Жанр: Любовные романы
Чары
...л для них номер в Эссекс Хаус, сорокаэтажном отеле на
Сентрал Парк Саус, где их сразу же провели в их комнату, просторную, с видом
на парк, огромной кроватью, хорошенькой кроваткой для Валентина и небольшой
кухней.
— Константин, это совершенно излишне, — сказала она, глядя на
категорию номера, помеченную на двери. — Честно говоря, я думала, что
мы едем в небольшую квартирку.
— Это — мой вам подарок, — спокойно сказал ей Зелеев. — После
того, что вам пришлось вынести, вы заслужили немного комфорта.
— Об этом не может быть и речи, — вмешавшись, твердо сказал
Антуан. — Вы очень добры, но мы просто не можем принять.
— Серьезно? Ну так вот что я вам отвечу — вы не можете отказаться, не
обидев меня. И очень сильно обидев, — он поглаживал свои усы, по-
прежнему ярко-рыжие и ухоженные. — Всего на три ночи, mon ami. Он
сделал паузу.
— Если вы не хотите сделать это ради себя, то хотя бы ради жены — ведь
ей приходилось так много работать.
— Не знаю... — Антуан вспыхнул краской замешательства.
— Просто отдохните, — предложил Зелеев. — И подумайте об этом
позже. Не сейчас.
— Разве здесь не чудесно? — воскликнула Мадлен, когда он ушел. Она
прилегла на кровать и смотрела, как Валентин с удовольствием ползал по
мягкому ковру, его маленькое личико светилось любопытством. — А вид!
Какой отсюда вид!
— Тихая комнатка, — сказал неопределенно Антуан. — А где мои
костыли?
Мадлен быстро встала с кровати и протянула ему костыли.
— Куда ты хочешь идти? Могу я помочь тебе, ch?ri?
— Я просто хочу пойти в туалет — разве нельзя? Он выбрался из своего
кресла и направился к ванной комнате.
— Если твой друг вообще принимал меня в расчет, он должен был понять —
мне придется привыкать к двум новым местам вместо одного.
За ним захлопнулась дверь, и жаркие слезы брызнули из глаз Мадлен, и словно
в ответ, Валентин зашелся плачем. Она подхватила его на руки и прижала к
себе, чувствуя, как его маленькая грудка сотрясается при каждом рыдании.
Мадлен вдруг стало совсем тоскливо. Если б она могла также свободно излить
всю тяжесть, скопившуюся у нее на сердце!
Дверь снова открылась. Антуан стоял в полосе света за его спиной, и смотрел
на них.
— Прости меня, — проговорил он.
— Мне нечего тебе прощать, — Мадлен быстро стерла слезы со своих
щек, а потом со щечек ребенка. — Я знаю, как тебе тяжело.
Она помолчала.
— Может, я не могу знать до конца — но я чувствую, что твоя боль — это
моя боль.
— Я знаю. Но было бы лучше, если б это было не так.
Он опустился на кровать и лег, вздохнув с облегчением.
— Немного крепковат, — сказал он, ощущая под собой матрац. —
Но совсем неплохо.
— А какой большой! Он кивнул.
— Отличная кровать.
Мадлен, все еще держа на руках Валентина, присела рядом с мужем.
— Ты хочешь, чтоб мы уехали отсюда, ch?ri?
— Конечно, нет, — он криво улыбнулся. — Я был так груб. Все
эти дни я просто чудовище. Твой друг хотел только сделать как лучше — я
извинюсь перед ним.
— Он понимает, я уверена.
— Но я все равно извинюсь.
Зелеев позвонил из холла два часа спустя.
— Я подумал, не помешает хорошая легкая прогулка, перед закатом. Если
сейчас долго отдыхать, разница во времени не даст вам уснуть всю ночь.
— Я даже и не знаю... — проговорила в замешательстве Мадлен.
Зелеев понял.
— Чем раньше Антуан выберется в город, тем лучше для него. Какой смысл
менять одну тюрьму на другую, ch?rie?
— Вы правы.
— Как всегда, mon ami.
