Жанр: Любовные романы
Чары
...пяти, и он бежал вприпрыжку за красным мячом, а его сестричка, которая едва
еще умела переставлять ножки, смотрела ему вслед с явным расстройством.
— Как этой малышке — пройдет еще немало времени, прежде чем она сможет
бегать быстрее, чем ее брат. Просто ждать так трудно.
Антуан посмотрел ей в лицо.
— Я дам тебе спеть во Флеретт — если ты чувствуешь, что уже готова.
— Нет. Еще нет, — улыбнулась ему она. — Но однажды — очень
скоро... если ты подождешь.
— Pour toujours, — сказал он.
Они виделись так часто, как только могли — хотя их работа вносила некоторые
препятствия в их стремительный роман. Антуан приводил Мадлен в свою
квартиру, четырьмя пролетами ступенек выше ресторана, и они говорили без
конца и обнимались со все растущим пламенным желанием, и Мадлен поглядывала
на его кровать, но Антуан отказывался от их близости.
— Мне двадцать восемь лет, — говорил он ей в свой день рождения на
третьей неделе марта. — А тебе восемнадцать.
— Но ты сказал, что тебе это неважно.
— Конечно. Но ты мне сказала, что я — твоя первая любовь, и что у тебя
никого не было, — он поцеловал ее левое ухо. — И поэтому особенно
важно, если наступит такой момент, ты должна твердо знать, что это именно
то, чего ты хочешь.
Мадлен знала, чего она хочет. У нее не было ни тени сомнения. Он заполнял
все ее мысли и мечты — она могла сосредоточиться на чем-то другом только во
время занятий со Штрассером. Теперь, когда она начала понимать его, ее
учитель больше не пугал и не раздражал ее, и она знала, что, несмотря на
разницу в их вкусах, он был прав и учил хорошо. Его одержимость нудным
утомительным вокалом и упражнениями на дыхание по-прежнему доводила ее до
умопомрачения от нетерпения и мысли, что она лишь чуть-чуть приблизилась к
самой себе. Но Мадлен чувствовала, как ее исполнительское мастерство и
творческая энергия стали богаче и выразительнее, и ее голос, его уникальное
звучание стали многообразнее и ярче, и свободнее. И стали поддаваться
контролю.
В первый понедельник апреля, вскоре после того, как Мадлен накрыла лэнч для
Люссаков и должна была переодеться, чтобы встретиться с Антуаном, она
услышала звонок во входную дверь.
— Griiezi, Magdalen.
В дверях стоял Стефан Джулиус собственной персоной. Прошло два года с тех
пор, как она в последний раз видела его, но он совсем не изменился. Его
костюм был серым — как и его галстук, его волосы и глаза. Мадлен уставилась
на него, думая — если она зажмурится, исчезнет ли он так же внезапно, как и
появился?
— Ты не собираешься пригласить меня войти?
— Конечно, — Мадлен отступила назад, страшно жалея, что ей не
удалось снять униформу до того, как он увидел ее. Она почувствовала себя
неуютно в черном платье прислуги, фартуке и наколке, Которую ее правая рука
безотчетно потянулась поправить.
— Не беспокойся, — сказал Джулиус. — Ты выглядишь
очаровательно.
— Что вы здесь делаете? — Мадлен стало нехорошо от шока, когда она
закрывала дверь. — Как вы меня нашли?
— Очень милое приветствие, — сказал он холодно. — Я думал —
может, после долгого отсутствия ты обрадуешься встрече?
— Мадлен? — Эдуард Люссак зашел в холл.
— Мсье Люссак, как я догадываюсь? — Стефан протянул руку. —
Моя фамилия — Джулиус.
— Это — мой отчим, мсье, — Мадлен почувствовала, как ее щеки
заливает румянец. — Извините, что вас побеспокоили.
— Вовсе нет, — он пожал руку Джулиуса. — Enchant?, Monsieur.
— Нам лучше подняться наверх в мою комнату, — быстро сказала
Мадлен.
— Даже не хочу об этом слышать, Мадлен, — тепло улыбнулся ей мсье
Люссак. — Почему бы тебе не проводить своего отчима в petit salon? Вы
можете там спокойно поговорить.
