Жанр: Любовные романы
Чары
...ли общий язык — она и Зелеев. Многие
друзья и знакомые ее матери и отчима отпускали ей комплименты по поводу ее
золотистых волос или цвета ее глаз, и она понимала, что эта лесть могла быть
не всегда искренней; но русский смотрел на нее так, что она знала — он имел
в виду то, что говорил: он находил ее особенной, ему нравилась ее
индивидуальность. И хотя Магги еще ни разу не встречала никого, подобного
ему — с такими странно утонченными, даже привередливыми замашками и
внезапными взрывами юмора и темперамента, или не всегда понятных
чувств, — она могла с уверенностью сказать, что он тоже ей нравился.
Ее шанс выпал однажды днем, когда они вместе поехали в Давос Плац. Зелеев
хотел купить новую расческу — потому что его старая сломалась вечером, и он
не успокоится до тех пор, пока не найдет ей замену. Конечно, что касается
него, это не может быть просто любая расческа — какая ни попадя, жизненно
важно, чтобы она была сделана в Англии, и если он не найдет здесь то, что
ищет, то без всяких колебаний отправится в Цюрих. Амадеус и Александр
отправились на весь день кататься на лыжах. Магги же чувствовала себя
непривычно нехорошо, ей пришлось сидеть дома все утро. Прежде чем она решила
ехать с Зелеевым.
К счастью, они нашли расческу Кэнт, которая как раз была ему и нужна, во
втором же магазине, в который зашли, и у них осталась еще уйма времени до
вечера. Они пошли в кафе Шнайдера. Зелеев заказал большой облитый шоколадом
торт и хрустящие пончики в сахарной пудре, и какое-то время они сидели
молча; русский ел уже второй кусок торта, а Магги с удовольствием уплетала
пончики, запивая горячим чаем.
Зелеев заговорил первым.
— Ну-с, когда же это начнется?
— Что начнется?
— Допрос с пристрастием, — улыбнулся ей Зелеев. — Я ждал
несколько дней. Ты была очень терпеливой.
Он увидел, как она покраснела.
— Не смущайся, ma ch?re. Было очень просто заметить огонек решимости в
глазах, когда ты впервые попробовала расколоть меня.
Магги посмотрела на него.
— Вы имеете в виду — насчет папы?
— Конечно.
— Просто я... — Она замолчала и прикусила губу.
— Продолжай, продолжай.
— Просто я его очень люблю, и мне невыносимо не знать ничего — быть
бессильной помочь ему.
— Ты помогаешь уже тем, что любишь его, — сказал Зелеев.
— Но этого недостаточно, — Магги говорила тихо, хотя за соседними
столиками не было никого. — Он должен иметь возможность вернуться
домой.
— Твои родители в разводе, Магги.
— Но тогда, по крайней мере, он мог бы жить в Цюрихе. Я даже не знаю,
где живет мой собственный отец. — Она глубоко вздохнула. — И он
так напуган. Вы бы видели его — когда приехали и постучали в дверь. Он
просто побелел и сразу побежал наверх, словно...
— Словно что?
— Словно его сейчас арестуют или еще что-нибудь похуже.
Она замолчала.
— И я уверена, что он не сделал ничего, чего надо было бы стыдиться. Не сделал. Не мог сделать.
Зелеев наклонился ближе.
— Никто не собирается арестовывать твоего отца. Пока он осторожен, все
будет в порядке.
— Но почему он должен быть осторожен? Я не понимаю. Мне нужно знать,
что произошло той ночью. Вы ушли вместе с ним — Вы должны знать.
— Мне нечего сказать тебе, Магги, — проговорил Зелеев
мягко. — Твой отец — единственный человек, который может...
— Но он не станет! — перебила его Магги, забыв на мгновение свое
желание говорить тихо. — И как я могу помочь ему, если я ничегошеньки
не знаю? Моя мама сказала, что папа влип в скандал, что он — пьяница, что он
навлек позор и бесчестие на нашу семью. Но я знала, что она лжет — это все
не может быть правдой!
Она помнила каждое слово, произнесенное Эмили, и жгучую, мучительную боль,
которую причиняло ей каждое слово матери, каждый его слог.
— А ты уверена, что справедлива к своей матери, Магги?