Антуан немного поворчал, но потом сдался и позволил Мадлен вывезти себя в
инвалидной коляске в лифт, потому что слишком устал, чтоб ходить на
костылях. Да и потом она была такой удобной и легкой в обращении после той,
к которой он привык в Париже; Валентин сидел у нега на коленях и улыбался
ему. Швейцар приподнял фуражку и пожелал им приятной прогулки. И погода была
такой восхитительно ясной, несмотря на холод. И хотя они знали, что
находятся в Новом Свете, в чужом городе, было что-то такое в Центральном
парке, что напоминало им немного о Париже. Тротуары были таким широкими, а
дорога по краю парка — такой гладкой, и мягко ложилась под колеса, и
пешеходы казались такими безразличными к проносившимся мимо машинам и
спешили вперед — одни целеустремленно, а другие задумчиво и безмятежно.
— Ну-ка, посмотри на лошадок, — сказал Антуан Валентину, показывая
на прелестные экипажи, стоически поджидавшие туристов, которые никак не
хотели появляться. — Может, мы как-нибудь на них покатаемся, ch?ri.
Зелеев посмотрел на Мадлен.
— Помнишь нашу поездку на санях в Давосе — целую жизнь тому назад?
— Только десять лет, — сказала Мадлен.
Они углублялись, медленно, безмятежно, в парк, проходя под высокими, густыми
деревьями с влажными, без листьев ветвями, смотрели на стайки семенивших
вразвалку голубей, клевавших что-то в грязи; пара белок мелькнула рыжими
хвостами у них над головой.
— Тут недалеко есть очаровательный пруд, — сказал Зелеев. —
Может, мы отдохнем там немного? Валентин посмотрит на уток и лебедей. А
потом перед тем, как мы вернемся, вы можете взглянуть на Пятую Авеню. ?a va,
Антуан?
Антуан кивнул.
— ?a va bien.
— В этом парке ездят верхом на лошадях, — рассказывал им
русский, — и есть специальные велосипедные дорожки. Неподалеку отсюда
большая игровая площадка — хотя наш мальчик еще очень мал для нее. Есть
зоопарк — он Валентину очень понравится. А когда выпадает снег, ребятня
катается даже на санках и на коньках.
Они вышли из парка на Пятую Авеню, пересекли Пятьдесят Девятую улицу у отеля
Плаца и возвратились в отель Эссекс, пройдя мимо отеля Сент-Мориц. Мадлен
улыбнулась на щеголеватых посетителей за окнами ресторана отеля, а Зелеев
сказал, что можно забавно провести время в Румпельмейере, съев там лэнч или
выпив хорошего чаю.
— Элегантные женщины здесь всегда сидят на диете, — весело заметил
он, — хотя их постоянно искушают совершенно гаргантюанские сырные
пироги. А салаты! Вы бы видели их салаты! Даже если они и озабочены своими
фигурами, их салатами можно запросто накормить целую семью.
Пробираясь сквозь бурлящий поток нью-йоркцев — кто-то шел домой с работы,
другие — просто туристы на прогулке, кто-то спешил на вечеринку или просто
выпить где-нибудь коктейль с мартини — Мадлен почувствовала себя затерянной
в этой толпе. И хотя она улавливала лишь случайные слова из гула разговоров
на английском, она вдруг поняла, что быть здесь иностранкой, незнакомкой,
даже со всеми проистекавшими из этого трудностями, — подарок судьбы
несмотря ни на что. Волна благодарности к Зелееву нахлынула на нее. Это он
вытащил их из боли и отчаянья, захлестнувших их в Париже. Кто знает —
удалось бы им избавиться от этого самим?
Вернувшись назад в номер, Антуан вдруг как-то охотно поддался окружавшей их
роскоши. Удобству и быстроте сервиса, — огромные бифштексы так и таяли
во рту, купание в ванне с ароматной пеной было долгим и приятным,
невообразимо пестрая толчея на телеэкране показалась забавной. Взрослые
понимали, что это было лишь недолгой передышкой, радужной эйфорией перед
тем, как им придется перенести новые испытания с переездом на новую
квартиру, а Антуану — приступить к курсу лечения в медицинском центре Маунт
Синай. Но в эти недолгие дни они не хотели беспокоиться ни о чем — не хотели
даже думать. Они могут расслабиться, не чувствуя за это никакой
ответственности, не вспоминая о прошлом и не заглядывая в тревожное будущее.
