Жанр: Любовные романы
Чары
...касаясь друг друга — его руки были в карманах,
она безотчетно примерялась к его шагам, не осмеливаясь заговорить.
Они зашли в метро у Палаты депутатов и вышли наружу у Сен-Лазара, и за это
время Антуан Боннар произнес всего несколько слов, просто брал ее под руку
на перекрестках, пока они не дошли до дома на Римской улице.
— Где мы? — спросила Мадлен.
— Вы все сами увидите, — ответил Антуан. Он пошел впереди, когда
они поднимались по ступенькам. А на третьем этаже он открыл дверь, и они
оказались в танцклассе с зеркалами и станками по всему периметру зала и
роялем, стоящим в его конце на возвышении.
— Дайте-ка мне свое пальто, — улыбнулся он, потом снял свой плащ,
сложил его, и уронил его вместе с ее пальто на деревянный пол. А затем он
сел за рояль и откинул крышку.
— Chante-moi quelque chose, — сказал он. Мадлен молча смотрела на него.
Она думала, а вдруг ей все это снится... может, это одна из желанных грез,
которые одолевали ее с тех пор, как они познакомились. Но нет, она же знает
что бодрствует — никогда в жизни она еще так остро не ощущала реальность. И
если Париж стал неотъемлемой частью ее судьбы, и сад Тюильри был ей так
важен, точно так же она чувствовала, что этот мужчина был нужен ей, жизненно
важен. И раз он хочет, чтоб она пела — что ж, она будет петь.
Она начала с
J'ai deux amours
, а он ей аккомпанировал — мягко, бережно,
следуя за ее голосом, потом двигаясь вперед вместе с ней, приноравливаясь к
ее манере. Она дошла до конца песни и остановилась. Она ждала.
— Продолжайте, — сказал он.
И она продолжала. Она пела все песни, какие только знала, какие сохранила ее
память — слышанные по радио, в кафе и на улицах. А когда она забывала слова,
она импровизировала, и ее голос, необработанный и лишенный практики,
становился хриплым и уставшим, но Мадлен продолжала петь, и все это время
мужчина аккомпанировал, сопровождал ее и иногда вел за собой, и глаза его не
отрывались от ее лица.
Наконец, она совсем сбилась с мелодии и голоса, и Антуан Боннар взял еще
пару мягких завершающих аккордов, закрыл крышку рояля и протянул ей правую
руку.
— Viens.
И Мадлен пересекла зал и подошла к нему. Он встал со стула, наклонил голову
и поцеловал ее шею, ее горло.
Он повел ее в ночной клуб возле Елисейских полей, и Мадлен позвонила мадам
Люссак, извиняясь, что ее задержало дело невероятной важности — она даже не
может объяснить его по телефону. Антуан заказал виски для себя и vin chaud
для Мадлен, чтоб согреть и промочить ее уставшее горло. Потом закурил
сигарету и начал наконец говорить.
— Я был бы рад отвести вас во Флеретт, но сегодня вечером там закрыто —
и потом здесь есть одна певица, и мне хочется, чтоб вы взглянули на нее и
послушали.
Но Мадлен хотелось смотреть только на него. Он казался теперь другим:
казалось, он отдыхал, но в нем чувствовалась какая-то еще большая сила и
внимательность, даже пытливость. Она была очарована клубом и его
посетителями, медленно заполнявшими зал, но ей с трудом удавалось оторвать
глаза от Антуана.
— Хорошо? — спросил он ее.
— Просто замечательно, — ответила она.
Там, в танцклассе, песни и само пение поглощали Мадлен, словно возносили ее
куда-то ввысь, из глубины души, как это бывало всегда, когда она пела. Но
теперь она была снова на земле и рядом с Антуаном Боннаром... И вдруг ее
охватило неодолимое желание коснуться его. Он был таким реальным — после
всех волшебных этих фантазий, сидел рядом с ней, устроившись на стуле, как
некий черный лоснящийся кот с глазами цвета моря. И Мадлен впервые ощутила
физическую тягу к мужчине. Она чувствовала его тело, пылавшее под тонким
черным шерстяным свитером — она так сильно хотела обнять его и прижаться
щекой к коже его груди и вдыхать ее аромат...
— Может, мы закажем обед? — спросил он.
