Жанр: Любовные романы
Чары
...ash; убеждал он Амадеуса. — И
я вернусь через неделю — клянусь вам в этом.
Он улыбнулся.
— Вы доверяете мне?
— Полностью.
— Многие назвали бы вас за это дураком.
— Это их дело. Я вам верю, — Амадеус спокойно смотрел на
русского. — Так же, как верю, что вы не будете напиваться, пока это
находится в ваших руках. Потому что знаю — вы дорожите ею так же, как и я.
Зелеев вернулся на шесть дней позже.
— Ну что? — тихо спросил Амадеус.
— Вы хотите знать?
— Только то, довольны ли вы, Константин Иванович, — Амадеус
пристально рассматривал лицо своего друга, ища на нем признаки
удовлетворения или разочарования, но не увидел ничего. — Вы, наверно,
азартный игрок и могли бы отлично выигрывать в покер.
Зелеев усмехнулся.
— Да, имел такую славу.
— Так вы довольны? — Вновь спросил Амадеус.
Зелеев улыбнулся.
— Спасибо вам, мой друг.
Он остался в Давосе на месяц — отчасти потому, что опять должен был приехать
Александр, в середине мая. Мальчик был здесь уже дважды после своего приезда
в 1929-м, и оба раза — хотя отец и Зелеев работали в поте лица над
скульптурой — они даже мельком не позволяли ему взглянуть на то, что у них
получалось и не объясняли, что же именно такое они пытаются создать.
Теперь Александру было уже шестнадцать. Он был высоким, как отец, хотя и
легче сложен, и с привлекательным лицом — чему был обязан больше Хильдегард,
чем Амадеусу.
— Оно окончено, правда? — сказал он в день своего приезда.
— Откуда ты знаешь? — удивился Амадеус.
— Обстановка в доме — она другая. Спокойнее.
Амадеус посмотрел на Зелеева.
— Покажем ему?
— Вам решать.
— Папочка? — Александр повернулся потом к русскому. —
Константин, вы не хотите, чтоб я видел?
Зелеев засмеялся.
— Я хочу, чтоб весь мир увидел ее, Александр.
Глаза Амадеуса потеплели.
— Пойдем.
Она стояла под покрывалом, на центральном столе мастерской, в задней части
дома. Когда Амадеус стянул покров, его ноги вдруг ослабели, а руки
задрожали. Александр смотрел во все глаза, пытаясь не зажмуриться. Несколько
минут он стоял неподвижно, потом медленно обошел вокруг стола, разглядывая
скульптуру под всеми возможными углами, словно стремясь вобрать ее в себя
взглядом — всю.
Никто не произносил ни слова, но через некоторое время Зелеев подошел к
столу и молча указал Александру на три драгоценных камня, под которыми были
выгравированы инициалы: его собственные, под большим сапфиром, сверкавшем на
суровом склоне горы из золотого самородка; Амадеуса — под русским изумрудом
в дальней части водопада в пене филиграни и стекающего эмалью прозрачного
водопада с его острыми, как иглы, хрустальными сосульками с крошечными
бриллиантами, и наконец, инициалы Ирины Валентиновны Малинской — под
огромным, золотистым алмазом, сиявшим, как солнце, на вершине каскада.
— Ну? — Амадеус больше не мог утерпеть. Александр все еще
неотрывно смотрел на скульптуру и не мог отвести взгляда.
— Я не могу насмотреться. Я не могу поверить... — пробормотал он
вполголоса. — Я никогда не видел ничего подобного.
— Я говорил твоему отцу — она уникальная, — спокойно и тихо сказал
Зелеев.
— Это... она просто волшебная, — выговорил Александр, а потом
замолчал. — Самое прекрасное — из всего, что только я видел.
Борясь с соблазном, он наклонился и осторожно погладил миниатюру пальцами.
— Ты можешь потрогать, — сказал Зелеев и посмотрел на Амадеуса, на
чьем лице отразилась целая буря чувств. — Она называется — Eternit?.
Александр коснулся указательным пальцем левой руки золотистого бриллианта.
— Это ради нее? — он обернулся, чтобы взглянуть на отца. —
Папочка?
Амадеус подошел ближе.