Они могли наслаждаться ощущением, что они снова живут. Болезнь Антуана
настигла их, как удар грома среди ясного неба, всего лишь год назад, но,
казалось, прошла целая вечность с тех пор, как они в последний раз ощущали
себя такими беззаботными.
В тот вечер они были близки, и это само по себе казалось им чудом. Впервые
после удара молчаливый Антуан ощутил свою безжизненную правую половину тела.
Все еще возможно, понял он теперь, глядя в сияющие глаза Мадлен и любуясь ее
шелковистой кожей — он все еще может дарить радость своей любимой жене.
— Это было так... ну словно наш дом превратился в тюрьму, —
пытался объяснить ей он позже, когда они лежали, прижавшись друг к другу, в
большой американской кровати. — И пока мы были там, все напоминало мне
о том, чего я теперь не могу.
Мадлен ничего не говорила, просто лежала, благодарная хотя бы за то, что он мог с ней разговаривать.
— Я знал — потому что они мне так говорили — что мне повезло, что могло
быть гораздо хуже. Но вместо того, чтоб думать о той части тела, которая все
еще могла работать, была нетронутой — большая часть меня, я позволил больной
части, бесполезной, взять верх надо мной.
— Совсем не бесполезной, — нежно возразила Мадлен. Опершись о
локоть, она позволила своим глазам легко и свободно странствовать по его
телу, на что она не отваживалась вот уже год. — Ты все такой же
красивый, ты всегда самый лучший для меня — как в ту ночь, когда я
поселилась во Флеретт.
Она помолчала.
— И я не верю, что ты не станешь сильнее опять. Ты поправишься. Все
будет хорошо.
— Не надейся слишком на многое, ch?rie, — сказал Антуан.
— Но разве это мне важно, как ты не видишь? — сказала она
ему. — Мне больно из-за того, что чувствуешь ты, что ты думаешь — о
себе, о жизни, как смотришь на Валентина.
Она взяла его правую руку и поцеловала каждый палец.
— Мне не нужно ничего больше того, что у меня есть сейчас... только
чтоб ты был счастлив опять, полюбил снова жизнь.
Она запнулась.
— Мы никогда не говорили вслух — но мы оба боялись этого, правда?
— Близости? — глаза Антуана потемнели. — В прошлом я редко
боялся. Я был везучим парнем, потом удачливым мужчиной. А потом, ни с того,
ни с сего, я стал трусом.
— Не говори так, — запротестовала Мадлен. — Я была ранена так
же, как ты. Врачи часто говорили — это будет скорей всего удача, чем риск,
но это ничего не меняло. Я слышала только
скорей всего
,
риск
.
— Поворот колеса рулетки...
Она прижалась теснее.
— А теперь мы не будем бояться.
У них осталось это позади, думала радостно Мадлен. Она чувствовала себя
легче, смелее, моложе. Они рискнули, сыграв
ва-банк
, покинули страну, где
узнали радость и где ее потеряли, и очутились чужестранцами в чужой
незнакомой стране. Удивительном месте, где могут случаться чудеса.
— Константин, вы просто гений — Мадлен была права!
— Конечно.
— И как всегда, сама скромность, — засмеялась Мадлен.
— Оставим скромность лицемерам, ma ch?rie, — с улыбкой парировал
Зелеев. — Вы думаете, здесь вам будет уютно?
— Да здесь просто замечательно!
— Отлично!
— Я рад, — Зелеев сделал паузу. — По правде сказать, все дело
решил случай. Я рассказал своей квартирной хозяйке — прекрасной женщине из
Москвы — о том, что вам необходимо. Я объяснил ей, что комфорт и приятная
обстановка жизненно важны для успеха лечения Антуана. А потом она узнала —
благодаря своим связям, что в один из этих домов можно ненадолго вселиться.
Это большая удача, потому что обычно здесь бывает все занято.
Он удовлетворенно улыбнулся.
— Et voil?.
Они сняли маленький живописный кирпичный домик в Хендерсон Плейс, небольшом
квартальчике неподалеку от Восемьдесят Шестой улицы, Ист-Энд Авеню и Карл
Шурц Парк, прелестного парка. Благодаря реке Ист Ривер в дальнем конце парка
воздух в Хендерсон Плейс был свежим, чистым, и все дышало миром и покоем.
Поблизости стояли приветливые жилые кварталы.
