилась, — сказала Бобби, шагая рядом с матерью и
поддевая носком палые листья и комья земли.
Александра взглянула на нее искоса.
— Ты поэтому сказала отцу, что я раньше времени отзываю тебя домой?
— Нет. — Бобби упорно смотрела только в землю.
— Тогда почему? — Александра остановилась и прокричала вслед
удаляющейся спине дочери: — Может, все-таки скажешь мне, что произошло?
Бобби остановилась, но так ничего и не сказала.
— Я в общем-то не против, когда из меня делают козла отпущения, —
продолжала Александра, едва сдерживаясь, — но мне было бы легче, если
бы я знала, в чем дело.
Бобби повернулась к ней лицом. Легавый, уловив витающее в воздухе
напряжение, подбежал к ней и, тяжело дыша, уселся у ее ног.
— Ничего не вышло.
— Я так и поняла. Но в чем все-таки дело?
— Да во всем, — поморщилась Бобби.
— Не надолго же тебя хватило. А ведь я предупреждала: не жди слишком
многого.
— Знаю. Я очень старалась, честное слово. Но
онждал слишком многого.
— Понимаю.
— Правда? Ты правда понимаешь, мам?
— Начинаю понимать.
Бобби присела на корточки и обняла собаку за шею, крепко прижимая ее к себе.
— Я с самого начала поняла, что шести дней ему будет мало. Но я
надеялась, что все будет развиваться постепенно, естественным путем... что
мы узнаем друг друга получше, а потом, может, он пригласит меня еще раз.
Лицо Бобби потемнело.
— С самого первого вечера он требовал все или ничего. Я ужасно устала
после полета и разволновалась... потому что вернулась в Нью-Йорк и опять его
увидела... Но мне хотелось остаться с ним дома, пообщаться, а потом лечь
спать пораньше, чтобы с утра быть в форме.
— Но у него были другие планы? — без труда догадалась Александра.
— Он подготовил для меня грандиозную вечеринку в ресторане: целая толпа
друзей, украшенный зал, только фейерверка не хватало.
— Бедная девочка, — посочувствовала ей Александра, присаживаясь на
поваленное бревно. — Разве ты не сказала ему, что устала?
— Конечно, сказала, но он считал минуты. Мне кажется, он бы не стал
возражать, если бы вечеринка сорвалась, но, если бы я в тот вечер ушла спать
на два часа раньше, он считал бы, что я их украла.
— Разве ты не понимала, что он чувствует?
— Да, я понимала, я даже отчасти радовалась, что он так сильно
переживает. И в то же время я обиделась, рассердилась на него. Ему бы
следовало об этом подумать много лет назад. А потом я решила, что мне с этим
не справиться. Ему все равно ничего не растолкуешь.
— И ты пошла на вечеринку?
Бобби кивнула.
— Если бы я не была такой усталой, очень может быть, мне бы
понравилось. Я помню кое-кого из тех, кто там был: Дэна Стоуна, дядю Руди, и
партнершу Дэна Фанни Харпер, и швейцара Джерри — он все еще там работает. Я
рада была всех их повидать, и они были рады меня видеть, но...
— А потом? После первого вечера?
— Все было распланировано по минутам. Даже когда мы оставались одни, я
чувствовала, что это тоже рассчитано заранее.
Три часа на
взаимопонимание
. — В лице у нее была горечь. — Как будто
несколько часов могут заменить почти десять лет.
— Вот что я не совсем понимаю, — осторожно заметила
Александра, — так это зачем ты отняла у него целых два дня. Тебе не
кажется, что это было слишком жестоко, зная, как много значит для него
каждая минута?
Легавый лизнул Бобби в лицо и лег. Бобби покачала головой.
— Я не хотела быть жестокой. Я просто не знала, что мне еще делать. Он
хотел, чтобы я осталась на Новый год.
— Но он же знал, что ты должна вернуться сюда.
Бобби кивнула, с трудом сдерживая слезы.
— Знаю. Я пыталась ему объяснить, но он слушать ничего не хотел.
Сказал, что хочет устроить для меня нечто совсем особенное. И еще, что ты
праздновала со мной Новый год последние десять лет, а теперь его очередь.