— Я расскажу тебе все.
На закате они вышли из дома и пошли к водопаду — вдвоем, Зелеев тактично
заявил, что ему нужен отдых.
— Этого не скажешь словами, папа. Он... такой прекрасный... и
величавый.
Оба они, не отрывая глаз, смотрели на водопад.
— Я могу понять, почему она так любила его, — голос Александра был
тихим и грустным. — Но твой по-своему даже прекрасней.
— По-своему.
— Я никогда не думал, что ты любил ее так сильно, папа. Ты мало говорил
мне о ней, а мама всегда вела себя так, словно ее вообще не существует.
— Ты не можешь винить ее за это.
— Нет. Конечно, нет.
Какое-то время они молчали, а потом Александр сказал:
— Должно быть, она очень...
Он запнулся.
— Дорого стоит? — закончил за него Амадеус. — Похоже на то.
— И тебе правда все равно, папочка, да?
— Тебе это не нравится?
— С чего ты взял? Зачем ты так говоришь?
— Многим сыновьям бы не понравилось, — Амадеус по-прежнему смотрел
в сторону, на водопад. — Твоей маме бы не понравилось... не ради себя —
ради тебя.
— Маме это было бы безразлично, — ответил Александр, слегка
покраснев.
— Конечно, — согласился Амадеус. — Конечно, ты прав.
Они пошли опять по густой травянистой тропинке к дому. Луг, поросший
жирянкой и венериным башмачком, отливал странными бликами в розовом свете
заката, пара рыжих белок искрой пронеслась над их головой. Воздух был ясным
и еще теплым.
— Константину так хотелось показать Eternit? на какой-нибудь
выставке, — сказал вдруг Амадеус.
— Это можно понять.
— Ты думаешь, я неправ... несправедлив, решая ее судьбу один?
Александр покачал головой.
— Она существует только благодаря тебе.
— Я никогда не создал бы ничего подобного без него. Я мог только
мечтать... Гений Константина сделал мечту реальностью.
Амадеус вздохнул и добавил:
— Пусть все именно так... но даже теперь я не могу сделать то, чего он
хочет.
Александр взял отца за руку.
— Это — твое право. И тебе решать.
Через неделю после того, как Александр вернулся в Цюрих, Зелеев уехал из
Давоса. В их последний вечер вместе Амадеус отдал ему неограненный рубин и
два ограненных, как бриллианты, алмаза — половину того, что осталось от
собрания драгоценных камней Малинских.
— Вы — глупец, — сказал Зелеев.
— Это я уже слышал от вас, — засмеялся Амадеус. — И не раз.
— Вы могли бы стать баснословно богатым — а теперь еще отдаете и то,
что осталось.
— Мне достаточно того, что у меня есть.
Зелеев пожал плечами.
— А как насчет Александра? Вы говорили с ним об этом — и о том, что
собираетесь делать с оставшимися камнями?
— У матери Александра больше денег, чем она могла бы потратить и за
десять жизней. В этом отношении ему нечего бояться.
— Радости права первородства не всегда измеряются в деньгах, mon ami.
Эти драгоценные камни, конечно, ему ни к чему... но от нашей скульптуры
глазки у вашего сына загорелись.
Амадеус покачал головой.
— Он понимает мои чувства — то, что значит для меня Eternit?.
— Но это не значит, что он их разделяет. Он не только ваш ребенок — он
еще и сын Хильдегард, и я советую вам не забывать об этом, друг мой.
— Что вы пытаетесь мне сказать, Константин? Что Александр захочет взять
себе наш чудесный водопад, когда меня не станет? Но я только счастлив, если
это так.
— Да, мой друг — но вам не приходило в голову, что не только он
один? — сказал мягко Зелеев. — Когда ты создаешь такой шедевр...
бесценной красоты и совершенства, всегда найдутся те, кого он заворожит, и
они захотят обладать им. Любой ценой.
Амадеус зорко в упор взглянул на Зелеева.
— Вы предали мое доверие к вам, когда брали Eternit? с собой? Вы же
обещали мне полную анонимность! Никто не должен был знать.
— И я сдержал свое слово.
— Тогда ваши предостережения лишены всякого смысла. Чего мне бояться?