— Они построены в стиле английской королевы Анны, — рассказал им
Зелеев. — Сначала было двадцать четыре дома, соединенных друг с другом,
но осталось лишь несколько. Их только нужно немного подновить. К сожалению,
вам придется спускаться вниз на пять ступенек.
— Только пять ступенек, — улыбнулся Антуан. — После четырех
пролетов это просто ничто, да и потом, Это будет для меня прекрасной
тренировкой.
В зеленых глазах русского заплясали огоньки.
— Если вам нужна тренировка, mon ami, вам нужно пойти как-нибудь со мной в гимнастический зал.
— Вы ходите в гимнастический зал? — спросила Мадлен.
— А как иначе бы я поддерживал себя в форме? — Зелеев пожал
плечами. — Всю жизнь мне нравилось держать себя в форме, быть ловким и
сильным. И нельзя делать передышек.
Антуан опять улыбнулся.
— Думаю, пройдет еще какое-то время, прежде чем я буду готов присоединиться к вам, Константин.
— Совсем необязательно, mon ami.
— Сколько ему лет? — спросил Антуан Мадлен после того, как русский
ушел, и они остались одни.
— Я не знаю точно, — Мадлен задумалась. — Я никогда не думаю
о возрасте, когда вспоминаю Константина. По-моему, он человек без возраста.
Время над ним не властно.
— Он обожает тебя, — сказал Антуан. — Боготворит.
— Он ко мне добр и привязан, я знаю.
— Больше, чем просто привязан.
— Ты так думаешь?
В их распоряжении был нижний этаж, только с одной спальней, маленькой жилой
комнатой, крошечной кухней и еще более крошечной ванной комнатой. Удобства
отеля уже стали сладким далеким сном, но все равно квартирка была роскошной
по сравнению с тем, как они жили на рю Жакоб. В их первый полдень Мадлен
оставила Антуана дома с книжкой, взяла с собой Валентина на Йорк Авеню, а
потом прошлась по магазинам на Первой Авеню, охотясь за тем, чего вдруг
неодолимо захотелось: за патефоном и пластинками. К наступлению темноты они
чувствовали себя уже почти как дома. Маленький холодильник был полон едой.
Валентин посапывал в своей кроватке в спальне. В жилой комнате стоял уютный
аромат жареных цыплят с эстрагоном, мешавшийся с запахом сигарет Антуана. И
Мадлен пела в унисон пластинке Кармайкла.
На десять часов утра назавтра было назначено первое посещение Антуаном
медицинского центра. Оба они все еще присматривались к Нью-Йорку, но у
Мадлен было ощущение правильности их выбора — похожее на то, какое она
испытала, приехав в Париж. Нью-йоркцы, с которыми они уже познакомились
неумного поближе, были добрыми и куда более терпеливыми к незнанию их языка,
чем большинство парижан с иностранцами. Невысказанная тревога, которую они
оба поначалу ощутили в этом царстве бездушного стекла и бетона, стала
понемногу таять. У них была вновь вера в интуицию, приведшую их сюда.
Первоначальное разочарование, с каким они смотрели на город во время поездки
в лимузине, было забыто. Если их решимость начать лечение, вера в него могли
иметь какое-то значение для выздоровления Антуана, они смогут добиться
огромных результатов.
Валентин проснулся с плачем в полночь, и Мадлен была в мгновение ока на
ногах, взяла его из кроватки и баюкала на руках.
Он быстро успокоился и вскоре уже сладко и крепко спал.
— Он такой спокойный малыш, — сказала Мадлен, когда забралась
обратно в постель. — Нам повезло.
— Моя мама говорила, что я был спокойным и уравновешенным
ребенком. — Антуан прижал ее снова к себе, чтоб опять чувствовать ее
рядом всей своей здоровой половиной.
— Он — такой же необыкновенный, как и ты — во всем, — улыбнулась
Мадлен.
— Pauvre petit, — посочувствовал Антуан.
— Счастливый мальчик, — сказала она.
— И мужчина, я надеюсь.
Они опять стали близки, и это была самая сладкая, нежнейшая, чистейшая
близость, какая у них только была, И они улыбались в темноте, глядя в глаза
друг другу и ощущая безмятежное спокойствие, надежду и радость. А потом они
уснули, и тела их по-прежнему касались друг друга, теплые и счастливые.