— Поэтому ты попыталась улизнуть, не раня его чувства.
— Прости, что он винит в этом тебя, мамочка. Я больше ничего не могла
придумать. Это было нехорошо.
— Нет, ты поступила совершенно правильно. Как бы то ни было, он это
переживет. — Александра протянула руку и погладила Легавого по
голове. — Ошибка в другом: напрасно мы выбрали Рождество и ограничили
твое пребывание только шестью днями. В следующий раз, я думаю, мы должны...
— Следующего раза не будет, — резко перебила ее Бобби.
Александра взглянула на дочь.
— Обязательно будет, Бобби. Дай себе время успокоиться, все обдумать
и...
— Я серьезно, мам. Он сам выбрал этот путь, и все мы слишком долго по
нему шли. Теперь уже поздно что-то менять.
— Изменить маршрут никогда не поздно, если сильно кого-то
любишь, — мягко заметила Александра.
— Может быть, — мрачно откликнулась Бобби. — Но это слишком
больно.
В Нью-Йорке, в библиотеке городской квартиры Андреаса на Саттон-плейс,
Даниэль пытался вразумить друга.
— Не обвиняй Али, Андреас, ты сам виноват. Ты не принял во внимание,
что Бобби — самостоятельная личность. Ты считал, что у тебя в доме появится
милая, послушная дочурка, готовая следовать всем твоим планам и задыхаться
от радости, потому что ты подарил ей золотое сердечко на цепочке. Готовая
любить тебя по заказу. Ты забыл, что сначала тебе следовало узнать ее
получше.
— Все это чушь и ерунда!
— Нет, не ерунда. Где твоя чуткость, Андреас, где понимание? Ты должен
был предвидеть, что она не готова обнажить перед тобой душу в первый же
момент. Она проявила смелость, решившись явиться сюда одна после стольких
лет. Надо было действовать не спеша, проявить понимание.
Андреас бросил на друга злобный взгляд.
— Она уехала раньше срока, потому что ее мать решила сыграть на ее
сердечных струнах, а не потому, что я сделал что-то не так!
— Я в это не верю, да ты и сам знаешь, что это неправда. Прежде всего
Али никогда бы так не поступила, это не в ее духе. Она не эгоистична.
— Что ты вообще знаешь об Али? Ты с ней практически не встречался,
когда мы были женаты, и много лет ее не видел.
Даниэль многое мог бы на это возразить, но прикусил язык.
— Хочешь знать, что я думаю? — упрямо продолжал он. — Я
думаю, ты сам все испортил. И я думаю, ты сам это понимаешь.
Еще минуту Андреас смотрел на него волком, потом бессильно поник.
— Я все так тщательно распланировал, — признался он устало.
— В том-то все и дело, неужели ты не видишь? — участливо спросил
Даниэль. — Через пару лет тебе стукнет пятьдесят, Андреас, а ты так и
не усвоил одно из основных жизненных правил.
— Это какое же?
— Любовь запланировать нельзя.
В камине потрескивало пламя. Даниэль взглянул на незнакомую ему картину над
каминной полкой.
— Это Бобби привезла?
Андреас кивнул.
— Очень интересное полотно. — Даниэль пристально всмотрелся в дату
в нижнем углу под подписью. — Но не новое: 1966 год.
Андреас рассеянно улыбнулся.
— Это всегда была ее любимая картина. Она говорила, что для нее это
полотно много значит, но вешать не хотела, держала в упаковке. Бобби мне
сказала, что они повесили ее в кабинете в нашей старой квартире, когда я
ушел.
— И вот теперь она послала ее тебе. — Взгляд у Даниэля был
загадочный. — А название у нее есть?
— Она называется
Источник жизни
.
Стоя рядом, согретые пляшущим пламенем камина, два друга в сосредоточенном
молчании рассматривали картину.
49
Весной 1981 года Даниэль купил дом в Ист-Хэмптоне на Лонг-Айленде. По
размерам он ничем особенным не выделялся среди своих соседей: девять спален,
четыре ванные комнаты наверху и две внизу, четыре гостевые, кабинет,
библиотека, огромная кухня и отдельный домик для гостей со всеми удобствами.