— Но она говорила про него такие ужасные вещи! Даже если и был какой-то
странный случай, даже если папа и пил...
Она запнулась и ждала, что скажет Зелеев, но он молчал.
— Мой отец — хороший человек, — настаивала Магги. — Добрый.
Помните, как он принес дедушке таксу — он знал, что Опи очень одиноко.
— Да, это доброта.
— Я думаю, что получилась ужасная несправедливость — похожая на то, что
произошло с капитаном Дрейфусом.
Магги внимательно слушала в школе, когда они проходили дело Дрейфуса, и это
чудовищное недоразумение запало ей в душу, и Магги мечтала о том дне, когда
ее семья будет умолять отца простить их.
— Мне жаль тебя, Магги, — сказал Зелеев, — больше, чем ты
можешь себе представить.
— Ну тогда, пожалуйста, расскажите мне! Вы были с ним. И вы были в моем
доме поздно ночью. Я вас видела — видела, как вас увез Максимилиан.
— Ты не можешь не понимать, что это — личное дело твоего отца. У меня
нет права решать за него и рассказывать кому бы то ни было. Когда он сам
решит, что пришло время объяснить тебе все, я не сомневаюсь, он сам
расскажет тебе. Сам.
— Но он все еще думает, что я слишком маленькая.
— Может, и так. Тебе нужно набраться терпения, ma ch?re, и думать о
том, что важнее всего.
— А что важнее всего?
— То, что вы вместе, прямо сейчас — ты и твой папочка, и дедушка,
высоко в горах, в этом чудесном месте.
— И вы тоже.
Он улыбнулся.
— И я тоже.
Он протянул руку и нежно сжал ее ладонь.
— Вы должны научиться жить настоящим моментом, Магдалена Александровна.
У вас по-прежнему есть отец — вопреки всем, и вы гордитесь друг другом. И
никто не может у вас это отнять.
Магги ничего не ответила. Внезапно она ощутила себя просто выжатой — словно
вся ее энергия ушла в эту мольбу. И теперь, хотя к ней снова вернулось то же
томительное и напряженное ожидание и тревога, к которым она привыкла за эти
годы, у нее не было больше сил бороться. Она вдруг почувствовала себя очень
усталой и, извинившись, вышла из-за стола и пошла вниз в туалетную комнату.
Когда вернулась, смесь смятения, беспокойства и страха снова были в ее душе.
Зелеев вежливо поднялся, но она не села снова за столик.
— Мы уже уходим? — спросил он.
— Пожалуйста...
Лицо ее было бледным, с двумя алыми пятнами краски на щеках.
— Но...
Она запнулась.
— Что случилось, ma petite? — Зелеев нахмурился. — Тебе
нехорошо? Ты заболела?
— Нет, — сказала она. — По крайней мере, мне так кажется.
Не говоря больше ни слова, Зелеев заплатил официантке, взял за руку Магги и
вывел ее на улицу. Свежий холодный воздух слегка оживил ее, но смятение
осталось.
— Может, поедем на санях?
Ему нравилось звяканье колокольчиков и лошадиные запахи пролетавших мимо
саней — они напоминали ему о тройках, дома, в старые, но незабытые времена.
Магги беспомощно огляделась по сторонам.
— Мне нужно в...
— Что тебе нужно? Ты что-то хочешь купить?
— Да, — кивнула она. — В аптеке.
— Обязательно.
Он все еще держал ее руку, и он хотел уже было повести ее по направлению к
ближайшей аптеке, но Магги словно застыла на месте и не двигалась. Он
взглянул вниз на ее лицо.
— Что-то случилось, n'est-ce pas? Ты уверена, что с тобой все в
порядке? Тебе плохо?
Она покачала головой, и ее щеки залила жаркая волна краски.
— Я не больна, но...
Она смотрела на белую, заметенную снегом землю, чувствуя просто пытку
смущения.
— Я боюсь далеко идти, — сказала она с трудом.
— Но почему?
Отчаяние Магги стало просто невыносимым. В другое время, при обычных
обстоятельствах, она не сказала бы ему ни за что на свете, но рядом не было
никого другого, и уж лучше вытерпеть унижение перед одним мужчиной, чем
перед целым городом незнакомцев. Она встала на цыпочки и прошептала:
— У меня кровотечение.