— Merci, Monsieur.
— Собственно говоря, — сказал Стефан Джулиус, — я бы попросил
вас уделить мне несколько минут, мсье Люссак. Дело в том, что моя жена очень
тревожится и считает, что я, по крайней мере, должен поговорить с
работодателями ее дочери.
— О чем речь, мсье Джулиус! Конечно, конечно. Моя жена, Габриэль, будет
очень рада познакомиться с вами. Может быть, все-таки пройдем в
гостиную? — Люссак взглянул на Мадлен. — Пойдемте с нами, моя
дорогая.
Ей удалось улыбнуться.
— Un instant, Monsieur.
Дверь закрылась, и в ту же секунду Мадлен пошла к антикварному овальному
зеркалу в дальнем конце холла и взглянула на свое отражение. Она стащила с
головы наколку, сняла фартук, взглянула опять и почувствовала себя лучше.
Она ощутила легкий укол стыда: до сегодняшнего дня униформа еще никогда не
повергала ее в замешательство, не заставляла чувствовать себя ничтожнее,
ощущать себя стоящей ниже кого бы то ни было. Она была горничной — вполне
непредосудительное занятие. Только Джулиус, одной своей покровительственной
и высокомерной репликой, смог смутить ее, вывести из равновесия.
Собравшись с духом, она вошла в гостиную. Они сидели в креслах с высокими
спинками и ждали ее.
— Садись, Мадлен, — улыбнулась мадам Люссак. — Ты хочешь чаю?
— Нет, благодарю вас, мадам.
Ей не хотелось оставлять его наедине с ними ни на секунду.
— Уверена, что мадам Блондо не будет возражать. Это был тактичный намек
на то, что Мадлен теперь не у дел.
— А вам, мсье Джулиус?
— Не беспокойтесь, мадам.
— Может быть, чего-нибудь покрепче? — предложил Эдуард Люссак.
— Нет, спасибо.
— Eh bien, — сказал Люссак приятным голосом. — Что мы тогда можем
сделать для вас, мсье Джулиус? Кроме того, что сказать, как мы ценим Мадлен.
Стефан улыбнулся.
— Мы слышали, что Магдален поменяла имя.
— Оно не так уж сильно изменилось, — заметила мадам Люссак. —
Просто оно больше подходит к ее новому окружению.
— Это верно.
Люссаки сидели спокойно и ждали.
— Какая жалость, — сказал Джулиус, кладя ногу на ногу и скрещивая
руки на одетой в элегантный костюм груди, — что нам пришлось узнать о
перемене имени Магдален, впрочем, как и обо всем остальном, неизвестно от
кого, а не от самой Магдален.
— Действительно, жалко, — согласился Эдуард Люссак.
Джулиус продолжал:
— Магдален исполнилось в декабре восемнадцать лет, мсье Люссак, и я не
знаю, было ли известно вам, когда вы ее нанимали, что она возмутительным
образом убежала из дома и заставила свою семью волноваться и беспокоиться за
нее.
— Мы знали о ее кое-каких семейных затруднениях, — ответили
Люссаки, подхватывая его спокойную галантную манеру.
— Но вы не знали, что Магдален — из состоятельной, почтенной и
уважаемой цюрихской семьи.
— Но у нас никогда не было принято выпытывать личные подробности о
жизни тех, кого мы нанимаем, — очаровательно улыбаясь, заметила
Габриэль Люссак. — Конечно, Мадлен — искренняя, честная, но очень
молодая девушка, и мы кое-что узнали о ее окружении и обстоятельствах.
— Что, однако, не натолкнуло вас на мысль — может, было б правильнее
сначала связаться со мной или ее матерью?
— Нет, — мадам Люссак слегка наклонилась вперед. — Можем ли
мы сказать вам еще что-нибудь, мсье Джулиус, что бы успокоило вашу тревогу
по поводу вашей приемной дочери и ее жизни с нами?
— Возможно, этого было бы и достаточно, если бы это предложение было
сделано раньше, — ответил Джулиус. — Но не теперь. Недавно я узнал
более чем достаточно, и настроение мое далеко от спокойного и безоблачного.
Тут впервые за все время Мадлен заговорила.