В добавление к этому имелась просторная, частично закрытая терраса, круглый
бассейн с подогревом, шестью кабинками для переодевания и двумя душевыми,
теннисный корт и площадка для пикника с тремя стойками для барбекю. Но самым
замечательным местом были сады, разделенные на три части: розовый сад,
наполненный буйным цветением, великолепными красками и нежными ароматами;
расположенный на пологом склоне английский ландшафтный сад, ведущий к
берегу; и, наконец, почти скрытый от глаз плакучими ивами водяной сад с
кувшинками, стилизованный под картину Моне.
Крыша основного дома была покрашена в нежно-розовый цвет, поэтому прежний
владелец дома, бельгиец, окрестил его
Le Chapeau Rose
—
Розовая шляпа
.
Этот дом стал прибежищем для Даниэля, здесь родилось его новое, совместное
вместе с Фанни и Андреасом и самое удачное начинание: школа высокой кухни.
Четверть здания была отгорожена от жилой его части и превращена в школу, где
Даниэль лично проводил ежегодно двухмесячные курсы, нанимая на остальное
время первоклассных преподавателей и приглашая самых выдающихся и
авторитетных поваров и рестораторов из Америки и Европы для проведения мастер-
классов, отдельных лекций и семинаров.
Розовая шляпа
принесла Даниэлю
больше душевного покоя и удовлетворения, чем все его прежние деловые
начинания. Его навестили старые друзья, у него появились новые. Мадам Эдуар,
хотя ей было уже за восемьдесят, приехала с визитом из Франции и задержалась
гораздо дольше, чем планировала: дом и сад ее буквально очаровали.
А еще у Даниэля были студенты, не дававшие ему окончательно замкнуться в
своей скорлупе. Для Кота расставание с Манхэттеном стало настоящей
трагедией, но он быстро приспособился к новому месту и зажил как в раю. Не
прошло и шести месяцев, как курсы были забронированы на два года вперед.
Дипломы
Розовой шляпы
стали считаться высокоавторитетными и престижными
сертификатами, а съемки сериала
Гурманы
на Эн-би-си, прерванные семь лет
назад, возобновились в новом доме.
В феврале 1982 года у Фанни по дороге на работу случился инфаркт. Через час
она очнулась в палате интенсивной терапии в больнице
Гора Синай
и
почувствовала себя не столько встревоженной, сколько раздосадованной. Когда
в больницу прибыл бледный от тревоги Даниэль, она рявкнула на него:
— Только не начинай квохтать надо мной, как вся здешняя публика! Я тут
лежу, как новорожденный младенец: каждую минуту кто-нибудь заходит, глазеет
на меня, причмокивает и уходит.
Даниэль улыбнулся.
— Слава богу, ты все еще прежняя Фанни Харпер.
— А кем же я, по-твоему, должна быть? — проворчала Фанни и указала
на мониторы возле больничной кровати. — Может, они и связали меня как
рождественскую индюшку, но разума, благодарение богу, пока не лишили.
Даниэль покачал головой.
— Можешь мне кое-что обещать?
— Смотря что.
— Слушайся их во всем. Я хочу, чтобы ты ко мне вернулась.
— Я вернусь к тебе. — Она закрыла глаза.
— Тебе больно? — забеспокоился Даниэль.
— Уже нет. Сначала мне показалось, что меня переехал автобус, но они
так накачали меня снотворными, что я теперь поминутно засыпаю.
— Вот и хорошо, — тихо сказал он, наклонился и поцеловал
ее. — Отдыхай. Я зайду к тебе позже.
— Забудь сюда дорогу, Дэн, — прошептала Фанни. — Я собираюсь
в самом скором времени вернуться на работу.
— Ну конечно.
Ее глаза открылись.
— И нечего мне поддакивать! Можно подумать, будто я твоя старая
тетушка!
Она пробыла в больнице две недели и еще четыре — в своей квартире на Парк-
авеню. Даниэль хотел перевезти ее в
Розовую шляпу
на период выздоровления,
но она отказалась. Ни один из них годами не упоминал о Натали; вскоре после
смерти Барбары Фанни покинула свои апартаменты у
Пьера
, стремясь оставить
воспоминания позади. Даже Джо Бернарди умер от рака восемь месяцев назад.