— Закажите за меня, — ответила она нерешительно. Мадлен была рада
позволить сделать это ему — у нее не было аппетита, ей было неважно, что она
будет есть и будет ли есть вообще, хотя она и сделала вид, что пьет красное
вино, налитое в ее бокал.
— Я думаю, если вы согласитесь, можно брать уроки пения, — мягко
сказал Антуан. — У меня есть друг — он учитель.
— А захочет ли он, как вы думаете?
— Он прослушает вас и решит.
Закончив свое первое блюдо, он закурил и наклонился немного ближе.
— Вам нужно подобрать репертуар, Мадлен. Если вы это сделаете, и уроки
пойдут на лад, я надеюсь, что вы сможете петь для гостей во Флеретт. —
Он помолчал. — Как вы думаете, это вас заинтересует?
— Очень, — ответила она еле внятно. Но на какой-то момент, хотя
она и знала, что должна просто прыгать от восторга, она ощущала только
горькое разочарование. Он по-прежнему говорит только о ее пении, тогда как
она сама давно уже думает только о нем.
— Mange un p'tit peu, — сказал он ей. — Если вы не будете
есть, у вас иссякнут силы. Tu es asser fragile.
— Я сильнее, чем кажусь, — сказала Мадлен, а потом посмотрела
смело ему в глаза глубоким прямым взглядом, и Антуан Боннар ответил ей точно
таким же взглядом. И в этот момент она поняла, что хотя он, может, еще и не
готов говорить о том, что чувствует, он тоже думает о чем-то большем, чем
просто ее уроки пения, и охваченная и согретая этим неожиданным открытием
Мадлен вся засветилась изнутри.
И в этот момент заиграла музыка.
Мадлен никогда не была в bo?te de nuit, никогда не сидела в прокуренном,
пропитанном запахом виски и анисового аперитива переполненном джаз-клубе.
Она никогда еще не видела людей, которые сидели словно завороженные, с
полузакрытыми глазами, молча, а если и говорили, то их голоса были тише и
легче, чем шелест шепота. И все из-за музыки. Из-за певицы.
— Кто она? — шепнула она на ухо Антуану.
Он слегка повернул голову.
— Просто смотрите, — сказал он. — Просто слушайте.
Это была американка, негритянка, лет пятидесяти по меньшей мере и не
отличавшаяся физической красотой, но она заставляла слушателей затаить
дыхание одним своим присутствием, своим голосом и своим талантом. Она начала
с
Ветреной погоды
и продолжала петь, в основном, на английском, и Мадлен
мало что понимала, но оценила все. Ее голос не шел ни в какое сравнение с
тем, что она слышала до того — глубокий и грудной, мелодичный, словно
скользящий и ускользающий на некоторых нотах, потом возвращавшийся к
исходной ноте опять — часто октавой ниже или выше. Это было эмоциональное,
возвышенное, чувственное пение. Оно словно сжало Мадлен горло, все
внутренности, ее сердце, и слезы покатились у нее из глаз — но когда она на
секунду перевела дыхание и бросила украдкой взгляд на Антуана, то увидела,
что вместо певицы, несмотря на всю ее магическую мощь, тот смотрит на нее, и
новая волна радости захлестнула Мадлен. Было уже больше двух, когда они ушли
из клуба.
— У вас будут неприятности? — спросил ее Антуан, когда холодный
ночной воздух повеял на их теплые лица.
— Может быть.
— Мне очень жаль. Извините меня.
— Это неважно.
Мадлен сознавала, что ей должно быть важно, но важно не было. Ей казалось,
что ее жизнь в качестве bonne ? tout faire y Габриэль Люссак была какой-то
невсамделишной, нереальной, и только этот вечер, эта ночь была реальностью.
Ей хотелось никогда не расставаться с Антуаном — чтобы он отвел ее к себе
домой, в маленькую квартирку, в которой, как он говорил, он жил над его
рестораном. Она хотела, чтоб он любил ее — и к черту последствия.
Но вместо этого он нашел такси и дал водителю адрес Люссаков, и проводил ее
через железные ворота в дом и наверх до самой квартиры.
— Это было просто волшебно, — прошептала Мадлен, и повернулась к
нему.
— Я рад, — сказал он, и морщинки смеха обозначились четче у его
глаз.