На одну мимолетную секунду Зелеев оказался в замешательстве, но потом он
понял. Видя и понимая ее смущение, он тоже нагнул голову и спросил чуть
хрипловатым голосом:
— Это — впервые, Магги?
Она кивнула, лицо ее все еще пылало. Она так мало знала об этом — кроме
того, что у большинства ее одноклассниц уже началось, и для всех них,
казалось, это было чем-то хорошо известным, потому что матери подготовили
их. Эмили же ни словом не обмолвилась на эту тему, а сейчас внезапно,
посреди улицы...
— Пойдем, ma petite, — Зелеев взял на себя ситуацию, останавливая
проносившиеся мимо сани. — Залезай туда и накройся полостью.
Он помог ей и обратился к извозчику:
— Подождите меня немного — мне нужно кое-что купить.
Вскоре он уже спешил назад к ждущим его саням, держа в руках бумажный сверток. Он сел рядом с Магги.
— Все в порядке?
Она благодарно кивнула.
— Тогда давай поедем домой.
К тому времени, как они добрались назад в дом в горах, Магги чувствовала
себя уже просто еле живой от стыда и тревоги. Обычно она носила брюки, но
сегодня она надела клетчатую шерстяную юбку и привлекающую внимание своей
изысканностью шляпку, которую Эмили купила ей в Цюрихе недели две назад.
Зелеев был в ударе. Он быстро выбрался из саней, пошел наверх и включил ей
теплый душ, брызнув в ванну немного своего любимого бергамотного масла —
обычно он не делился им ни с кем. А потом он отдал ей бумажный сверток из
аптеки и спокойно, но осторожно объяснил, что нужно с ним делать.
— А теперь иди и прими душ, ma ch?re, а когда закончишь, мы слегка это
отметим, пока не вернулись остальные.
Магги теперь была спокойнее, но ей все еще было неловко.
Зелеев нежно погладил ее по золотистым волосам.
— Ты становишься женщиной, — сказал он. — И я имел честь
разделить с тобой этот момент.
Этот день как-то сблизил ее с русским. Магги ощущала его доброту и
поддержку, и еще его такт, когда он оказался в несколько не обычной для
мужчины роли, осторожно объясняя ей особенности ее женской природы. Он делал
это так, что это звучало, словно он даже завидует ее способности к
продолжению человеческого рода. Он успокоил ее, и даже дал ей свое любимое
пушистое банное полотенце, и подбодрил, когда она устала за день. А после
этого он больше никогда не возвращался к этому эпизоду, и за это Магги была
ему благодарна — больше, чем за все остальное. Константин Иванович Зелеев,
без сомненья, был человеком, которому можно доверить любой секрет, он
доказал это, отказавшись предать доверие Александра — даже ей.
Спустя два дня после их поездки случился еще один запоминающийся эпизод. Это
было чудесное солнечное утро, и все они завтракали вместе за столом на
террасе, когда Амадеус встал.
— Я думаю, время пришло, Александр, — сказал он. — Пора
показать твоей дочери Eternit?. — Он сделал паузу. — Вы оба согласны?
— Как я могу быть против? — сказал Александр.
— Константин?
Улыбка Зелеева была немного кривой.
— Ты же знаешь — даже после всех этих лет, mon ami, — если б это
зависело от меня, я показал бы ее всему свету. Но даже если это и так, нет
ни одного человека, кому бы я хотел показать наше сокровище больше, чем
Магги.
— Сокровище? — Магги с удивлением и любопытством посмотрела на
дедушку.
— Зарытое сокровище, — вмешался Александр и засмеялся.
Они надели ботинки и вышли наружу, обойдя дом. Они дошли до его тыльной
Части и зашли в конюшню. Куры Амадеуса, запертые внутри на зиму, подняли
возню, раскудахтавшись, когда Амадеус подошел к сеновалу.
— Здесь? — спросила Магги.
— Потерпи, Sch?tzli, — засмеялся Александр, пока Амадеус и Зелеев
орудовали граблями, чтобы скинуть вниз снопы сена. — Папа, дай я.