— Откуда именно вы узнали?
— Из достоверного источника.
— Откуда именно?
Стефан слегка наклонил голову и впился своими серыми глазками в ее лицо.
— Я узнал о пошибе людей, среди которых ты вращаешься со времени своего
приезда в Париж. О твоих первых неделях жизни вместе с Леви — мужчиной,
который подобрал тебя на берегу Сены...
— Ной вовсе не подобрал меня, — горячо перебила его Мадлен, —
и его титул — Его Преподобие Ной Леви.
— И я полагаю, тебе понятно, как твоей матери и бабушке будет приятно и
лестно узнать, что ты жила с иудейским кантором, неженатым мужчиной? Но я
уверен, что это составляло часть твоего вызова нам — ты знала, что намеренно
глубоко ранишь и оскорбляешь свою семью.
— Но именно ближайший друг его преподобия Леви, отец Пьер Бомарше,
представил нам Мадлен, — вмешался Эдуард Люссак. — Я могу вас
заверить, что ваши опасения лишены всякого основания.
— В самом деле? Но мне напротив, стало совершенно ясно, что Магдален
сделала все, что в ее силах, чтобы ранить и оскорбить нас, затронуть нашу
честь — изменив свое имя, прическу, взявшись за совсем неподобающее ей дело
— за одно из самых неподобающих, — беря уроки пения у известного всем
извращенца и повиснув самым бесстыдным образом на каком-то выскочке-
официанте.
— Да как вы смеете? — Мадлен одним прыжком вскочила на
ноги. — Как вы смеете являться сюда без приглашения, чтобы оскорблять
моих работодателей и моих друзей?! Вы и понятия не имеете, о чем говорите.
— Очень сожалею, но я смею и знаю, о чем говорю. Мадлен изо всех сил
боролась с собой, чтоб держать себя в руках — во имя Люссаков, понимая их
растущее отвращение и гадливость. Она давно не была так потрясена и
шокирована. Мадлен считала себя в недосягаемости для диктата Грюндлей и
Джулиусов, начала другую, новую жизнь, и ей теперь и в голову не приходило,
что все это однажды могут отравить.
— Что же вы сделали? Наняли детектива?
Волна горько-сладких воспоминаний захлестнула ее; может, герои любимых книг
ее отца теперь словно материализовались и хотят навредить ей?
— Совсем наоборот, Магдален, — парировал Джулиус с блеском
удовлетворения в глазах, — компания, которую ты избрала себе в новые
друзья, предала тебя.
— Никто из моих друзей не способен на такое. Джулиус пожал плечами.
— Ну, не друг, разумеется. Молодая женщина, написавшая твоей матери
анонимное письмо, рассказала, что ты украла ее дружка — того официанта,
Боннара. Она подумала, что нам следует узнать о жалкой, недостойной жизни,
которую ты ведешь.
Сильвия Мартин. Мадлен была потрясена. Антуан сказал, что они не были
влюблены друг в друга, что Сильвия смирилась с тем, что их связь порвалась.
Она — милая, но жесткая и властная девушка, сказал Антуан, которая легко
найдет другого мужчину. Мадлен почувствовала ее враждебность, но не придала
ей значения, потому что была так счастлива.
Она опять села.
— Зачем вы здесь? — спросила она Джулиуса. — Уверена, вы
ждете, что я вернусь с вами домой — и не хотите этого?
— Пока ты сама этого не захочешь.
— Никогда, — сказала она. — И я не позволю вам украсть у меня
мою жизнь — мою свободу. Мне нелегко досталось то, что я имею, и я очень
счастлива.
— Отскребая полы и спя с официантами, ты чувствуешь себя счастливой,
моя дорогая Магдален? Тогда я не могу и мечтать, чтобы помешать такому
счастью.
Он сделал паузу.
— Я пришел сюда, потому что хотел уверить Эмили и Хильдегард, что с
тобой все в порядке и ты — в безопасности.
— Слава Богу, и то и другое — правда.
— Если это все, — сказал Эдуард Люссак, — тогда...
— Не совсем, — Джулиус все еще смотрел на Мадлен. — Мне также
хотелось знать, знаешь ли ты о местопребывании твоего отца. Ты виделась с
Габриэлом, Мадлен?