Но все ее мечты развеялись. Он даже не поцеловал ее — ни в губы, ни даже
руку. Он едва коснулся пальцами ее щеки, бережно, нежно. А потом он ушел.
На следующее утро Мадлен приблизилась к увольнению ближе, чем когда-либо. В
десять часов она должна была забрать полдюжины изысканных облитых сахаром
орхидей от знаменитой мадам Лапьер для званого обеда, который ее хозяева
давали в тот вечер, но по пути домой она уронила и сломала их. Все ее
попытки компенсировать их свежими орхидеями, даже с помощью мадам Блондо,
потерпели провал.
— Mais qu'est-ce qui s'est passe? — мадам Люссак, все еще ожидала
объяснений Мадлен по поводу ее вчерашнего отсутствия. Но теперь ее ждал
новый неприятный сюрприз, и она в ужасе взирала на уже совсем поникшие
цветы. — Что ты наделала?
— Я уронила коробки на мостовую, мадам, — сказала Мадлен, ее глаза
были виновато опущены. — Я надеялась... может, свежие смогут их
заменить, но...
— Так почему же ты не попросила саму мадам Лапьер заменить их живыми?
— Она всегда так занята — да и потом, мадам, я подумала, что будет уже
поздно...
— Я позвоню ей прямо сейчас, — мадам Люссак была в расстроенных
чувствах. Она быстро нашла номер в своей записной книжке, подошла к телефону
и начала говорить. А затем она посмотрела на Мадлен. — Вообще-то я
наконец хочу узнать, что это такое за важное дело, о котором ты даже не
могла говорить по телефону. Поговорим об этом позже.
— Конечно, мадам.
Несмотря на все свои старания, Мадлен была все также абсолютно не способна
врать. Оказавшись лицом к лицу с хозяйкой — после того, как срочно
организованный заказ был выполнен кудесницей мадам Лапьер, она выдала чистую
и неприукрашенную правду.
— Я была так счастлива видеть его снова, мадам — я просто пошла с ним.
— Забыв о своих обязанностях.
— Боюсь, что так.
— И ты, конечно, очень сожалеешь?
— Конечно, мадам, хотя...
— Хотя? — брови мадам Люссак опасно приподнялись.
Мадлен решила все же продолжать.
— Хотя это было так чудесно, мадам. Мне только очень жаль, что я так
расстроила вас и мсье Люссака. Вы заслуживаете гораздо лучшего с моей
стороны.
— В самом деле. Это верно.
Мадлен ждала, когда на нее опустится карающий меч, но так и не дождалась. То
же самое непонятное, хранящее Мадлен чувство, столько раз не дававшее
Габриэль Люссак уволить девушку, сработало и сегодня. Какой бы рассерженной
она ни была, почему-то ее гнев испарялся. Вот и сейчас... Если она вышвырнет
Мадлен Габриэл на улицу из-за этого идиотского романтического дурмана,
которым набита ее голова, один Бог знает, какая судьба постигнет ее.
Прошла целая неделя без весточки от Антуана. У Мадлен все валилось из рук, и
она словно грезила наяву — то ей казалось, что он волшебным образом появится
сейчас в квартире мадам Люссак или на улице, или в овощном рынке, но через
минуту она уже чувствовала себя несчастной и покинутой, и холодела от ужаса,
что никогда больше его не увидит.
Консьержка дома, рыжеволосая женщина с кислым, как лимон, выражением на
лице, отдала Мадлен записку на восьмой день после того, как она рассталась с
Антуаном.
Ваш первый урок пения с мсье Гастоном Штрассером состоится в
танцклассе на Римской улице в два часа дня в следующий понедельник.
А.Б.
И это было все — никакого упоминания о том, будет ли Антуан сам
присутствовать на уроке или нет, ничего воодушевляющего, ни единого личного
словечка. Мадлен в минутном порыве разочарования, боли и отчаяния, смяла
записку в комок и отшвырнула. Но вскоре она уже сидела на коленях,
расправляя бумагу, перечитывая записку в поисках скрытого смысла, изучая
почерк — с отчетливым, легким наклоном вперед, — пытаясь понять его
характер.
