Жанр: Любовные романы
Чары
Скульптура Вечность, созданная в память о недолгой любви, на протяжении
полувека драматически тасует судьбы причастных к ней людей, испытывая на
прочность привязанности и узы родства...
18 декабря 1968 года Амадеус был просто раздавлен страшной утратой. Он чувствовал себя одиноким,
как перст. Его единственной компанией была Аннушка, оплакивавшая на свой лад
Ирину так же безутешно, как и ее новый хозяин. Амадеус не видел своего сына,
Александра, почти полгода, его короткие визиты в Цюрих в последние два года
становились почти невыносимыми из-за сурового присутствия — во время одного-
единственного часа, когда ему позволялось побыть с сыном — его тещи, Элспет
Грюндли, и Амадеус терпел, сколько мог, но все-таки сдался. После смерти
Ирины он стал полузатворником: он работал по инерции, сидя на скамейке на
задворках своего магазина. Он даже нанял местную девушку, чтобы та общалась
с покупателями — сам он не хотел видеть никого.
Первый раз за все это время он покинул Давос, чтобы поехать в Берн на
похороны своей матери. Через три месяца он уже хоронил отца. А когда прямо
перед Рождеством, в этом же году, он узнал от Хильдегард, что ее
родители, — оба, и Леопольд и Элспет Грюндли, — погибли в
автокатастрофе, он заставил себя отправиться вниз, в Цюрих, на еще одно
погребение. Александр — которому теперь уже исполнилось десять лет, и по
крайней мере внешне он был более легко сложенной, худощавой копией отца — с
такими же льняными волосами и живыми голубыми глазами — встретил его по
понятным причинам отчужденно; но, к удивлению и благодарности Амадеуса,
Хильдегард, казалось, почти сочувствовала ему. Но все дело было в том, что
теперь, когда ее соперница была мертва, Хильдегард была готова развестись с
ним. Конечно, глаза б ее больше не видели этого Амадеуса, думала она с
обидой. Но вслух она сказала, что позволит ему приезжать на лэнч к
Александру раз в месяц — если он хочет. Ребенок должен знать своего отца —
даже если этот отец этого вовсе не заслуживает.
На следующий год, в один апрельский полдень, в Давос приехал адвокат из
Цюриха, чтобы увидеться с Амадеусом по поводу последней воли и завещания
графини Ирины Валентиновны Малинской.
— Моя фирма приносит вам извинения за то, что мы не сразу связались с
вами, герр Габриэл, — галантно сказал седовласый адвокат, — но это
было вызвано тем, что нам было необходимо удостовериться в подлинности
завещания и убедиться, что не осталось никого в живых из ее родственников,
как она и заявляла.
Амадеус побледнел и слегка задрожал.
— Может, мы присядем, герр Габриэл? — сказал гость сочувственно,
увидев его шок.
Они все еще стояли перед входной дверью: Амадеус уже отвык от посетителей и
позабыл — из-за тяжелых событий последнего времени — простые хорошие манеры.
Амадеус кивнул.
— Прошу вас, — он указал жестом на кресло, ближайшее к окну и взял
шляпу и пальто адвоката. — Хотите чаю? Или что-нибудь покрепче — может,
шнапса?
Он был несказанно удивлен. Ему никогда и в голову не приходило, что Ирина
могла ему что-то оставить; они никогда не говорили о собственности за время
их совместной жизни.
Адвокат согласился на шнапс — как ради своего удовольствия, так и ради
Амадеуса.
— С вашего позволения я зачитаю вам завещание, герр Габриэл, а потом —
если вы сочтете это удобным для вас в данный момент, мы посетим санаторий,
где графиня была пациенткой.
— Зачем? — спросил резко Амадеус, потому что от одного только
упоминания об этом месте сердце его сжималось от боли.
— Графиня Малинская и ее сестра абонировали сейф в хранилище директора
санатория, герра Джагги. Мне необходимо, чтобы вы сопровождали меня — вы
должны забрать содержимое сейфа и подписать кое-какие важные бумаги.
Амадеус одним глотком выпил свой шнапс; тот немного обжег ему горло, но
придал сил.
— А вы знаете, что в этом сейфе?
Адвокат позволил себе неуловимейшую улыбку.
