Жанр: Любовные романы
Чары
...о немного отлегло от сердца.
— Тогда, может, в другой раз?
— Ну, если вы понимаете...
— Конечно, — Гидеон смотрел ей в глаза, чувствовал знакомую
слабость в ногах и благодарил Бога, что это незаметно для других. — А
где вы работаете по вечерам?
— Иногда — здесь, а в остальное время — в ресторане около Таймс-сквер.
— О, да вы занятая леди.
Он выяснил название ресторана и пошел туда назавтра. Это был субботний
вечер, и очень оживленный. Он смотрел, как Мадлен приносила подносы,
принимала заказы, наливала напитки, а потом, божественно прелестная в своем
смокинге, пела вместе с другими песенки из
Оклахомы
,
Вестсайдской
истории
и
Оливера
. Когда она задержалась у его столика, налив ему кофе,
Гидеон был осторожно дружелюбен, боясь оказаться назойливым и бесцеремонным.
Да и потом, ведь это он сам ее нашел, не она его, и это не давало ему права
на дружеские отношения. Когда она принесла ему чек, он просто сгорал от
смущения. Разве можно оставить деньги женщине, в которую влюбился? С другой
стороны, он не хотел, чтоб она догадалась об этом; и если он даст ей щедрые
чаевые, ей может показаться, что он смотрит на нее свысока. Но если он даст
мало, она может подумать, что он мелочится из-за денег. Поистине, дурацкое
положение!
Они стали настоящими друзьями две недели спустя — при идеально естественных,
ненавязчивых обстоятельствах. Будучи любителем джаза, Тайлер часто посещал
многие местечки в Гринвич-Виллидж, иногда — чтоб просто послушать, иногда —
брал с собой свой саксофон, если симпатизировавший ему управляющий уделял
ему пять минут. Управляющий сам был непрочь излить разочарования и неудачи
прошедшего дня этому — кто знает? — может быть, будущему отличному
исполнителю блюзов в стиле Чарли Паркера. Гидеон считал себя средним
исполнителем и малого таланта, но его энтузиазм иногда так захватывал
слушателей, что они были необыкновенно щедры на аплодисменты.
Этим вечером он сидел в нише кафе О-го-го! потягивая кофе, который уже остывал, когда вдруг услышал:
— Вы полюбили ее в прошлый раз, и поэтому мы пригласили ее снова. И вот
— с вами снова она, искорка света Парижа в ночи — Мадди Габриэл.
Когда она появилась в островке света на сцене, Гидеон резко выпрямился, едва
веря своим глазам. Она выглядела такой миниатюрной, хрупкой, такой
головокружительно красивой, что, казалось, он мог задохнуться от восхищения
и обожания. Оркестр заиграл вступительные аккорды прославленной пронзительно
ранящей мелодии, Мадлен запела
Девушку из Ипа-немы
.
Правой рукой Гидеон так сильно сжал чашку, что она треснула. Холодный кофе
пролился на стол и его джинсы, осколок фарфора впился в его палец, но он
ничего не заметил. На ней были черные брюки в обтяжку и черная простая
однотонная блузка, обрисовывавшая ее грудь и подчеркивающая стройность ее
фигуры. Плечи и изящные руки слегка отливали шелковистым серебром в свете
прожекторов. Ее голос изумил его, привел в неописуемый восторг — он был
сильный и хорошо поставленный, звучал так естественно. Она пела в стиле
bossa nova одну из его любимых песен 30-х годов,
Ветреная погода
. На глаза
Гидеона навернулись слезы. Его чашку убрали, вытерли стол, но он не замечал
ничего, кроме Мадлен. У него было такое чувство, что его вознесли на небеса,
и у него не было никакого желания возвращаться с них. И когда она закончила,
трудно было понять, откуда раздался самый бурный взрыв аплодисментов — от
него ли самого, или с другого столика, где сидели двое мужчин — старый и
молодой, очень похожий на Мадлен. Весь зал словно взорвался громом
рукоплесканий.