— Нет.
— Правда? Верится с трудом. У нас сложилось впечатление, что убежала ты
в основном затем, чтоб найти его. Я помню, как ты свирепо встала на его
защиту, когда мы говорили в последний раз.
— Я его не нашла. Мадлен помолчала.
— А какое вам до этого дело?
— Просто потому что я верю, что у него есть кое-какие ценности,
исчезнувшие из дома твоего дедушки после его смерти. Я уверен, ты помнишь,
Магдален, как именно ты привлекла наше внимание к имуществу Амадеуса.
Eternit?. Она редко думала о скульптуре, но неожиданно она вспомнила
настойчивость Стефана в тот вечер перед ее побегом из дома Грюндли — когда
она по неосторожности выдала секрет Опи. Господи, они скопили такое
богатство, которое им не истратить и за всю свою жизнь — но им по-прежнему
нужно наказать Амадеуса и Александра за их старые, непрощенные грехи.
— Я не знаю, где мой отец, — сказала она опять, твердо.
— А если б и знала — все равно б не сказала, — закончил за нее
Джулиус.
Эдуард Люссак встал с кресла.
— У нас никогда не было повода сомневаться в честности Мадлен, мсье.
— Может, это потому, что вы никогда не встречали ни ее дедушку, ни отца
— иначе бы вы поняли, какой племенной штришок и грешок мог искушать ее на
ложь.
— Мадлен — не животное, мсье Джулиус, — подчеркнула Габриэль
Люссак; голос ее был по-прежнему спокойным, но теперь уже без всякой
приветливости.
— Но это, должно быть, только благодаря ее матери, — сказал
Джулиус, — потому что оба Габриэла были едва ли лучше, чем похотливые
быки.
— Я буду вам очень признателен, если вы не будете выражаться подобным
образом в моем доме, — Эдуард Люссак побледнел. — Пожалуй, будет
лучше, если вы уйдете.
Мадлен сидела тихо и неподвижно. Она была просто в агонии ярости и смущения
и боялась говорить, не доверяя своему самообладанию. Его гнусные оскорбления
в адрес отца и Опи не были для нее неожиданностью — но то, что эти
порядочные, достойные уважения люди вынуждены выслушивать мерзости Джулиуса
из-за нее... вынести это было почти невозможно.
Все показное слетело с Джулиуса, его глаза сверкали открытой злобой и
враждебностью.
— Я знаю, что это нарушение закона — нанимать на работу особу, у
которой нет легального права работать во Франции.
— Если вы хотите официальной ссоры с нами, мсье, — быстро и
отрывисто сказал Люссак, уже направляясь к двери, — тогда я могу
предложить вам обратиться за инструкциями к адвокату, а пока...
Он открыл Дверь.
— Магдален было шестнадцать лет, когда она убежала из дома, —
злобно произнес Джулиус, тоже вставая. — Я — не лицемер, и поэтому не
буду делать вид, что огорчен ее исчезновением из нашего дома. Она всегда
была груба и вела себя со мной вызывающе. Но ее мать и младший брат, и ее
бабушка, старая почтенная дама, настоящая леди, очень страдали от
неизвестности и страха, что может приключиться с девочкой...
— Да вы настоящий лжец! — взорвалась Мадлен, ее голос дрожал.
Ее отчим игнорировал ее.
— Вы сознательно дали ей убежище, мсье Люссак. А ваша жена к тому же
еще была рада заполучить дешевую выносливую рабочую силу...
— Пожалуйста, немедленно уходите, — в голосе Эдуарда Люссака была
сдерживаемая ярость.
— Я ухожу, но не думайте, что на этом все закончится...
— Вон отсюда!
Джулиус прошел мимо него.
— Если б я был на вашем месте, мсье Люссак, я бы вышвырнул девчонку до
того, как она преподнесет вам серьезные и неприятные сюрпризы.
Он повысил голос, обращаясь назад в глубь гостиной:
— Adieu, Magdalen.
Когда за ним захлопнулась дверь, Мадлен уже плакала безудержными, надрывными
слезами, не в силах больше их удержать. Габриэль обняла ее за плечи.