Прошлое умерло и исчезло, но чувство вины, преследовавшее Фанни, не давало
ей принимать доброту Даниэля, в чем бы она ни выражалась.
Она вернулась в
Харпер и Стоун
в середине мая, на целый месяц раньше, чем
рекомендовали врачи. Ей всего шестьдесят девять лет, заявила Фанни Даниэлю,
испепеляя его яростным взглядом, когда он попытался робко возразить, и она
больше ни секунды не потерпит, чтобы с ней обращались как со старухой.
— Если хочешь меня убить, — сказала она, — ты действуешь в
правильном направлении.
Он сдался.
— Я только прошу тебя быть благоразумной. Не бросайся в работу с места
в карьер.
Ему бы следовало знать, что Фанни Харпер органически не способна на
благоразумие и умеренность. Через неделю после возвращения на работу у нее
случился второй, гораздо более обширный инфаркт прямо в конторе. Даниэль
сидел рядом с ней в машине
Скорой помощи
и держал ее за руку на протяжении
всего пути в больницу
Гора Синай
, но она так и не пришла в сознание. По
прибытии врачи констатировали смерть.
На похоронах, когда гроб опустили в могилу, Даниэль отвернулся, не в силах
смотреть, как Фанни уходит в землю, и удивленно замер. Примерно в двадцати
ярдах от собравшихся проводить Фанни в последний путь остановился черный
лимузин с тонированными стеклами. Двое мужчин в шоферской униформе вылезли с
переднего сиденья. Один из них открыл багажник, извлек оттуда складное
инвалидное кресло, разложил его и подкатил к задней дверце. Второй открыл
дверцу, согнулся в три погибели и вытащил на руках женщину. Медленно и
осторожно он усадил ее в кресло, аккуратно уложил ее руки на коленях и
отошел в сторону.
Даниэль не мог оторвать от нее взгляда.
Она была похожа на паучка — высохшая, хрупкая, вся в черном. Кружевная вуаль
почти полностью скрывала ее лицо, руки выше локтя были затянуты в длинные
замшевые перчатки, ноги в толстых, лишенных элегантности черных чулках и
туфлях без каблуков покоились на подножке инвалидного кресла.
Он узнал ее мгновенно.
Андреас тихонько толкнул его локтем в бок, и Даниэль вновь повернулся к
раскрытой могиле, наклонился и поднял горсть влажной, сладко пахнущей земли.
Он медленно выпрямился, разжал кулак, и комья с глухим стуком упали на
сверкающую крышку гроба Фанни. Потом он медленным, решительным шагом
направился к Натали Брессон Шихлер и остановился в нескольких шагах от ее
кресла.
Немногие смогли бы узнать ее сейчас. Нижняя часть лица, едва видневшаяся из-
под вуали, казалась серой и сморщенной. Она сидела, прямая и неподвижная,
как восковая кукла, прислоненная к мягкой спинке кресла.
Даниэль почувствовал руку Андреаса у себя на плече и стряхнул ее.
— Я в порядке, — сказал он.
Он смотрел на живой труп, и что-то похожее на жалость всколыхнулось в его
душе. Он различал ее глаза сквозь вуаль. Они потеряли свою лисью остроту, в
них больше не было злобы. Веки у нее обвисли и закрывались сами собой, она
даже не могла поднять на него взгляд. Она смотрела мимо него, мимо Андреаса,
на могилу Фанни. Две крупных слезы медленно покатились по ее впалым щекам и
упали на парализованные руки.
Глядя на себя в зеркало на двери своей спальни, Бобби жалела, что у нее нет
никаких особых талантов. По крайней мере, таких талантов, каких от нее ждали
учителя и ее мать.