— Согласно завещанию я имею смелость полагать, что там находятся драгоценности семьи Малинских.
Драгоценности. Такое бесцветное слово для описания сокровища, что лежало
внутри стального ящичка, который Ирина и Софья оставили герру Джагги в 1920
году, по приезде в санаторий. Рубины, изумруды, бриллианты и сапфиры...
потрясающая коллекция — по любым самым придирчивым стандартам. Эти камни
были просто ошеломляющими по их чистоте, и по размеру и качеству. Амадеус не
мог поверить своим глазам. Ирина никогда и словом не обмолвилась о
драгоценностях. Конечно, он понимал, что у нее должны были быть какие-то
средства, чтоб оплачивать дорогостоящее пребывание в санатории и медицинские
услуги. Но он считал, что это не его дело — расспрашивать, да и сама Ирина
не говорила по этому поводу ничего.
Короткое письмецо с объяснением было вложено в конверт и положено вместе с
драгоценностями в стальную коробочку. Драгоценности были частью коллекции ее
матери — и это было все, что сестрам Малинским удалось вывезти тайком во
время их бегства из России. Они завернули каждый камень в темно-коричневый,
превосходный тонкий шелк и прятали их в своих длинных, густых волосах,
специально украшенных разными шпильками и надежно подколотых наверх. Ирина
писала, что ей пришлось продать несколько камней — еще тогда, давно, в
Париже и Швейцарии, но особо ценная часть коллекции была в сохранности.
— Мне было велено подождать, пока вы откроете ящик, прежде чем отдать
вам еще одно письмо, — сказал адвокат Амадеусу после того, как они
зашли в его банк, чтобы арендовать сейф перед возвращением в деревянный
домик. — Оно было послано нам в Цюрих вместе с завещанием графини, в
начале 1923-го.
Ирина написала письмо вскоре после того, как чуть оправилась от сильной
простуды. Оно было написано просто, скромным спокойным тоном, — но
любовь ее сквозила в каждой строчке. Амадеус дал ей величайшее счастье и
радость, какие она только знала в своей жизни, величайший дар, какой только
мужчина может преподнести женщине, и Ирина хотела, чтобы ему остались все
драгоценности семьи Малинских, кроме одного: роскошного, бархатно-зеленого
колумбийского изумруда.
Я надеюсь, что этот драгоценный камень когда-нибудь будет отдан
моему очень дорогому другу, Константину Ивановичу Зелееву из Санкт-
Петербурга. Ты, наверно, помнишь, мой любимый, что я часто рассказывала тебе
о нем? Мы никогда не забывали, что именно он помог нам, сделал так, что мы с
Софьей живыми и невредимыми спаслись из России. И теперь я всего лишь плачу
малую часть неоплатного долга, в котором мы всегда были перед
ним
. Ирина всегда молила бога, чтоб Зелеев — золотых и финифтяных дел мастер,
ученик своего отца, который, в свою очередь, работал исключительно для Карла
Фаберже, — благополучно бежал из России. Она оставляла свои адреса во
время путешествия по Финляндии, Швеции и Франции и никогда не расставалась с
надеждой, что в один прекрасный день он появится в Давосе и сделает ее
счастье совсем полным.
Когда Амадеус немного оправился от шока, вызванного завещанием Ирины и ее
изумительным посмертным даром, он стал более внимательно рассматривать
драгоценные камни. В конце концов, он все-таки был ювелиром — и не таким уж
и плохим, хотя и неопытным, но, правда, он никогда не испытывал ни малейшего
восторга, а уж тем более страсти к своему ремеслу. И, конечно, он видел
предостаточно драгоценностей — своей жены и тещи, и их друзей, и знакомых.
Но никогда, никогда он не держал в руках ничего похожего на то, что лежало
сейчас перед ним. И теперь это принадлежало ему.
Как всякий ничем не выдающийся ювелир, его отец тоже работал с довольно
обычными драгоценными камнями — но он любил свое дело и понимал, что пути
судьбы неисповедимы, и может статься так, что его сыну в один прекрасный
день посчастливится держать в руках действительно выдающиеся, замечательные
камни. И поэтому он сумел внушить сыну, учившемуся без особого энтузиазма,
что необходимо знать хотя бы минимум об этом чуде природы и научил его
неплохо разбираться в них. Амадеус никогда не видел кашмирского сапфира или
рубина из Могока, но был абсолютно уверен, что сейчас они были у него перед
глазами — во всей своей славе васильково-синего и кроваво-красного цвета.