Меня не волнует, что случится с моей собственностью после моей смерти — это
относится и к Eternit?. Я знаю, что она значит для меня. Разве этого
недостаточно?
Наступило молчание. Амадеус оглядывал гостиную, замечая пустоты там, где
раньше были вещи Зелеева. Тот их уже упаковал.
— Вы думаете — вам будет одиноко? — Зелеев словно прочел его
мысли.
— Конечно, — Амадеус стал опять грустным, и голос его стал
мягче. — Я думал, что моя жизнь кончена, когда Ирина покинула меня. А
потом ее дар и ваша щедрость вернули меня к жизни — и я всегда буду вам
благодарен за это.
— Это были чудесные годы, — сказал Зелеев, в глазах его стояли
слезы. — Вырванные из плена реального времени, украденные у дикого и
грубого реального мира.
— Вы обязательно вернетесь.
Зелеев кивнул.
— Но этих лет уже не вернуть.
Наутро, прежде чем отправиться на станцию, оба они пошли взглянуть на
скульптуру. Уже не осталось и следа от мастерской — она сослужила свою
службу, и теперь помещение снова превратилось в конюшню с сеновалом.
Именно на сеновале они решили спрятать свое сокровище — в тайнике, выбитом в
стене и укрытом за тюками соломы. Они показали тайник Александру перед его
отъездом домой, и никто, кроме Зелеева, Амадеуса и его сына даже и не
догадывался о его существовании.
До появления Магги.
4
Она родилась у Александра и его жены Эмили 7 декабря 1939-го, через три
месяца после всеобщей мобилизации швейцарской армии и через десять месяцев
после того, как брак соединил две семьи, жившие по соседству на Аврора-
штрассе. У Губеров была большая типография, и их дом был добротным и
внушительном. Но несомненное превосходство Дома Грюндли и их собственности
над богатством Губеров — хотя и немалым, но меркнувшим перед состоянием
Грюндлей — отгоняло саму мысль, что можно принимать всерьез благосостояние
их новых родственников. У Эмили было двое братьев, и они управляли
имуществом компании Губеров, и поэтому с самых ранних лет счастливая звезда
ее судьбы для ее семьи означала удачное замужество — и не более того.
Хильдегард хорошо была осведомлена об относительно скромных надеждах на
прибавление состояния Грюндлей, связанных с невесткой, но, с другой стороны,
она в равной степени понимала, что в ее сыне есть нечто, что не позволяет
мечтать о браке с наследницей какого-нибудь громко известного семейства
Цюриха.
Александр пил слишком много. Он был очаровательным молодым человеком,
красивым, с располагающей к себе открытой улыбкой, и всегда был ей хорошим
сыном. Но в последние девять лет он проводил много времени с отцом, с
паршивой овцой для Грюндлей — гораздо больше, чем хотелось бы Хильдегард, и
она с очевидностью, которая ее донельзя раздражала, понимала, что сын
обожает и уважает Амадеуса, мужчину, который не заслуживал ни восхищения, ни
уважения. Хотя, конечно, у Амадеуса, по крайней мере, была сильная
индивидуальность — несмотря на безответственность и эгоизм. Александр,
боялась Хильдегард, был куда более слабым. И он слишком много пил.
Поначалу, после женитьбы на Эмили и особенно в первые годы после рождения
Магдален, казалось, что стабильность в доме уравновешивала Александра,
давала ему твердую опору. Конечно, они жили в Доме Грюндли, потому что ничто
иное и не мыслилось, по крайней мере, со стороны Эмили. Она поладила с
Хильдегард. А сам Александр служил в Грюндли Банке. В период между 1939-м и
окончанием войны Александра мобилизовали и демобилизовали несколько раз, и
это насилие над его натурой не оставляло времени для скуки. Но когда
Александр просиживал на работе в банке, ему приходилось делать над собой
значительное усилие. Женитьба, если и требовала от него некоей
уравновешенности и здравомыслия, то он и сам не многого больше хотел бы
просить у жизни. Ему нравилась его прелестная, дивноволосая жена — когда она
к нему не придиралась, и он обожал свою маленькую дочку, Магги, с ее
непослушными золотистыми кудряшками и восхитительными глазками, отливавшими,
как говорил ее дед, ляпис-лазурью, а иногда — персидской бирюзой.