Она заметила его, увидела его искреннее восхищение и улыбнулась ему теплой
улыбкой. Через десять минут он уже познакомился с двумя самыми важными
мужчинами в жизни Мадлен Боннар — Константином Зелеевым и ее братом Руди.
Третий, маленький Валентин, крепко спал за кулисами в импровизированной
постельке. Как только Гидеон увидел четырехлетнего малыша с розовыми
щечками, длинными ресницами и такого по-детски красивого, он почувствовал,
что сердце просто тает у него в груди. Мадлен увидела растроганное выражение
лица Гидеона, то, как он смотрел на ее сына, и безо всякого сомнения поняла,
что у нее появился еще один удивительный, особенный друг.
Нью-Йорк стал приобретать для Мадлен свое собственное очарование,
ненавязчивую живую прелесть. Хотя большую часть времени она проводила на
работе, у нее оставалось все же несколько свободных часов, когда она могла
рассматривать город, и он постепенно становился ее новым настоящим домом.
Она выбирала для прогулки какой-то один район поблизости и, беря с собой
Валентина, старалась получше узнать эти улочки, скверы, аллеи, дома, понять
дух и привычки их обитателей. Очень часто она ощущала себя словно туристом,
мимолетным приезжим, восхищавшимся тем, что он видит, но остававшимся все же
чуть-чуть отстраненным. Она вспоминала свои первые дни в Париже,
неповторимое чувство ее причастности к городу, и понимала, что общение с Нью-
Йорком было немного иного рода. Константин назвал это точно, со всей
присущей ему поэтичностью — то был город контрастов. Конечно, они есть в
любом из больших городов — но ни один из городов, как казалось теперь
Мадлен, не мог быть таким неожиданным и полнокровным.
Она и Гидеон теперь стали часто встречаться. Он приходил в Забар дважды в
день, взволнованный, но по-прежнему боясь показать свои чувства. Говорил ей
простые обычные слова и беспокоился, как мало она заботится о себе.
— Вы едите недостаточно.
— Да что вы, я ем, как две лошади, — отвечала со смехом она.
— Что-то я никогда этого не видел.
— Ну вот, вы говорите, как Константин. Он тоже обо мне слишком
беспокоится.
— И правильно делает — вы слишком много работаете.
— Ничего, я к этому привыкла, — она пожимала плечами. — И мне
это нравится.
— Но вы ведь не высыпаетесь!
— А мне и не нужно много спать.
Гидеон называл ее Мадди — как и все, кроме Константина и Руди, которые по-
прежнему звали ее Магги. Гидеону нравились звуки ее французского имени,
когда его произносила она — но он ненавидел, как это звучит у него самого.
Единственным иностранным языком, на котором бегло говорил Гидеон, был
испанский — он был нужен ему почти ежедневно по работе. Он вспомнил, как ему
нравилось прислушиваться к разным говорам и акцентам, когда он три года
служил в армии в Европе. Но у него никогда не было тяги к иностранным
языкам, и если он и учил французский в школе, то все давно благополучно
забыл.
— Жалко, что я не говорю по-французски.
— Вы все забываете, что я — швейцарка, а не француженка, —
засмеялась Мадлен. — Вы бы только послушали, как мы с Руди говорим на
Schwyzert?tsch — даже немцам трудно понять из него хоть слово.
— Но все равно несправедливо, что вам приходится тратить столько сил на
английский.
— А мне нравится говорить по-английски. Все эти занятия в Колумбийском
университете... правда, я думаю, одна неделя в Забаре научила гораздо
большему... Там так много интересных людей, и все они говорят на одном общем
языке.
— На каком?
— На языке еды.
Мадлен чувствовала себя хорошо и спокойно с Гидеоном. Она знала — он
понимает, что ей не нужен любовник, ей хочется только дружбы, и поэтому она
могла быть с ним простой и открытой, рассказывать ему о своем прошлом и
объяснять свое настоящее. Она рассказала ему почти все: о своей семье в
Цюрихе, об Амадеусе и Ирине, о своем отце и том, как обрадовался бы
Александр, если б встретил настоящего живого частного детектива на
Манхэттене — его мечты и истории из книг стали бы реальностью. Она даже
доверила ему самое дорогое, ее Антуана — но, правда, она вспоминала лишь
хорошие дни, их радость и счастье, потому что ни один человек в мире не мог
и не должен был знать о глубине ее горя.