— Я получила записку, — сказала она Андрэ после обеда. Старшая из
дочерей Люссаков зачастила в комнату Мадлен. Она доверяла ей те маленькие
секреты отношений со своим парнем, Марком, которыми она не рискнула бы
поделиться с матерью и которые не хотела открывать сестре.
— От него? — спросила Андрэ, и ее темные глаза вспыхнули
любопытством. — Покажи.
— Это просто записка.
— Не любовное письмо?
— Конечно, нет. Он договорился об уроках музыки для меня — вот и все.
— Правда? Как романтично.
— В нем нет ни капельки романтики, Андрэ, — заверила Мадлен
шестнадцатилетнюю подружку. — Он даже не подписался полным именем.
— Тогда покажи мне, — Андрэ взяла этот клочок записки,
рассматривала ее пару минут, а потом поднесла к лицу, понюхала и закатила
глаза.
— Что ты делаешь?
— Нюхаю — аромат.
— Это его одеколон.
— Мне он нравится, — глаза Андрэ были все еще закрыты. — А
еще она пахнет специями и рыбой. Он, наверно, писал его на кухне.
— Ты все выдумываешь, Андрэ, — засмеялась Мадлен.
— Нет, не выдумываю. Подожди... — и она понюхала. — Сигареты
Житан
.
— Теперь я точно знаю, что ты все это придумала, — Мадлен взяла у
нее назад записку. — Между прочим, он курит
Голуаз
.
— Мне нравится его почерк. — Андрэ была неуемна. — Честная и
артистичная натура.
— Все-то ты знаешь.
— А почему бы и нет?
Мадлен пожала плечами.
— В любом случае, это не имеет никакого значения. Ясно, как день, что
он договорился об уроках, чтоб избавиться от меня.
— Но Мадлен... Если это так — зачем ему вообще беспокоиться о тебе?
— Потому что обещал.
— Я же сказала тебе, что он — честный, — Андрэ с любопытством
смотрела на Мадлен. — Могу побиться об заклад, он придет. А если нет —
что ты тогда будешь делать?
— Ничего. Просто петь, — Мадлен вздохнула. — И даже это будет
напрасной тратой времени мсье Штрассера, потому что я не смогу заплатить
больше чем за один урок.
— Он придет, — уверенно заявила Андрэ. — Как же! Забудет он
тебя... Ты слишком роскошна для него, чтоб о тебе забыть.
Мадлен засмеялась.
— Все до одного говорят — ты слишком красива, чтоб быть нашей
горничной. Я знаю, Марк хотел приударить за тобой на той вечеринке — и
только потому, что ты отогнала его, а я пригрозила переломать ему ноги, он
вернулся ко мне.
Мадлен улыбнулась.
— Все-то ты знаешь. А ты уверена, что тебе всего шестнадцать?
— Шестнадцать двадцати стоят, мама говорит, — Андрэ сделала
паузу. — Что ты наденешь на урок?
— Вообще-то, я еще не думала.
— Ты можешь надеть свое черное платье...
— Днем, на рю де Ром?
— Ты ведь будешь петь — ты должна выглядеть шикарно и торжественно.
— Мсье Штрассер — учитель, а не кинопродюсер, Андрэ. Я могу надеть хоть
мешок — это не имеет никакого значения.
— Тогда надень свой лазурный пуловер — тот, который идет к твоим
глазам.
— Антуан меня в нем уже видел.
— Ну и что? Это не имеет значения.
Мадлен отправилась в студию в следующий понедельник, надев кремовую
шерстяную блузу (одолженную у Эстель) с бирюзовым шелковым шарфом
(предложенным Андрэ), повязанным вокруг шеи, и черную шерстяную юбку с
застежкой впереди на пуговицах (свою собственную). Она приехала на десять
минут раньше и сильно дрожала.
Когда приехал Гастон Штрассер, дрожь стала даже еще сильнее.
— Мадемуазель Габриэл?
— Bonjour, мсье Штрассер.
Мадлен протянула руку в знак приветствия. Потом она немного осмелела и стала
украдкой рассматривать своего учителя. Ему было далеко за сорок, а когда он
снял шляпу, оказалось, что его голова была лысой, как яйцо, а сам он был
неожиданно и шокирующе мускулист.
— Может, мы начнем? — он подошел к роялю, открыл крышку и сел на
стул.
— Начнем? — ее голос дрогнул.