Здесь также были сверкающие бледно-голубым огнем бриллианты, безупречно и
прихотливо ограненные, и поистине изумительный уникальный золотистый алмаз —
в пятнадцать каратов и без единого изъяна...
Амадеус уже знал, что он сделает с этими камнями. Конечно, он хорошо понимал
— продай он хотя бы малую часть этих сокровищ, и он будет богатым человеком.
Но богатство его мало интересовало. Да и к чему оно ему в деревне? Ведь он
никогда не покинет дом, где они жили с Ириной, никогда не вернется к жизни в
городе. И у него нет ни малейшей тяги к путешествиям. Завещание родителей
сделало его обеспеченным человеком, дела в его собственном магазине шли
неплохо. И самое главное — разве годы процветания в доме Грюндли принесли
ему счастье?
Он не знал, как начать. Его опыт в ювелирном искусстве был очень
ограниченным и не мог подготовить его к выполнению задачи, которую он
поставил перед собой. Задачи такого масштаба, что даже страшно было
подумать. Но все равно — ничто не сможет его остановить. Он собирался
сотворить памятник Ирине, и именно для этой цели он хотел использовать
драгоценности Малинских — чтоб воссоздать в скульптурной миниатюре ее
любимый водопад. Ее
Вечность
.
Именно Зелеев, приехавший в домик в долине почти через два года после смерти
Ирины, в феврале 1926-го, превратил абстрактную мечту Амадеуса во вполне
конкретный и мощный творческий порыв и замысел.
Бесспорно, он был запоминающейся наружности — легче сложенным и ниже ростом,
чем Амадеус, но сильным и энергичным, с рыжими волосами, зелеными глазами и
густыми, но тщательно ухоженными усами над широким чувственным ртом. Узнав,
что и Ирина и Софья умерли, он был потрясен и плакал, не стесняясь, и
Амадеус, сердцем ощутивший безутешное горе тридцатипятилетнего незнакомца,
был тронут и почувствовал себя с ним так легко и просто, как не чувствовал
ни с кем со времени смерти Ирины.
— Я никогда не видел Софью, но мне кажется, мы оба любили Ирину, —
сказал Амадеус бережно и проникновенно, когда русский наконец отер глаза.
Первый взрыв чувств миновал.
— Я обожал ее, — глаза Зелеева были отстраненными и
скорбными. — Никогда на свете не будет другой такой женщины. Даже
подобной ей! Конечно, ее сестра была чудесной девушкой, но Ирина
Валентиновна была...
Его голос дрогнул, и он замолчал.
— ...сама радость и жизнь, — закончил он.
— Вы побудете здесь немного? — предложил Амадеус. — Если
честно, именно этого она всегда хотела. И я сам буду рад вашему обществу.
— Спасибо.
Они были почти совсем непохожи друг на друга, но стали друзьями с первой
минуты. Амадеус отдал Зелееву колумбийский изумруд и пленительный рубин и
поделился своими надеждами и мечтами о сотворении скульптуры.
Константин вернул Габриэла к жизни. Он пошел с ним в горы, чтобы взглянуть
на любимый Иринин водопад, а когда они вернулись, Зелееву было достаточно
лишь беглого взгляда на пока еще сырые наброски, которые ему показал хозяин,
чтоб понять, что видел в своих мечтах Амадеус. Была еще лишь середина зимы —
время, когда жизненная сила и выразительная красота Альп словно затихает,
блекнет, но Зелеев, похоже, заглянул в самую душу водопада, а когда еще и
солнце пробилось сквозь пелену облаков и заиграло в струях каскада, увидел
то, что видел Амадеус, и что видела сама Ирина — алмазы и сапфиры в
причудливом танце полузамерзшей воды.
— Это возможно? — чуть позже спросил Амадеус, когда они пили
горячий кофе в деревянном домике.
— Возможно?.. Да... но и чертовски трудно.
— Скажите мне, как.
Зелеев улыбнулся.
— Что мне сказать вам, мой друг... Вы — ювелир в маленьком городке.