Гидеон все больше и больше поддавался ее очарованию. В начале их дружбы у
него было искушение относиться к ней, как Мириам относилась к тем крошечным
изумительным украшениям, которые дарил ей муж по большим юбилеям и к
праздникам. Но постепенно он узнавал, насколько Мадди была сильнее, чем
казалась. Она была женщиной, жившей чувствами. Душа и сердце диктовали
каждый ее поступок — даже теперь, когда она наглухо закрыла ту часть души,
что отдала Антуану Боннару. Но иногда Гидеону казалось, что под нежной кожей
и плотью Мадди — несгибаемая сталь.
Отец и мать умерли, но у Гидеона оставались две его сестры, старшая,
Марианна, переехала с семьею в Чикаго, а Абигайль поселилась в Филадельфии.
У Гидеона было тоскливое желание — которое, Гидеон знал, не может
осуществить — познакомить их с Мадди, сказать им — вот женщина, которую он
любит, девушка, которую он ждал столько лет... Но пока он мог только отвести
Мадди и Валентина в дом дяди и его жены, которые до сих пор жили в
Гринвилле.
Однажды в воскресенье они пошли к ним на чай — Мадлен взяла выходной. Гидеон
с удовольствием заметил восхищение, мелькнувшее в глазах дядюшки Морта,
когда тот впервые увидел Мадди. Заметил он и инстинктивную плохо скрываемую
тревогу тетушки Руфь. Гидеон знал причину тревоги — десять лет он ни разу не
показывался с подружкой, и тут вдруг привел вместо девушки женщину с
ребенком, иностранку и шиксу с головы до ног.
— Гидеон так много мне рассказывал о вас, — сказала Мадлен, когда
в смущении присела в гостиной.
— Да, похоже, больше, чем нам о вас, — рот Руфь Тайлер слегка
искривился вопреки ее желанию быть вежливой.
— Но это вполне понятно, — спокойно ответила Мадлен. — Ведь я
— просто друг, а вы — семья.
— Просто хорошие друзья, а? — спросил Морт Тайлер и подмигнул.
— Именно так, мсье.
— Пожалуйста, называйте меня Морт, хорошо? — С удовольствием.
— Сколько вашему малышу? — спросила Руфь.
— Мне четыре года, — вдруг сам ответил Валентин. Он рос, легко
говоря на двух языках, а когда начал больше времени проводить без Мадлен и
Зелеева, английский Валентина стал более непринужденным и американским по
духу. Но, конечно, малыш перенял акцент матери.
Руфь Тайлер принесла чай, добавила в чашку Мадлен слишком много молока, но
та выпила его, словно нектар, и приняла вторую чашку.
— О, мой Бог, — неожиданно воскликнула она.
— Что случилось? — спросила Руфь.
— Ваш сырный пирог!
— Да, и что с ним? Вам не нравится?
— Совсем наоборот! — Мадлен положила вилку на тарелку, рядом с
большим куском пирога. — Гидеон мне рассказывал, что вы печете самые
чудесные сырные пироги на свете, но, боюсь, я не вполне могла себе
представить, насколько они вкусные.
— Это — старый еврейский рецепт, — сказала Руфь. — Вы умеете
печь пироги, Мадди?
— Боюсь, нет.
— Гидеон говорит, что вы поете?
— Немножко, — скромно ответила Мадлен.
— Ее учил кантор, — добавил обманщик Гидеон, отлично зная, что
Мадди учил Гастон Штрассер, но он обожал поддразнивать тетушку.
— Это ты серьезно? — немного оживившись, спросила Руфь, но не
совсем веря.
— Конечно, тетушка Руфь. Как вы можете сомневаться? Леви были лучшими
друзьями Мадди в Париже, Ной Леви имел на нее большое влияние.
— Ну и хорошо, — глаза Руфь заблестели, и она повернулась к Мадлен
с новым интересом. — Скажите мне, дорогая, ваш покойный муж — упокой
Господь его душу — он, случайно, не был евреем?