Мадам Морье, учительница рисования в ее школе в Трувиле, была горько
разочарована, обнаружив, что у нее нет способностей к изобразительному
искусству. Поначалу учительница из провинциальной школы, которой доверили
воспитание дочери прославленной художницы, чувствовала себя взволнованной и
польщенной. Она предавалась мечтам о том, как она разовьет скрытые таланты
юной Роберты, когда та пойдет в местную школу. Увы, ее мечтам не суждено
было сбыться. Чуть ли не каждый день Роберта Алессандро приходила в школу с
ободранными и исцарапанными от лазания по деревьям и игр на спортплощадке
руками! Ее длинным и сильным пальцами не хватало чуткости, грифель ломался в
них и безбожно пачкал не только лист бумаги, но и ее лицо и руки.
Бобби, бесспорно, была неглупа, поэтому, когда мадам Морье рассталась с
надеждой, другие преподавательницы вступили в бой, стараясь выявить, чем
дочь такой матери несомненно одарена от природы. В конце концов, рассуждала
мадемуазель Дели, школьная директриса, Али Алессандро была не только
знаменитой художницей, но и преуспевающей деловой женщиной, сумевшей
заработать миллионы. Никто из учителей ни разу всерьез не задумался об отце
Бобби. Автогонщик, одержимый безумной манией скорости и опасности, вряд ли
мог что-то предложить своей дочери.
К 1982 году мадемуазель Дели и ее коллеги отказались от всех своих попыток.
Бобби была
твердой четверочницей
, она никогда не опозорила бы школу, но и
прославить ее не смогла бы. Хорошо еще, вздыхали они в учительской над
традиционной чашкой кофе с молоком во время большой перемены, что она
перестала лазать по деревьям, как обезьянка, и наконец поняла, что с
мальчиками можно не только драться.
Бобби снова взглянула на себя в зеркало. Может, ей и не хватало интеллекта
или творческих талантов, но местных мальчишек это, похоже, ничуть не
смущало. Их вполне устраивали простой здравый смысл и сообразительность, а
кроме того, — Бобби улыбнулась, пробуя закрутить свои густые, блестящие
волосы в замысловатую прическу и прикидывая, не пора ли ей, несмотря на
прекрасный естественный цвет лица, начать пользоваться тональным
кремом, — они находили ее привлекательной. Особенно, — она слегка
покраснела, вспомнив о нем и заметив, как ее переменчивые глаза начинают
светиться зеленым светом, — Люсьен Жоффрей, сын владельца конной фермы
в окрестностях Довиля. Последние семь недель он уделял ей все свое внимание.
Бобби взглянула на часы и подскочила на месте. Люсьен заедет за ней меньше
чем через час, а она еще даже ванны не приняла. Она бросилась в ванную,
отвернула краны на полную мощность и вылила в воду мерный колпачок
ароматического масла. Душистый пар наполнил комнату. На мгновение Бобби
прислонилась к мраморной стене — у нее закружилась голова от чего-то,
внезапно нахлынувшего... наверное, это называлось желанием.
До недавних пор, до встречи с Люсьеном, вдруг поняла Бобби, ее основной
инстинкт спал — не то что у других девчонок ее возраста. Но этот красивый
восемнадцатилетний юноша с аристократическими манерами и ртом искусителя
заставил ее очнуться. Когда Люсьен впервые поцеловал ее, Бобби отпрянула,
удивленная и слегка встревоженная, но он обхватил ладонью ее затылок и
тихонько, но властно притянул обратно к себе. Ей показалось, что он нашел
глубоко спрятанный переключатель глубоко у нее внутри, ловко включил его и
вызвал искру, с тех пор ярко вспыхивающую всякий раз, когда она всего лишь
думала о нем.
Бульканье в ванне напомнило ей о том, что вода вот-вот хлынет через край.
Бобби торопливо завернула краны, сняла длинную футболку, которую
предпочитала любой другой домашней одежде, заколола волосы на макушке и
залезла в ванну. Намылив натуральную губку мылом
Шанель
, она принялась
растирать ею тело, стараясь не замочить волосы, вымытые только этим утром.
Потом она встала в ванне, намылила между ног, и опять ее пронзил
электрический разряд желания. Она быстро нырнула обратно в воду, напрягая
всю свою волю, чтобы удержаться от искушения задержаться и заняться
исследованиями. Она не должна опаздывать: Бобби не уважала людей, которые
нарочно заставляли других ждать. Кроме того, сам Люсьен как-то раз сказал
ей, что это глупые игры и ему нравится, что она в них не играет.