— Она — свет моей жизни, — сказал Александр Амадеусу в один из
своих приездов в Давос; Магдален тогда было четыре года.
— И не только твоей, — Амадеус смотрел на свою маленькую внучку,
рывшуюся на полках его книжного шкафа и изредка одаривавшую обоих сияющими
улыбками.
Они приезжали так часто, как только могли при их обстоятельствах, то есть
когда Хильдегард не говорила ничего, а Эмили терпела. Она знала о его
чувствах, но с самого начала отказалась ездить вместе с мужем и дочкой,
демонстративно оставаясь в Цюрихе и жалуясь, когда они возвращались домой со
слишком счастливыми лицами. Давос сильно разросся за последние десять лет —
когда стал известным зимним курортом; не последнюю роль сыграли открытие
подъемника для лыжников и хитроумное приспособление под названием Holzb?gel-
Skilift, позволявшее лыжникам хвататься за деревянные и железные
перекладины, прикрепленные к стальному тросу, и поэтому они могли взбираться
на гору на лыжах самостоятельно без особого труда. Все это сделало городок
гораздо более привлекательным для разного рода праздных любителей лыж — не
то что в прежние времена, когда только самые закаленные и выносливые
энтузиасты типа Амадеуса приезжали сюда регулярно.
Магги любила эти уик-энды и праздники год от года все больше. Это были ни с
чем не сравнимые дни, которые она проводила только с папой и Опи. Ее братик
Рудольф, появившийся на свет в 1942-м, ровно за три месяца до ее третьего в
жизни дня рожденья, был теперь достаточно большим, чтобы присоединиться к
ним, но они по-прежнему ездили в Давос вдвоем.
Цюрих подвергался иногда бомбардировкам, и Александру и дворецкому
Максимилиану приходилось время от времени таскать на себе винтовки и тяжелую
амуницию с 48 боевыми патронами, отправляясь туда, куда их пошлют. Но жизнь
в городе по-прежнему изобиловала комфортом мирного времени и была все также
четко организована. Магги спала на красивых шелковых простынях, и ее спальня
— за исключением тех дней, когда строго соблюдался режим светомаскировки —
играла всеми оттенками бледно-розового цвета в свете ламп и ночников. Когда
она стала уже слишком большой для того, чтобы ее купали, горничная по-
прежнему помогала ей, когда она выбиралась из ванны, и держала наготове
заранее согретое турецкое полотенце с ее монограммой. Семейные трапезы
проходили в огромной Speisezimmer — дворецкий Максимилиан подавал еду на
серебряных подносах. В мирное время он был также и шофером машины Хильдегард
и Александра. Но теперь, из-за все же появившихся разных ограничений — в
частности, горючего — личному автотранспорту не позволялось появляться на
дорогах.
Магги учили — хотя это не означало, что она научилась — шить, вышивать и
вязать и быть настоящей леди в любое время дня и ночи.
Быть настоящей леди
означало всегда иметь при себе свежевыглаженный носовой платок — но
пользоваться им только в случае крайней необходимости, никогда не
высказывать своего мнения и вообще не говорить — до тех пор, пока к ней не
обратятся, и никогда не бегать в общественных местах, и уж само собой не
петь — только в церковном хоре.
В деревенском доме деда, прилепившемся высоко в горах, весело трещали дрова
в печи, и Магги спала на простой перине из гусиных перьев на льняных
простынях и укрывалась — особенно когда было холодно — грубым шерстяным
одеялом. Они с отцом и Амадеусом ели простую вкусную еду: бифштексы или
жареную колбасу с соусом и жареным луком, или сыром, расплавленным над
пламенем печи на большой вилке, и дедушка разрешал ей сдувать пену с его
кружки с пивом и поощрял петь в полный голос, чтобы легкие девочки
наполнялись свежим горным воздухом; а еще он позволял ей бегать, где
вздумается, и учил кататься на лыжах и коньках и подыматься в горы. И жизнь
здесь была веселой и казалась такой простой и открытой — какой никогда не
бывала внизу.
Все изменилось в один вечер 1947-го. За один только вечер, всего-то за
несколько часов, все, что любила Магги, рухнуло.