Александр взобрался на кучу, расшвырял сено и вытащил солому из тайника, а
потом он забрался внутрь и вытащил спрятанную скульптуру.
— Вот она, — сказал он и мягко и бережно передал ее Амадеусу.
Как и у ее отца двадцать лет назад, у Магги перехватило дыхание от
изумления, и глаза ее стали огромными.
— Ну? — вывел ее из забытья голос Зелеева.
— Это — водопад, да? Тот, что недалеко от долины? — спросила она
еле слышно, глядя неотрывно на скульптуру и медля коснуться ее, словно
боялась причинить ей вред. — Тот, что искрится даже в темноте.
— Ты права, — сказал Амадеус, бесконечно тронутый: она увидела не
золото и бриллианты, а то, что видели они.
— Мы назвали его Eternit?.
— А откуда она у вас?
— Ее сделали мы, — ответил Амадеус.
Она посмотрела на него, словно не веря его словам.
— Вы?
— Константин и я. Больше он, чем я — если по правде.
— Неужели? Разве это возможно? — она посмотрела на Зелеева, ища
подтверждения. — Когда?
— Мы начали в 1926-м, — сказал Зелеев, его голос стал слегка
мечтательным от воспоминаний. — И закончили через пять лет. В те дни я
жил здесь, с твоим дедушкой и Аннушкой.
— Таксой Ирины, — сказала Магги. — Той, которую ты помогал
хоронить, папочка.
Ее отец и Амадеус часто говорили с ней о тех старых временах, но всегда
сдержанно и осторожно, памятуя о матери Магги и, конечно, о Хильдегард. Это
были хорошие минуты, особенно для Амадеуса, которому всегда хотелось быть
честным и открытым с внучкой, — но он всегда помнил, что маленького
ребенка могут ранить эти разговоры, или она может обвинить свою семью, и,
что еще хуже, это может привести к запретам на ее приезды сюда, в горы.
Но между тем сейчас Магги было уже четырнадцать. Она была очень развитой для
своих лет, и у нее был здравый смысл и уверенность в себе, столь редкие для
ребенка, все еще живущего под жесткой опекой семьи. Даже теперь, в
одиннадцать лет, Руди казался на много лет меньше Магги — не по интеллекту,
а по качествам повседневной жизни, таким, как отвага, амбиции и
энергичность. Ни Амадеусу, ни Александру не приходило в голову показать Руди
Eternit? — они понимали, что это небезопасно: но когда Амадеус убедительно
сказал Магги, что никто больше не должен знать о существовании скульптуры —
потому что людям будет дело только до ее денежной стоимости, а не истинной
ценности, — он знал, что может доверить Магги не только тайну, но и
саму свою жизнь. Достаточно было только взглянуть в широко раскрытые
внимательные глаза внучки, чтобы понять — он не ошибался.
— Расскажи мне еще об Ирине, — просила его она после того, как
услышала историю про драгоценности Малинских. — Расскажи, как ты любил
ее.
— Я любил Ирину, — начал Амадеус, — всей своей душой, каждой
ее крохотной частичкой. По правде говоря, думаю, я ее обожал — а это не
самый мудрый и безопасный путь любви. Но Ирина дарила мне в ответ даже
больше, чем я мог дать ей, и дала мне счастье верить, что меня тоже обожают.
Хотя он охотно говорил об Ирине, он редко когда открыто пускался в разговоры
о глубокой насыщенности и стремительности их романа, о силе их чувств. Но
теперь, видя рядом с собой Зелеева и своего сына и внучку, он начал говорить
прямо и очень откровенно — словно отпирая свое замкнутое, полузабытое
сердце, и вся его любовь, все обожание, боль и горе хлынули из него — как
полноводный Иринин водопад.
Никогда еще Магги не слышала такой романтичной, такой трагичной и прекрасной
истории, не видела ничего великолепнее и трогательнее, чем эта скульптура,
которую создали двое мужчин во славу женщине.
— Может, — рискнула она как-то сказать, — если б ты объяснил
все Оми, она смогла б тебя лучше понять.
Ей всегда было больно слышать, как они говорили об Амадеусе, называя его
Schwarzes Schaf. Ей ответил Александр.