— Со слов Антуана Боннара я понял, что вы хотите петь. Он что, сказал
неправду?
— Нет, конечно, нет, — испугалась Мадлен.
— Тогда пойте. Она побледнела.
— Что мне петь, мсье?
— А что вы пели Боннару?
Он заметил, что ее руки дрожат.
— Вам холодно, мадемуазель?
— Нет, мне страшно, мсье. Я боюсь.
— Меня?
— Да.
Штрессер немного смягчился.
— Боязнь сцены — обычный недуг, мадемуазель Габриэл, и поэтому так
необходим некий трюк. Что вы обычно делаете, когда вам не по себе?
Мадлен улыбнулась.
— Пою.
— Alors.
Она начала, как и с Антуаном, с
J'ai deux amours
. Голос ее немного дрожал
при первых нотах. Но вскоре воодушевление, всегда охватывавшее ее, когда
Мадлен начинала петь, словно подняло ее ввысь, и Гастон Штрассер, казалось,
одобрительно поглядывал на нее из-за рояля. В отличие от Антуана, который
быстро приспособился к ее индивидуальной манере пения, Штрассер
аккомпанировал с безукоризненной точностью, не позволяя Мадлен задерживать
ритм, когда ей этого хотелось, или использовать голос для личной
интерпретации, которая отличалась бы от музыки, которую он играл и которая
была так написана и опубликована.
— Continuez, — скомандовал он, когда песня была окончена, и она
повиновалась. Мадлен снова запела, Штрассер то аккомпанировал ей, то вставал
со стула, обходил вокруг нее и заглядывал ей в лицо своими цепкими серыми
глазами.
Он остановил ее через двадцать минут.
— Я услышал достаточно, — сказал он. — Начиная с данного
момента, вы будете практиковаться в гаммах, вокале и упражнениях по контролю
за правильным дыханием каждое утро. Вы когда-нибудь пробовали гаммы?
— Это было несерьезно, мсье — только в школьном хоре.
— Я вас научу. Но вы должны обещать мне практиковаться.
— Но мне негде это делать, — сказала в замешательстве
Мадлен. — Мои хозяева не одобрят — это будет им мешать.
— Во сколько вы встаете по утрам?
— В половине пятого.
— Тогда на будущее вам нужно вставать, по крайней мере, на полчаса
раньше — чтоб вы могли выйти наружу и петь. Идите домой к своему другу или
даже в метро — а если погода хорошая, можно в парк — куда угодно, лишь бы
петь.
— Oui, Monsieur.
Штрассер опять внимательно посмотрел на нее.
— У вас есть ларингит, мадемуазель?
— Нет.
— А частые простуды?
Мадлен покачала головой.
— У меня хорошее здоровье, мсье.
— Тогда почему ваш голос такой хрипловатый? Вы курите?
— Совсем не курю. Он всегда был таким.
— Может, болезни детства?
— Ничего похожего, мсье.
— Но ведь невозможно иметь хрипловатый голос без всякой причины. Ваше
горло когда-нибудь обследовал специалист?
— В этом не было необходимости... Я же говорю — мой голос всегда был
таким, даже когда я была совсем маленькой. Он хрипловатый, но сильный.
— У меня есть уши, мадемуазель.
— Да, мсье, — быстро согласилась она.
— Если вы хотите петь, как сказал мне Боннар, тогда это желание должно
быть сильнее всего остального. Важнее вашей работы, личной жизни — всего.
Какое-то мгновение Мадлен молчала, а потом собрала всю свою храбрость и
спросила:
— Как вы думаете, у меня есть какой-нибудь талант, мсье Штрассер?
— Своеобразный, — ответил он, закрывая эту тему.
Когда она попыталась заплатить ему за урок, Штрассер отказался, сказав, что,
во-первых, пока не за что, а во-вторых, он кое-чем лично обязан Антуану
Боннару.
— Вы из Швейцарии, n'est-ce pas?
— Вы правы, мсье.
— Я родился в Вене, — сказал Штрассер. — Мы с вами оба —
иностранцы.
— Я чувствую себя почти как дома в Париже, а вы, мсье?
— Ровно настолько, как и везде.
И это было все, что пугающий, лысый учитель рассказал Мадлен о себе, и стало
ясно, что прослушивание подошло к концу.