Конечно, есть здесь и поставщики высокого традиционного ювелирного
искусства. Есть и сами ювелиры. Вот вы, например... Вы продаете обручальные
кольца, ремонтируете ожерелья, вам заказывают выгравировать что-нибудь на
этих обручальных кольцах — а иногда вы делаете пару сережек сообразно со
вкусом клиента.
— Это правда — мои возможности ограничены.
— Между тем, у вас прекрасное воображение и решимость осуществить то,
что запало вам в душу, — Зелеев сделал паузу. — Что же касается
меня, то я — золотых дел мастер, и финифтяных тоже... но не простой, а,
возможно, незаурядного таланта.
Он опять улыбнулся.
— Я не вижу смысла в ложной скромности, mon ami, продолжал он. —
Если б не большевики, я, может статься, поднялся б до высот Михаила
Евлампьича Перчина — вы, конечно, знаете о нем.
Амадеус покачал головой.
— Просто человек, которому мы обязаны одними из самых выдающихся
шедевров Мастера... Вы не слышали о нем? — Зелеев покачал головой,
словно не веря. — Ну да это я так, к слову... Просто я хотел сказать,
что вместе мы сможем — у нас есть все необходимое, чтоб создать шедевр из
мечты, которая у вас есть. Но не радуйтесь раньше времени. Даже если это и
так, и мы сможем начать работать, боюсь, мы часто будем блуждать впотьмах,
прежде чем доберемся до конца, который нас обрадует и удовлетворит.
— Вы говорите — мы, — заколебался Амадеус. — Должен ли я
понять это так, что вы готовы помочь мне?
— Вам никогда не удастся создать это без меня, — напрямую ответил
Зелеев.
— Но ваш дом... Ваша жизнь?
Русский рассказал Амадеусу, что какое-то время жил в Лондоне, работая с
известнейшими мастерами Варскими, прежде чем переехать в Женеву; а теперь,
похоже, он решил отказаться от спокойного размеренного существования ради
соблазна мечты, которая была даже не его.
— Я — художник, — сказал Зелеев. — Ваше воображение —
изумительное, но не обижайтесь, если я скажу: мое — волшебное. Я посмотрел
на ваши наброски и на сам водопад, и в голове уже нарисовал вещи, которые —
еще раз прошу на меня не обижаться — вам никогда бы даже и не приснились:
сама гора — из белого золота, с перегородчатой эмалью; рубины и изумруды,
искрящиеся гроздьями на лике горы... чтобы передать краски лета. И
филигранный каскад с прозрачной эмалью по рельефу, сквозь которую может
сиять свет, переливающийся волшебной радугой бриллиантов и сапфиров среди
горного хрусталя и сосулек из алмазов.
Амадеус словно потерял дар речи. Он молча и неотрывно смотрел на своего
гостя, видел его зеленые глаза, искрившиеся возбуждением, и почувствовал,
что месяцы — а может, даже и годы — которые раньше расстилались перед его
глазами, как необозримая унылая бесплодная пустыня, теперь вдруг наполнились
ощущением смысла и цели.
— Это будет трудно, друг мой, — сказал опять Зелеев, — но, я
думаю, мы сделаем это, n'est-ce pas?
— Ради Ирины, — сказал Амадеус, и на какое-то мгновение ему
показалось, что он чувствует ее присутствие — здесь, в этой комнате, рядом с
ним, и в первый раз за все два года он ощутил облегчение и некоторое подобие
покоя.
Оба они понимали, что на это уйдут годы. Сначала нужно выбрать из
драгоценных камней Ирины самые подходящие и продать остальные — чтобы купить
материалы и инструменты, которые им были необходимы; сократить до минимума
необходимую дневную работу в магазинчике Амадеуса, чтобы в оставшееся время
заняться оборудованием совершенно новой мастерской и студии в его доме;
сделать печь для сушки и обжига — чтоб изготовить первоначальную модель из
глины, по которой будет создана, сотворена прочная золотая скала; соорудить
кузнечный горн, где будет пылать неистовое пламя — необходимое для того,
чтобы расплавить золото, а позднее, и для того, чтобы плавить и обжигать
эмаль.