— Нет, мадам, — голос Мадлен был почти извиняющимся.
— Но этот Леви был, правда, кантором?
— Конечно, мадам.
— Ну, по крайней мере, это уже что-то, — Руфь взяла пирог,
разрезанный на две части. — Еще кусочек, моя дорогая?
Валентин привязался к великану-американцу сразу. Гидеон знал, как часами
играть с ребенком, никогда не утомляя его и самому не уставая от игр. Руди
Габриэлу тоже понравился Тайлер. Достойный человек, так тепло и искренне
относящийся к Мадлен, просто не мог быть никем иным, как только хорошим
человеком.
И только Зелеев был недоволен.
— Разве тебе нужно проводить столько времени с этим мужчиной?
— С Гидеоном?
— Господи, да с кем же еще? С кем еще ты видишься так часто, когда у
тебя и так мало свободного времени? Конечно, я имею в виду Гидеона.
— А чем он плох? — мягко и растерянно спросила Мадлен.
— Во-первых, у тебя с ним мало общего...
— А что еще?
— Он — детектив. Он ведет низкую и сомнительную жизнь.
— Чепуха.
— А ты думаешь — это романтично, быть частным сыщиком, ma ch?re?
— Гораздо романтичнее, чем стоять за прилавком целый день и приносить
домой запах копченой рыбы. Определенно, что Гидеон никогда сознательно не
гонялся за романтикой, как и я тоже.
— Ты сознательно делаешь вид, что не понимаешь, о чем я, —
укоризненно заметил Зелеев. — Конечно, против своей воли, я должен
допустить, что есть на свете вещи, которые приходится делать, чтобы выжить.
— Неподобающие занятия? — подкинула Мадлен. — Такие, как быть
горничной или обслуживать столики в кафе или работать в магазине?
— Но этот человек гораздо старше тебя — кстати, сколько Тайлеру?
— Сорок шесть.
— Ну вот. Мужчина средних зрелых лет, которому не приходилось в
шестнадцать лет убегать из дома. Должно быть, у него была не одна
возможность выбрать в жизни более полезное занятие.
— Он был полицейским, Константин.
Она увидела на его лице гримасу и продолжала:
— И если б он не поступил на работу в полицию, мог бы стать портным,
как его отец. Это бы вам больше понравилось? Сомневаюсь.
— Ты извращаешь мои слова, Мадлен. Гидеон Тайлер — ничем не
примечательный человек. Конечно, он — не тот мужчина, который тебе нужен.
— Но он мой друг — не любовник.
Мадлен старалась не терять терпения, что иногда было довольно трудно. Она
уже и раньше не раз сталкивалась с подчеркнутым снобизмом Зелеева и пыталась
его вышучивать — но сегодня он зашел слишком далеко.
— Я знаю, ты слишком упряма, чтоб принять помощь от своего
брата, — продолжал Зелеев. — Но ты могла б хотя бы познакомиться
поближе с его друзьями. Чувственный, богатый уолл-стритский брокер — может,
это бы сейчас подошло... Не идеальный вариант, но разумный.
— Да? Но сейчас это как раз тот тип людей, с которыми я не хочу иметь
ничего общего.
— Но ты же общаешься с Руди.
— Он — мой брат, Константин.
Зелеев проглотил эту легкую отповедь, зная, что будет неумно сейчас
продолжать. Мадлен недавно начала поговаривать о том, чтоб найти свое
собственное жилье. Такая перспектива повергла его в глубокое уныние и
расстройство. Его красивая, с решительным сердцем девочка будет жить в какой-
нибудь затхлой серой комнатушке — чем это лучше жалкой квартиры, где она
жила со своим мужем? И без него — без его руководства и влияния. Эта мысль
заставила его содрогнуться.
— Гидеон — интересный, умный, добрый человек, — говорила
Мадлен. — И он очень хорошо меня понимает.
— Да как он может понимать женщину твоего класса?
— Константин, вы стараетесь меня рассердить?