— Простите меня, — всхлипывала Мадлен. — Мне так неловко.
— Это — не твоя вина, моя дорогая.
— Конечно, это я виновата.
— В том, что у тебя такой неприятный отчим? Едва ли.
— Мне так жаль, — сказала опять Мадлен, шаря в кармане в поисках
носового платка и вытирая слезы. — Я должна была ему сразу сказать,
чтоб он уходил — мне нельзя было позволять ему говорить с вами.
— Ты не смогла б его остановить, Мадлен, — Габриэль взглянула
наверх, когда в комнату вошел Эдуард Люссак. — ?a va, ch?ri?
— Oui, oui.
Он сел. Он выглядел напряженным и растерянным.
— Может, мне нужно было сдержаться и дальше, но боюсь, у меня было
такое сильное желание ударить этого человека, что лучше было увидеть его
спину...
— Он подлый и гнусный человек, — сказала Мадлен. — Простите
меня.
— Перестань извиняться, ma ch?re, — успокаивала ее
Габриэль. — Нам всем нужно выпить чаю, или что-нибудь покрепче, и
вернуться к нормальной жизни.
Она взглянула на часы на каминной доске.
— Ты куда-нибудь пойдешь сегодня, Мадлен?
— Я собиралась, мадам, но...
— Тогда иди и переоденься.
— Но... — Мадлен колебалась. — То, что сказал мой отчим...
что меня нужно уволить... я думаю, вам нужно это сделать.
— Глупости, — уверенно сказал Эдуард.
— Но он будет делать вам гадости — я не могу этого допустить.
— У моего мужа отличный адвокат, — возразила Габриэль. — И
поэтому тебе не о чем беспокоиться.
Антуан ждал ее в кафе уже больше часа, когда пришла Мадлен. Увидев ее лицо и
разъяренные глаза, он заказал коньяк и заставил ее выпить несколько глотков,
прежде чем позволил ей говорить.
— А теперь расскажи мне что произошло. Что плохо?
— Все.
— Уверен, что нет, — он погладил ее по щеке. Она рассказывала ему,
и ее страдания вырастали по мере того, как она говорила.
— И теперь у меня нет иного выбора, как только уйти с этой работы.
— Люссаки никогда не предложат тебе такое.
— Конечно, я знаю — но я убеждена, что Стефан сделает то, что он
грозился сделать, если я останусь. Я не вынесу, если стану причиной их
беспокойства и неприятностей — они были так добры ко мне.
— Viens, — сказал Антуан, бросив деньги на столик и вставая.
— Куда?
— В лучшее место для решения проблем.
Они пошли в Люксембургский сад, и обнаружив, что бельведер не занят, сели.
Оттуда был виден фонтан Медичи — вокруг них кипела жизнь, но сами они были в
чудесном уединении.
— Все испорчено, — сказала Мадлен. — Теперь, когда они знают,
где я. Париж был мой, — она в отчаянии прижимала руки к груди. —
Моя жизнь была полностью отделена от них, без прошлого. А теперь они
вторглись в мой собственный мир.
— Не совсем, — сказал Антуан. — Может быть, сейчас тебе так
кажется, но это не так.
Он пожал плечами.
— Это был твой секрет, и теперь они, может, знают кое-какие факты —
просто мелкие детали, вроде того, где ты была, и с кем ты виделась. Но это
просто голый остов — и ничего больше.
Они ведь не проникли в твое сердце или твою голову — они не могут изменить
твой опыт или твои чувства.
— Но у меня такое чувство, что за мной следят — даже теперь.
— Если б только не Сильвия послала это письмо, — Антуан покачал
головой, его волосы слегка упали на лоб. — Мне тяжело думать, что это
она предала нас.
— А кто еще мог это сделать?
— Действительно, кто? — его глаза были рассерженными. — Я
думал, мы друзья — ты знаешь. Она работала у меня четыре года, а наш роман
длился лишь три месяца. Я никогда не намекал на какие-либо обязательства, но
и она тоже.
Мадлен сказала тихо:
— Ты говорил с ней о нас?
— Совсем немного — но Сильвия часто была в ресторане, когда мы с тобой
разговаривали, да? Думаю, она слышала больше, чем нам кажется.