Когда она проснулась около семи утра, еще до звонка будильника, даже раньше
Валентина, Мадлен испугало то, насколько холодной была кожа ее мужа по
сравнению с ее. И несколько мгновений она лежала неподвижно, едва дыша.
Слушая. Чувствуя. Ожидая.
И она уже знала.
Она повернулась, очень медленно, чтобы взглянуть ему в лицо. Солнечный свет
ласкал его темные разметавшиеся волосы. Он выглядел совсем таким же, как
вчера, перед тем, когда она закрыла глаза. Но бесконечно спокойным и
умиротворенным.
Мадлен посмотрела туда, где все еще спал Валентин, ни о чем не подозревая, и
каким-то нечеловеческим усилием воли нашла в себе силы подавить рвущийся
наружу крик горя и муки, и с губ ее не слетело ни звука. Легкая, словно
плывущее само по себе маленькое облако, мысль промелькнула в ее голове — она
может просто положить подушку на личико их сына и дать ему уснуть навсегда в
вечном неведении, прежде чем сама возьмет снотворное Антуана и покончит
счеты со своей собственной жизнью.
Но потом Валентин тоже проснулся. Он сел в своей постельке, очень прямо, и
посмотрел в упор на нее, улыбаясь утренней сонной улыбкой. Она поднесла к
губам указательный палец, и он понял, и молча лег обратно в кроватку, и
ждал, привыкнув не беспокоить отца.
И Мадлен легла опять в эту последнюю постель, которую ей было суждено
разделить с Антуаном, и прижалась к нему, навсегда впечатывая в свое тело и
сердце ощущение его тела и запаха, всего его в своей памяти. А потом, очень
медленно, она встала с кровати, подняла, не видя, халат, подняла Валентина с
кроватки и пошла в холл позвонить Константину.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
МАДДИНью-Йорк Горе навалилось и поглотило ее. Незнакомая земля, поманившая их мимолетной
надеждой на чудо, оказалась вместилищем кошмара и ада. И кому здесь было
дело до ее горя? Мадлен знала только двух людей в Соединенных Штатах
Америки, и одним из них был двухлетний малыш. Она не понимала никого, и
никто не понимал ее. Но сейчас ей было все равно.
Как только тело Антуана унесли из дома на Хендерсон Плейс в черном мешке,
словно белье, увозимое в стирку, она ушла из реальности, уплывала из жизни.
Она не замечала ничего, даже Валентина — и меньше всего себя. Она редко
говорила, не ела, существуя на нескольких глотках подслащенного чая, которые
почти силой вливал в нее Константин.
— Мы должны поговорить, — говорил он ей осторожно и бережно.
Мадлен молчала.
— Нужно кое-что решить, ma ch?re.
Ни слова в ответ — только монотонный, едва заметный кивок головы.
— Похороны. Где они будут — здесь или дома?
Зелееву было так больно видеть ее застывшее лицо, прелестные глаза, в
которых потухли все искорки света и жизни, скулы, которые все заострялись —
она сильно исхудала.
В другом конце комнаты Валентин сидел на полу, играя с мягкой пушистой
игрушечной собачкой, ее левое ухо было изрядно пожевано. Время от времени он
подползал к матери и дергал ее за юбку, но безуспешно — она его не замечала.
— Мне кажется, родители Антуана хотели бы, чтоб он вернулся домой в
Нормандию, к ним. Но решать тебе, ma ch?re.
Он замолчал.
— Ты хочешь, чтобы его похоронили здесь, в Америке?
— Здесь? — ему показалось, что она содрогнулась, едва
заметно. — Нет.
Зелеев взял ее руку, холодную и безжизненную.
— Что ж, во Францию.
Он взял на себя все дела. Он общался со следователем, ведущим дела о
скоропостижной смерти, и заказывал авиабилеты; он писал письма и делал
телефонные звонки, упаковывал их вещи и закрывал дом. И спустя восемь дней
после смерти Антуана он повез Мадлен и Валентина, в другом лимузине, в
аэропорт.
И только после того, как проверили их багаж, после прохождения всех
формальностей Мадлен неожиданно с шоком вернулась к жизни. Увидев самолет,
она попятилась.
— Нет! Я не пойду туда без Антуана.