— Если б моя мать узнала, что они делают с драгоценностями, или что на
пять лет двое мужчин ушли от мира, вкладывая всю свою душу и жизнь в
произведение искусства — и только во имя любви, думаю, она постаралась бы
упрятать моего отца в психушку.
— Может, она и Эмили и теперь не прочь сделать это, если узнают, —
спокойно вмешался Зелеев.
— Я никогда им не скажу, — твердо ответила Магги.
— Мы это знаем, Sch?tzli, — сказал Александр. — Иначе Опи
никогда бы не доверил тебе свою тайну.
Магги повернулась к Зелееву.
— Расскажите мне побольше о старых временах — когда вы жили в России и
были с ней друзьями... и о Доме Фаберже...
Словно завороженная, она слушала несколько часов. Хекси заснула у нее на
коленях, а рядом с Магги сидели трое мужчин, которых она считала своей
единственной семьей. И Магги попала под странное обаяние Ирины Валентиновны,
которая даже сейчас, спустя тридцать лет, заставляла сиять глаза Амадеуса и
Зелеева, когда они говорили о ней. Зелеев продолжал бесконечные истории о
Петербурге его юности — потом, когда устал и стал немного грустным, — о
потекших вслед за этим годах, которые он провел в Париже и Женеве, и
месяцах, которые прожил в Лондоне и Берлине, и Амстердаме, великих городах
Европы, где промышленные ювелиры и коллекционеры продавали и покупали
драгоценные металлы и камни, и фантазийные миниатюры...
— Париж — из них самый великий, — говорил он своим
слушателям. — Как говорил Гюго, Париж — это крыша человечества. Человек
может там чувствовать себя влюбленным, даже если он совсем один.
— Так вы теперь там живете? — спросила его Магги.
— К несчастью, нет, — ответил с сожалением Зелеев. — Я должен
жить там, где найду наилучшую работу, а на сегодняшний день это — в Женеве.
Хотя я чувствую, что никогда — и боюсь, что чутье меня не обманывает, —
никогда я не создам ничего даже равного тому, что мы создали здесь, в этом
маленьком доме.
Как всегда, когда Магги была в доме дедушки, ее поощряли петь в той манере,
за которую преследовали в Доме Грюндли, и Зелеев научил ее своей любимой
песне —
Жизнь розы
, и Магги она сразу же полюбилась. Она быстро ее
запомнила — потому что способности к музыке и поэзии далеко превосходили ее
прилежание в школе, где она чаще всего скучала и чувствовала себя
раздраженной. И хотя она была еще такой юной, ее роскошный, с приятной
хрипотцой голос произвел сильное, захватывающее впечатление на троих мужчин
и заставил бледные, золотисто-рыжие волоски на руках Зелеева буквально
подняться.
— Посмотри, что ты наделала, — он показал ей, вызвав у нее озорной
смешок. — Это дано только великим певцам, Магги. Ах, ты еще и смеешься!
Ну, смейся, смейся, и смущайся, ma ch?re... но мое чутье — тонкая штучка, и
оно не врет, а реакция на звуки — чисто инстинктивная и верная.
— Вы думаете, я правда смогу стать певицей? — спросила она,
неожиданно совсем застеснявшись.
— Ты — уже певица, — доверительно сказал Зелеев. — Но при
правильном обучении и тяжком труде ты заставишь слушателей повскакивать со
стульев.
Он помолчал, а потом посмотрел на Амадеуса.
— Знаешь, mon ami, иногда она напоминает мне нашу Ирину Валентиновну —
ты не знал ее в юности, когда она вся дышала здоровьем. У них обеих — одна и
та же свежесть души.
Александр обнял свою дочь, ничего не говоря, и Магги прижалась к нему в
ответ, наслаждаясь его близостью, хотя и ощущала странную, скорбную дрожь в
его теле, с болью сознавая, что через несколько коротких дней, а может —
часов, они расстанутся опять.
— Париж... — начал опять мечтательно Зелеев. — Вы должны
побывать в Париже, Магги, поехать туда — в один прекрасный день, так, как
сделала она. Этот город заставляет сиять даже уродство. Они понимают там
красоту и талант — именно они придумали радости жизни. Если вы попадете в
Париж, Магдалена Александровна, я думаю, вы покорите его, ослепите его своим
блеском.