Ей было семь лет, а брату Руди — почти пять. Война в Европе кончилась два
года назад. Александр и Эмили Габриэл были женаты уже восемь лет, но не были
довольны жизнью даже и близко к тому, как ожидалось. В свои двадцать девять
лет Эмили была по-прежнему прелестной и бездумной женщиной, чтобы не сказать
пустой. С мужчинами она могла быть мягкой и пикантно-глуповатой, но с
женщинами не церемонилась и не считала нужным играть. Она уважала свекровь,
Хильдегард ей была по душе, но в ее обращении с Магги сквозило нетерпение и
даже нетерпимость, и ничем не объяснимая суровость, подчас переходящая в
свирепость. Руди был мальчиком и, следовательно, по ее понятиям, чем-то
более стоящим. Но вот муж был для Эмили большим разочарованием. Они с
Александром часто ссорились из-за детей — да и вообще поводов для размолвок
хватало, не говоря уже о том, что Александр, как и до того его отец, находил
работу в банке не такой важной, как хотелось бы его семье, и совершенно
неинтересной. Но в отличие от Амадеуса, нашедшего силу бросить все,
Александр Габриэл был слабым человеком, которому не хватало храбрости,
твердости и уверенности в себе.
Все чаще и чаще Александр думал о том, как сбежать от честолюбивых и
энергичных жены и матери — сначала он искал убежища в круто заверченных
американских романах и — когда удавалось — в поездках в Давос, но постепенно
он пристрастился к походам в питейные заведения Цюриха и к проституткам.
Бары, куда он зачастил, становились все более грязного пошиба, и вскоре он
пристрастился к наркотикам. В сомнительных домах, больше похожих на притон,
он курил марихуану, якшался с продажными женщинами, не менее хищными, чем
его супруга, и пил виски и жевал коноплю. А потом возвращался домой, на Аврора-
штрассе, и старался снова быть сыном, мужем и отцом. Работа тяготила его все
больше — в сущности, он был уже едва способен выполнять ее, и все растущая
потребность в наркотиках, стимуляторах и галлюциногенах засасывала его. И
вот вскоре ничто уже не могло привлечь его внимание больше чем на пять минут
— ни его прежде любимые детективные истории, ни Руди. Ни даже Магги.
Был субботний июньский вечер, когда Магги, с любопытством перегнувшись через
перила наверху винтовой лестницы, смотрела на экономку фрау Кеммерли,
впускающую в дом незнакомца. Это был человек с прямыми рыжими волосами и
ухоженными усами.
— Herr Gabriel, bitte, — мужчина слегка поклонился и подал экономке
визитную карточку.
— Einen kleinen moment, bitte, — фрау Кеммерли исчезла, направившись в
библиотеку. Незнакомец посмотрел наверх, увидел Магги и улыбнулся. Его глаза
были зелеными, а улыбка — теплой и даже радостной, словно он знал, кто она
такая, хотя они никогда не встречались.
— Константин! — Александр вбежал в холл, протягивая навстречу обе
руки, и Магги подалась назад и спряталась — на всякий случай, если мать
неожиданно выйдет из туалетной комнаты и застанет ее здесь.
— Александр, как поживаешь?
— Уже лучше оттого, что вижу Вас. Когда Вы приехали? Видели уже отца?
Магги прокралась назад к ступенькам; любопытство победило — она знала, кто
этот гость. Дедушка часто, говорил о русском, его большом друге. Константин
Иванович Зелеев. Уже одно его имя завораживало девочку — хотя она всегда
представляла его себе темноволосым, с карими глазами и в меховой шапке.
— Нет еще, — ответил он на вопрос Александра. — Я поеду в
Давос через несколько дней, но сначала мне бы хотелось отобедать с тобой.
Поедем куда-нибудь. Если ты, конечно, не занят.
Опять он взглянул наверх, отлично зная, что Магги все еще там — смотрит и
слушает. Она поднесла пальчик ко рту, будто хотела сказать ему:
Молчи!
, и
он, словно они с Магги были сообщниками, отвел взгляд и посмотрел опять на
Александра.