— Все в порядке, ma petite. Не волнуйся, — пытался успокоить ее
Зелеев. — Мы с тобой...
— Нет!
С неожиданной силой она оттолкнула его и ручную кладь, лежавшую на земле.
— Вы не заставите меня!
Валентин начал плакать, но она не видела его.
— Где он?!!
Видя их затруднения, два служащих аэропорта поспешили на помощь, но Мадлен
быстро стряхнула с себя их руки. Она теперь плакала, в первый раз, едва
понимая, почему плачет. Мальчик с темными волосами и голубыми глазами цвета
моря пронзительно кричал, и рыжеволосый мужчина пытался обнять ее, но она не
позволяла им коснуться себя — она хотела только его...
— Антуан...
Стюард пошел вперед и заговорил с Зелеевым.
— Мы не можем взять ее на борт в таком состоянии, сэр.
— Может, врач... позовите врача! — Зелеев был совершенно
раздавлен. — Транквилизатор — ей нужен транквилизатор.
Но Мадлен невозможно было помочь ничем. Стены смыкались над ней, незнакомые
люди проходили мимо и смотрели, смотрели ей в лицо — как уродливые
искаженные рыбы во время кормежки, наплывая на нее, расплываясь, теряя
очертания... И она не понимала, что кричит, безумно, истерически, и даже тот
единственный образ, который она могла удержать в своем сознании, его, ее
Антуана, стал отлетать от нее, ускользать за пределы достижимого, и здание
аэропорта и весь мир превратились в слепящее месиво, и она все кричала,
кричала...
— Кто-нибудь, позвоните в скорую!!! — слышался чей-то громкий
голос.
— Я могу сопровождать, — выдохнул Зелеев.
— Не думаю, сэр, — сказал стюард.
И гроб с телом Антуана прибыл один, без сопровождения, в конец своего
последнего скорбного путешествия, и были похороны на церковном кладбище
возле Трувиля, где лежал прах трех поколений его предков, а его молодая
вдова лежала без движения, молча в больничной палате в больнице Ямайка, в
Нью-Йорке, в муниципальном округе Квинз.
Зелеев забрал ее из больницы, несколько дней спустя, и привез в свою
квартирку на Риверсайд Драйв, с одной спальней, где жил все это время,
заботясь о Валентине. Пришел его собственный врач и осмотрел Мадлен,
прописал умеренные транквилизаторы и залечивающее раны время. Мадлен была
слишком слаба, чтоб протестовать, когда он настоял — она с Валентином будет
спать в его спальне, тогда как сам он будет ночевать по-походному на софе.
Квартира, на четвертом этаже красивого серого каменного дома недалеко от
пересечения Риверсайд Драйв с Семьдесят Шестой улицей, была небольшой, но
окно гостиной выходило на бульвар и Риверсайд Парк, а за парком была река
Гудзон и Нью Джерси Пэлисейдз, создавая ощущение простора. Зелеев сотворил
свой собственный удивительный мирок, и когда на город опускалась темнота,
когда задергивались тяжелые портьеры, гостиная становилась уютной и
изолированной от всего мира, здесь он жил, окруженный сохранившимися
осколками его старой любимой России.
Хотя Мадлен и не могла припомнить, чтоб ее старый друг говорил с ней когда-
либо о религии, красивая написанная маслом икона висела на выкрашенной
красной краской стене. Почти рядом с ней — три изящно обрамленные
фотографии. На двух из них были родители Зелеева, его отец, строгий с
темными усами, и мать, со спокойным и утонченным лицом, а на третьей —
сестры Малинские, Ирина и Софья, молодые, смеющиеся и очень красивые,
закутанные в соболя, с темными, высоко подколотыми волосами, волосами, в
которых они спрятали фамильные драгоценности во время побега из России. Тут
были также свидетели славных дней Фаберже: на отполированном ореховом
столике стоял изукрашенный роскошный серебряный самовар, на другом столике —
резной кинжал с нефритовой и позолоченной рукояткой и красный, изукрашенный
эмалью ящичек для сигар.
— Эти вещи странствовали вместе со мной, — сказал Зелеев Мадлен,
после того, как она на третий день вышла ненадолго из спальни, в халате,
посидеть немножко и выпить чашечку чая. — Они были со мной, когда я жил
...Закладка в соц.сетях