Когда они только начинали, пока Амадеус занимался организационными вопросами
и работой в магазинчике и в мастерской, Зелеев ездил туда-сюда в Цюрих и
Женеву, Париж и Амстердам. Там он выбирал и покупал материалы — с огромной
тщательностью и придирчивостью. Он начал привозить кое-что из своих вещей из
квартиры в Женеве. Чаще всего он захватывал с собой книги. Однажды он привез
два романа —
Анну Каренину
и
Отверженных
. Он признался Амадеусу, что
даже не помнит, сколько раз он их перечитывал, находясь под бесконечно-
ярким, непритупляющимся впечатлением от лиризма и глубокой трагичности обеих
книг. Привозил Зелеев еще и одежду, очень элегантную и удобную. Это были
костюмы из шелка, пуловеры из кашмирской тонкой шерсти, рубашки из
чистейшего хлопка, которые сидели на нем, как влитые. Как-то раз Амадеус
вернулся домой и увидел в комнате удивительные по красоте вещи — это были
остатки прошлого, как называл их Зелеев, тайком вывезенные из России.
Амадеус восхищался чудесным серебряным самоваром и, затаив дыхание,
рассматривал две реликвии славных дней Фаберже: ящичек для сигар, украшенный
красной эмалью, и покрытый гравировкой кинжал с рукояткой из нефрита с
позолотой.
Амадеус был заинтригован своим гостем. Да и было отчего! Никогда еще Амадеус
не видел субъекта с такой сложной, своеобразной, прихотливой и прямо-таки
уникальной в своей противоречивости натурой. С одной стороны, Зелеев был
утонченным и даже требовательным и капризным в своих манерах и привычках, и
в высшей степени потакал своим слабостям и желаниям. Дважды в день он
принимал ванну, нежась под струей теплой воды, слегка ароматизированной
бергамотным маслом, которое он периодически покупал в Женеве; затем — также
дважды в день — он подолгу брился остро отточенной бритвой, и обихаживал
свои золотисто-рыжие усы маленькими острыми ножницами. Каждое утро
(независимо от погоды) он занимался зарядкой на террасе почти с военным
педантизмом и дисциплинированностью — прежде чем отправиться любоваться
своей наружностью в большое зеркало с подвижной рамой, в которое никто не
заглядывал со времен Ирины — у самого Амадеуса не осталось ни малейшего
интереса к тому, как он выглядит. Зелеев хранил свои вещи на своих местах,
спальня его была скрупулезно опрятной и чистой, и если на его кожаных
ботинках ручной работы появлялась хоть малейшая полоса или пятнышко, он мог
целых полчаса полировать их, пока они не засверкают опять безукоризненным
блеском.
Но многое вдруг менялось, когда Зелеев работал. Как только будущее творение
оказывалось у него перед глазами, он покидал реальный мир и оказывался
совсем в другом — таком же далеком от скромного деревянного домика, как Санкт-
Петербург от Давос Дорфа. Работая с драгоценными материалами и превосходными
инструментами, он был доволен и сохранял изысканность манер. Но если вдруг
чего-то не хватало или инструмент был неудобным для его руки, или Амадеус,
его добровольный подмастерье в мастерской, не успевал мгновенно схватить то,
что от него требовали, Зелеев тут же впадал в неистовую ярость и начинал
швыряться чем попало — и часто в Амадеуса.
— Я не могу Вас понять, — протестовал Амадеус, сам доведенный до
бешенства, что с ним редко прежде случалось. — Вы холите тело и лицо,
словно вы — красивая капризная женщина, проливаете настоящие слезы, когда
читаете все эти книги, будто вы молоденькая девушка, а потом рычите на меня
и беснуетесь в моем доме, как раненый медведь!
— Со мной трудно, — спокойно допускал Зелеев.
— Трудно? Да кто вам это сказал? Вам, наверно, просто польстили. Да вы
просто невыносимы!
— Я — гений, — спокойно заявлял Зелеев.
От алкоголя перемены были еще более разительными и драматичными. Зелеев не
пил во время дневной работы — иногда вообще не пил по месяцу, но когда
начинал, то это уж точно была водка, и всегда он пил, как дюжая лошадь.