— А гаммы? — спросила Мадлен, когда Штрассер надел пальто и взялся
за шляпу. — Когда вы научите меня гаммам, мсье?
— В следующий раз.
— На следующей неделе? Здесь?
— Если вы хотите.
Впервые за все время прослушивания Мадлен почувствовала себя спокойнее.
— Мне бы очень хотелось, мсье.
Она была бы просто вне себя от счастья, что выдержала это трудное испытание
— но Антуан не пришел, и когда Мадлен брела назад домой, она чувствовала
себя сбитой с толку и одинокой больше, чем всегда.
Он пришел на следующий день, подойдя к парадной двери вместо черного входа,
как было бы уместнее. В руках у него был букет из дюжины бархатно-алых роз.
Открывая дверь в своей униформе и чувствуя присутствие мсье Люссака за
спиной в холле, Мадлен понимала — как горничная, она должна бы испытывать
скорей замешательство, чем что-то иное, а как хорошо воспитанная молодая
женщина она должна реагировать сдержанно.
— Bonjour, Мадлен, — сказал проникновенно Антуан и протянул ей
розы.
Явная ее радость, глубокий вздох облегчения при появлении его, да еще и с
букетом цветов, такое долгожданно-открытое проявление его чувств... все это
было слишком для нее.
— Merci, — сказала она и без стеснения бросилась в его объятья, и
мсье Люссак вопреки себе улыбнулся.
Этим вечером Антуан, с позволения мадам Люссак, отвел Мадлен во Флеретт.
Ресторан был на углу улицы Жакоб, в веселом, очаровательном и приветливом
местечке, в самом сердце Сен-Жермен-де-Пре. Он был уютно маленьким, больше
похожим на bistrot chic, чем на ресторан, безыскусно и непретенциозно
прелестным, как и обещало его название.
— Я так часто проходила мимо него, — восторженно сказала
Мадлен. — Господи, я даже и не подозревала!
— И я тоже — что ты проходишь мимо, — Антуан смотрел на
нее. — Тебе нравится?
— Да здесь просто чудесно! А владелец живет в Париже?
Антуан покачал головой.
— У него есть еще один в Провансе, и по крайней мере сейчас он
предпочитает жить там. А управлять рестораном он доверил мне. И поэтому я
иногда верю, что он почти мой.
— А почему бы и нет — раз ты сделал его таким процветающим?
Он пожал плечами.
— Да, вроде дела идут хорошо.
Три из дюжины столиков были уже заняты, и все новые и новые посетители
заходили на обед, но Антуан нашел время, чтоб представить Мадлен своему
персоналу из шести человек — Грегуару Симону, chef-de-cuisine, Патрику Гюго,
его ассистенту, и Суки, их plongeuse, на кухне и Жоржу, Жан-Полю и Сильвии,
работавшим непосредственно в зале.
— Мне повезло, что я нашел Грегуара — именно тогда все во Флеретт пошло
по-другому, — сказал Антуан, ведя Мадлен к маленькому, отдельно
стоявшему в глубине комнаты столику. — Он вырос всего в нескольких
километрах от того места, где я раньше жил. Вообще мне давно хотелось, чтоб
у нас была еще и нормандская кухня — это очень вкусно, да и к тому же я
разбираюсь в ней лучше, чем во всякой другой... а тут как раз я познакомился
с Грегуаром — и словно по волшебству, он нигде тогда не работал и
согласился.
— Они выглядят счастливыми, — сказала Мадлен.
— Надеюсь, что так. Патрик и Жан-Поль живут вместе на рю де Бюси —
всего в нескольких минутах ходьбы отсюда.
— А откуда Суки?
— Родилась на Сингапуре, но живет в Париже с тех пор, как ей
исполнилось пять лет. В свободное время она рисует акварели, и у нее
двухлетний сынишка — она приводит его сюда иногда, когда его отец не в
настроении заниматься ребенком.
Жорж, один из официантов, круглолицый молодой человек с прекрасными
волосами, принес меню.
— Я сам приму у нее заказ, — сказал Антуан.
— А ты тоже поешь со мной? — спросила Мадлен.
— Мне нужно работать, но я тебя обслужу сам. — Он указал ей на
карточку в ее р
...Закладка в соц.сетях