Вытираясь большим махровым полотенцем, Бобби пожалела, что не может надеть в
этот вечер что-нибудь мягкое и женственное, но Люсьен собирался отвезти ее
на картинг неподалеку от Гавра. Было бы нелепо появиться на спортивных
состязаниях в чем-нибудь кроме джинсов. Зато никакие обстоятельства не могли
ей помешать надеть что-нибудь сногсшибательное сверху, и она быстро
перебрала в уме весь свой гардероб. Изумрудно-зеленую шелковую блузку,
купленную матерью в Довиле? Нет. Она, может, и подходит по цвету к глазам,
но с синими джинсами будет смотреться ужасно. Бобби остановила свой выбор на
блузке алого шелка с подходящим по цвету поясом. К такому наряду, помимо
всего прочего, очень пойдут ее новые кроссовки с ярко-алыми боковинами.
Домой в тот вечер Бобби вернулась поздно, причем в состоянии крайнего
возбуждения. Ее джинсы были перепачканы машинным маслом, рукав блузки
порвался по всей длине, волосы были растрепаны, но щеки горели, а глаза
светились изумрудным блеском.
Ее мать сидела в своей спальне, прислушиваясь к звукам у входной двери и
даже не думая о сне. Бобби вступила в опасный возраст, и хотя она всеми
силами старалась не стеснять свободу дочери, заставить себя не волноваться
Александра не могла.
— Мам, ты еще не спишь? — Бобби заглянула в спальню.
— Как видишь. Заходи.
Бобби вошла в комнату, и Александра в тревоге вскочила с кресла.
— Что случилось? Ты попала в аварию?
— Да нет, мам, какая авария?
Улыбка Бобби была такой широкой и счастливой, что Александра вдруг
догадалась: только одно событие могло ее вызвать. Она лихорадочно попыталась
настроить себя на правильный лад; весь последний год она готовилась к этому
моменту, но теперь чувствовала себя растерявшейся и сбитой с толку. Она ясно
видела, что Люсьен не разочаровал и не расстроил Бобби, хоть за это можно
было благодарить судьбу. А Бобби пришла прямо к ней, чтобы рассказать обо
всем, — это тоже хорошо.
— Так что же все-таки произошло? — спросила Александра, все еще не
понимая, каким образом ухаживания воспитанного и приличного Люсьена Жоффрея
могли привести к порванной блузке и перепачканным джинсам.
Бобби опустилась во второе кресло, по другую сторону от камина. В
Жаворонке
многие комнаты были оборудованы открытыми каминами, и один из
самых красивых находился в спальне Александры. Дверь еще немного
приоткрылась, в комнате, виляя хвостом, появился Легавый и уселся рядом с
Бобби.
— Мама, — сказала она с новым вздохом, — это было
замечательно.
— Что именно?
Бобби мечтательно улыбнулась.
— Мы ездили в Гавр на соревнования по картингу.
— Вот как?
Это было не то место, которое она сама выбрала бы для обольщения.
— Ты когда-нибудь ездила на карте, мам?
— Что-то не припоминаю.
— Это классно, мам! Никогда в жизни мне не было так здорово!
— Ты сидела за рулем? — нахмурилась Александра.
— Люсьен меня научил, — пожала плечами Бобби. — Он говорит,
что я способная — сразу все поняла. И еще он сказал, что мало кто из девушек
чувствует скорость.
— Он так и сказал? — Александра помолчала. — А потом?
— Что — потом?
— Чем вы потом занимались?
— Ничем. Провели весь вечер вместе, а потом вернулись домой.
Александра была в полной растерянности.
— Может, все-таки объяснишь мне, почему у тебя такой вид, будто тебя
застиг ураган?
— Это машинное масло, мам.
— Только не на рукаве.
Бобби с сокрушенным видом ощупала блузку.
— Мне очень жаль. Я случайно зацепилась.
Александра выпрямилась в своем кресле, ее
...Поділитися у соцмережах