— Я сейчас все устрою, — ответил ему отец. — Я дам вам
немного выпить, а сам пойду скажу Эмили.
— Но если у тебя есть планы на сегодня, тогда... — На этом их
голоса оборвались, потому что они зашли в гостиную и закрыли дверь. Магги
поджидала, переминаясь с ноги на ногу. Ей так хотелось зайти внутрь, очень
хотелось, чтоб ее представили русскому, и она знала, что отец не будет
возражать, но вот мама и бабушка — они-то уж точно будут. Да и потом, если
она не попадет в какую-нибудь историю, папочка обещал отвести ее назавтра в
зоопарк.
С отвращением она медленно потащилась к своей спальне. Если она будет идти
по-настоящему медленно, может, ей удастся привлечь внимание отца, когда он
пойдет наверх к ее матери. Но когда Александр вышел, он пошел прямо в
туалетную комнату Эмили и даже не заметил Магги. Она подождала еще несколько
минут, слыша, как родители повышают понемногу голос — очевидно, начиная
ссориться — и сдалась.
Десятью минутами позже дверь ее спальни открылась.
— Папочка! — Магги прыжком вылетела из кровати. Это был такой фарс
— отправлять ее спать в половине седьмого, хотя все знали, что она не могла
уснуть раньше десяти, а иногда даже и позже. Магги никогда не чувствовала
себя наутро усталой, как они вечно зловеще предрекали.
— Все еще не спишь, Sch?tzli.
Александр протянул ей обе руки, и она бросилась в его объятья и крепко сжала
руками его талию, прижавшись щекой к холодной пряжке его пояса.
— Ты уходишь, папочка? С русским?
Он легонько отодвинул ее на расстояние вытянутой руки.
— Ты опять подслушивала на ступеньках?
— Да, папочка, — сказала она, подмигнув ему. В ее душе и характере
не было хитрости. Она знала, что в любом случае, что бы там ни было, может
быть честной и откровенной с отцом. — Это ведь русский друг Опи,
правда, папочка? Тот, который жил с ним?
— Тот самый.
— А я могу сейчас спуститься вниз и познакомиться с ним?
— Нет. Не сегодня, Schatzli. Ты должна вернуться в кроватку и взять
себя в руки.
— Куда ты идешь?
— Пообедать — вот только пока не знаю, где.
— А мама недовольна? Александр улыбнулся.
— Совсем немножко. А теперь сделай то, что тебе сказали, Магги.
Она прыгнула назад в кровать, и отец задернул занавеси над ее головой,
наклонился и нежно поцеловал в лоб.
— Сладких снов.
— А ты придешь ко мне, когда вернешься домой?
— Это будет слишком поздно.
— Ну пожалуйста, папочка. Если я буду знать, что ты хотя бы заглянешь,
мне будет легче уснуть, а иначе я не буду спать до тех пор, пока ты не
возвратишься.
— Это шантаж, — он погладил ее по волосам, поцеловал еще раз и
пошел к двери. — Я загляну, когда вернусь, но лучше всего будет, если
ты крепко уснешь.
— Да, папочка, да.
Они ехали в такси — машину Зелеев оставил, оказывается, ждать его у дома —
вниз по пологим улицам к Ремерхофу, потом направились на запад, пересекая
Квэбрюке, в центр города.
— Я очень благодарен тебе, Александр, — сказал Зелеев, сидя на
заднем сиденьи машины. — Эмили очень сердита на меня за то, что я увез
тебя?
— Не больше, чем обычно. У нас не было особых планов — только пообедать
вместе дома. Моя мать там, так что она не будет в одиночестве.
— Куда ехать? — водитель посмотрел на них.
—
Баур-о-Лак
? — спросил Александр Зелеева. — Думаю, мы
можем начать с гриль-бара, а потом продолжим — и так весь вечер. Я тут по
случаю набрел на одно-два местечка, которые могут вас заинтересовать, с тех
пор, как мы виделись.
Зелеев улыбнулся.
— А ты — не скучный человек, Александр, верно? Не всегда самый мудрый,
но вот унылый — редко.
Тон Александра был ироничным.
— Моя жизнь, по большей части, безвылазно скучная, Константин. И бог
свидетель, я должен с
...Закладка в соц.сетях