И она ему верила.
7
Магги покинула Дом Грюндли той же ночью.
Она взяла с собой свою Хекси, несчастную обреченную таксу, маленький кожаный
чемодан и свой паспорт, который потихоньку вытащила из секретера в кабинете
отчима, и выскользнула на улицу. Было четыре часа утра.
Она не чувствовала сожаления. Может, легкую тень чувства, похожего на вину —
перед Руди... но не больше. Она и ее младший брат казались похожими, но у
них не было ничего общего — они никогда не были друг другу близки и не
делились ни одним из своих, даже самых пустячных, секретов. Был только один
человек, который что-то значил для нее в этой жизни, и Магги решила, что
обязательно найдет его.
Она шла вниз по Ремерхоф и, бредя по маршруту Восьмого трамвая, миновала
Шауспильхаус и пошла по Ремиштрассе. На мосту Магги остановилась в
нерешительности: путь по набережной был более коротким и прямым, но тогда
она наверняка столкнется с ночными искателями приключений, а ей совсем не
хотелось попасть в какую-нибудь скверную и опасную историю. Она перешла по
мосту, оглянулась на темную воду слева, и на дальний другой берег, угрожающе
залитый огнями, и пошла по Беркли Плац, свернув потом направо на
Банхофштрассе.
— Это — одна из самых элегантных улиц в мире, — сказала она Хекси,
которая обнюхивала корни большой липы, а потом, завиляв коротеньким
хвостиком, натянула свой поводок и стала рваться вперед — куда бы они не
шли. — Мама и Оми провели здесь полжизни, ходя по магазинам, попивая
кофе и сплетничая, — но уж спасибо, это все не по мне.
Большинство людей, которых она знала, любили этот город; цюрихцы гордились
им, а туристы и приезжие заявляли, что это — самый цивилизованный и
очаровательный город на свете. Магги иногда думала — может, все было б
иначе... она бы чувствовала все совсем по-другому, родись она в другой семье
и вырасти совсем в других условиях, где не было б такого давления. Ее друзья
по школе были очень счастливыми — и, если быть честной перед собой, она тоже
бывала достаточно счастлива, пока не уехал отец...
Парадеплац была пустынной — мягкое шарканье ботинок Магги и легкий стук
коготков Хекси были единственными звуками, нарушавшими ночную тишину и
покой. Было всего пять часов утра. Они миновали
Франц Карл Вебер
, большой
магазин игрушек, потом
Голдшмидт
, любимый магазин Оми, потом универмаги
Джемоли
и
Глобус
, постояли около сада Песталоцци, потом дошли до двух
отелей в начале улицы,
Сен-Готард
и
Швейцерхоф
, залитых огнями внизу и
источавших тепло и уют, но сонных и темных наверху. Тишина окружала ее, и
все казалось призрачным, нереальным, но Магги чувствовала странное
успокоение, словно что-то спасало ее натянутые нервы, воодушевляло идти
вперед.
На вокзале Хауптбанхоф было тоже тихо и мирно, каждый легчайший звук гулко
отдавался в огромном здании. Магги купила билет в один конец до Женевы, а
потом закрылась с Хекси в маленькой кабинке дамского умывальника и стала
дожидаться отхода первого поезда.
Беспокоясь, что собачка может вести себя непоседливо во время путешествия —
а Магги совсем не хотела привлекать к себе внимание, она присела с Хекси на
полу багажного вагона и стала стараться думать здраво. Она едет в Женеву
потому, что когда в последний раз видела Константина Зелеева, он сказал, что
там он работает. Записка папы ясно сказала ей, что русский — единственный
человек на свете, кому она может доверять. Магги во что бы то ни стало нужно
найти Зелеева.
Она опустошила свою копилку — забавную фарфоровую хрюшку, которую подарил ей
отец, когда Магги было четыре, и в которую он почти ежедневно — пока не ушел
— бросал монетки и бумажные денежки; а еще она взяла с робой свою личную
чековую книжку — на ее имя открыли счет в
Швейцерише Банкверейн
в день ее
двенадцатилетия. Она понимала, что, может, ей не удастся снять деньги со
счета без разрешения родителей, а средства, вложе
...Закладка в соц.сетях