Его рот сжался в твердую полоску.
— Я так хотел остаться ее другом... я хотел, чтобы она знала — я ценю
ее как человека, хотя люблю тебя.
— Что ты будешь делать?
Он закурил сигарету.
— Сильвия уйдет оттуда сегодня вечером.
— А ты уверен?
— Как ты можешь сомневаться?
Они ушли из бельведера и побрели, рука в руке, к восьмиугольному пруду, где
дети играли с маленькими корабликами. Мадлен немного успокоилась, но у нее
все равно оставалось тяжелое чувство, что ей нужно что-то менять, что семья
Люссаков, которой она стольким обязана, не должна подвергаться риску — даже
самого тривиального юридического толка.
— Поэты и писатели всегда приходили в этот парк в поисках
вдохновения, — сказал ей Антуан. — Бодлер, Гюго, Жорж Санд — и
художники тоже. Если я приходил сюда во время кризиса, то часто уходил,
приняв мудрое решение. — Он улыбнулся. — Или по крайней мере с
новой песней.
— А мой кризис?
— Он уже разрешился.
Антуан бросил на землю свою сигарету, затушил ее каблуком ботинка, и закурил
новую.
— Пойдем ко мне, — сказал он мягко. — Пойдем со мной, во
Флеретт — работать со мной, петь для меня. И жить со мной.
Мадлен посмотрела ему в лицо.
— Тебе просто нужна новая официантка, — сказала она, лишь
наполовину поддразнивая его.
— Правильно.
— Ты думаешь, я готова? Я могу петь для публики?
— Мы скоро увидим — когда посетители уйдут или останутся.
— А твоя кровать? — она нежно бросила ему вызов. — Ты готов
наконец разделить ее со мной?
Ее щеки запылали при этом вопросе.
— Мою кровать? — повторил он, и глаза его потемнели. — Мою
жизнь... мое сердце.
Он помолчал.
— Если ты хочешь.
— Я хочу этого, — сказала Мадлен. — С того самого момента,
когда впервые увидела тебя в саду Тюильри. И никогда не переставала хотеть.
Мадлен поселилась в маленькой квартирке над рестораном на углу рю де л'Эшад
и рю Жакоб две недели спустя. Люссаки сначала пытались отговорить ее, и
Андрэ плакала, не желая расставаться с ней, но вскоре семья Люссаков все же
согласилась, что визит Стефана Джулиуса может иметь самые неприятные и
непредсказуемые последствия.
— Ты нас не забудешь? — сказала Габриэль Люссак, когда пришел
Антуан, чтобы забрать Мадлен. — А мы тебя, конечно, никогда не забудем,
ma ch?re. Ты была самая необычная горничная, какую я только знала...
— Уникальная, — подхватил Эдуард, широко улыбаясь.
— Она была для нас больше, чем просто горничная, — всхлипнула
Андрэ.
— Она была нашим другом, — сказала Элен.
— Вы думаете, дорогие, — улыбнулась Габриэль, — что мы
сомневались в этом? Хоть один день?
— Мы никогда не относились к ней иначе, — проговорил Эдуард.
— Это правда, — Мадлен обняла Габриэль. — Могу я иногда
заходить к вам, мадам? Если это удобно?
— Как это может быть неудобно? — ответил за них всех Эдуард, а
потом повернулся к Антуану и крепко пожал его руку. — У меня такое
чувство, словно у меня есть третья дочь, и я даю вам свое разрешение забрать
ее с собой от нас. Хорошенько заботьтесь о ней, друг мой.
— Я надеюсь, вы как-нибудь зайдете к нам в гости во Флеретт? —
спросил Антуан.
— Очень скоро, — обещал Эдуард. Вдруг Мадлен стала очень
серьезной.
— И пожалуйста, вы должны мне поклясться, что скажете, если мой отчим
станет причинять вам беспокойство.
Она помолчала.
— И что бы он ни делал, не говорите ему, где я.
— Ты теперь взрослая, ma ch?re, — сказала Габриэль. — Что ты
делаешь, где ты живешь — касается только тебя, и никого больше.
В тот их первый вечер Антуан пошел вниз в ресторан один, чтобы дать время
...Закладка в соц.сетях