Такое зрелище с лихвой превосходило самые смелые и буйные догадки, которые
могло бы предложить по этой части Амадеусу его воображение. К тому же — хотя
Зелееву и требовалось какое-то время, чтобы изрядно опьянеть, обычно это
случалось к середине его кутежа — он вдруг становился сильно чувственно
возбужденным и решительным. Этот момент хотя и был связан с дозой выпитого,
но не напрямую, и всегда был неожиданным и непредсказуемым. И тогда Зелеев
вырывался из дома, как бык, и устремлялся в деревню, взнуздав старый опель
Амадеуса или залезая в почтовый автобус, если таковой подворачивался, или
просто топал вниз всю дорогу — ради неуемной потребности в женщинах он готов
был стать пешеходом.
Чаще всего он оставался с носом, потому что женская половина Давоса охотнее
поворачивалась к нему спиной — или, если хорошенько спровоцировать,
отвешивала ему, не скупясь, изрядную пощечину, — нежели покорно сносила
его приставания. И поэтому Зелеев отправлялся в какой-нибудь кабачок и
продолжал там свой кутеж, пока не оказывался пьяным вдрызг, и Амадеусу
приходилось доставлять его домой.
— Вам лучше пить во время поездок в город, — сказал он Зелееву
после того, как однажды тот получил предупреждение от полиции. — В
Давосе нет проституток, мой друг, и ни одна порядочная женщина не посмотрит
на вас дважды в таком состоянии.
— Нецивилизованное место, — буркнул Зелеев.
— Если оно вам так не нравится, почему не уезжаете?
— Уеду, — пообещал Зелеев. — Завтра.
Но на следующий день, едва оправившись от крутого похмелья, он отправлялся в
мастерскую и снова уходил с головой в работу, потому что чем больше
затягивала его мечта, которой его увлек Габриэл, тем немыслимее казалось ему
отказаться от нее. Константин Зелеев был человеком, чьим далеко не скромным
амбициям был нанесен революцией в России жесточайший и резкий удар; теперь
же он видел возможность достичь подлинного величия и признания, и, может,
даже обрести бессмертие. Eternit?, он был убежден, будет не только его
лучшим детищем. Это будет самое выдающееся и неповторимое произведение
скульптуры, которое когда-либо создавали человеческие руки.
Прошло целых полгода, прежде чем оба они остались довольны глиняной моделью,
сделанной для начала. Теперь можно было рискнуть сделать первую из
экспериментальных проб из самого дешевого металла. Они достигли почти
совершенства, но потом случайно, по неосторожности, форма треснула. Зелеев
пришел в бешенство, и Амадеусу едва удалось обуздать его прежде, чем русский
смог бы разнести вдребезги глиняную модель.
— Вы сошли с ума! — он держал их детище высоко над головой — для
верности. — Вы месяцы тратили на мельчайший штрих, на малейшую деталь,
а теперь хотите шмякнуть модель об стенку, как пустую бутылку из-под водки!
— Да потому что я работаю с неуклюжим безруким уродом! — бушевал
Зелеев, кипя от ярости и обиды. — Нет никакого смысла продолжать, если
вы будете поганить совершенство, которое я пытаюсь достичь, своими корявыми,
варварскими пальцами! Да у вас не руки, а молоток! Грабли!
— Вы сделали трещину в модели!
— Да только потому, что мне пришлось выхватить ее у вас из-под носа!
Пока вы не успели испортить ее своим дурацким штрихом! Слава богу, я успел!
Потому что вы — деревенский ремесленник, mon ami. У кузнеца больше искусства
в прикосновении, чем у вас!
— А у вас — самообладание маленького ребенка! Я работаю с вами только
ради Ирины!
Лицо Зелеева, и без того пунцовое от злости, стало багровым.
— Вы не стоите того, чтоб произносить ее имя! Ирина Валентиновна,
наверно, повредилась в уме, когда заболело ее тело — если доверила вам свою
жизнь! Позволила быть рядом с ней!
Амадеус сильно врезал ему в челюсть, но потом в ужасе отскочил назад. Он
никогда не бил человека с тех пор, как ему было шесть лет, тогда его довел
до этого мальчишка из породы обидчиков.
— Простите меня, — сказал он.
Русский медленно опустился на скамью и потрогал свою челюсть.
— Впечатляет, — пробормотал он, осторожно двигая челюстью, чтоб
убедиться, что она не сломана.
— Мне нет проще
...Закладка в соц.сетях