— Что за мысль, ma ch?re, — сказал он и замолчал, уже решив про
себя, что откажется сидеть с Валентином в следующий раз, когда она захочет
увидеться с Тайлером. Конечно, уже одно то, что она встречалась с ним каждый
день во время работы, было плохо... но Зелеев-то уж точно не собирается
поощрять" ее проводить время с каким-то еврейским неудачником-полицейским,
чьи предки жили наверняка в захолустной российской дыре.
Спустя несколько недель, как-то в полдень, в среду, Мадлен уходила из Забара
после окончания утренней смены. Гидеон стоял и ждал ее на улице,
облокотившись об открытую дверь машины.
— Прыгайте внутрь. Мадлен засмеялась.
— Я вряд ли хочу ехать домой на машине. Эта прогулка пешком —
единственная зарядка, какую я делаю.
— А я и не повезу вас домой, — сказал Гидеон.
— Но мне все равно нужно ехать?
— У вас ведь есть полчаса, правда? — он завел мотор. —
Пожалуйста, Мадди — я бы не просил вас, если б это не было так важно.
— О'кей, — согласилась она. — Куда мы собираемся ехать?
— Это — сюрприз.
Он остановил машину на Сентрал Парк Вест, около одного из внушительного вида
старых зданий, окна которых выходили на парк.
— Вот мы и приехали.
— Куда?
— Пойдемте.
— Но куда, куда?
— Посмотреть на сюрприз.
Мадлен смотрела, озадаченная, как Гидеон быстро разговаривал со швейцаром в
униформе, прежде чем взять ее за руку, завести в один из лифтов и подняться
с нею на двадцатый этаж.
— Ну вот, теперь мы совсем пришли, — сказал он перед дверью
квартиры под номером 12 Ц.
Мадлен засмеялась.
— То же самое вы сказали внизу, у входной двери.
Гидеон отпер дверь.
— Но мы и вправду пришли.
Он ввел ее в холодный темный холл.
— Чья это квартира? — спросила Мадлен.
— Моя.
— Ваша?
— Похоже на то.
— Вы не могли бы сказать пояснее? — попросила она мягко.
Гидеон закрыл дверь.
— Похоже, мне оставили квартиру.
— Эту квартиру?
— Да, то, что вы сейчас видите перед собой.
— Что вы имеете в виду под словом
оставили
? — она казалась
озадаченной. — Кто-то умер?
— Клиент.
Он смотрел на ее лицо в слабом свете.
— Я знаю, я сам это ощущал — не так-то просто принять, правда?
Он отворил несколько двойных дверей.
— Пойдемте, походим и осмотримся. Мне нужно знать, что вы думаете.
Они были в большой гостиной, даже огромной по манхэттенским стандартам,
темной, как и холл, из-за ставень, закрывавших свет из окон, и немного
пахнущей запустением из-за того, что здесь никто не жил. Но когда Гидеон
раскрыл ставни, и полуденное солнце ворвалось в комнату сквозь окна, Мадлен
оглянулась вокруг и увидела прекрасный паркет пола, роскошные карнизы,
необыкновенно красивый мраморный камин. Посмотрев наверх, она увидела и
восхитительную изысканную люстру.
— Dieu, — тихо произнесла она.
— Вот и я то же самое подумал, — Гидеон улыбнулся. — Здесь
все такое стильное — кроме кружочков от моли.
— От моли?
— В каждом стенном шкафу. А еще они рассованы в маленьких мешочках по
ящикам столов и шкафов. Такие же использовала моя мать, и только после того,
как я покинул дом, я понял — не каждый свитер обязательно пахнет камфарой
или другими подобными штучками.
— А кто же был этот клиент? — Мадлен была заинтригована.
— Старая леди по имени Лилиан Бекер. Я как-то, давно, занимался ее
делом — десять, может, одиннадцать лет назад.
— А что вы для нее сделали?
— Я искал ее дочь, — Гидеон пожал плечами. — Ничего
особенного, Мадди. Это было даже не настоящее дело о пропавшем без вести
человеке, а так... Просто недоразумение. Они из-за чего-то повздорили за
несколько лет до того, и старой леди захотелось опять увидеть свою дочь.
— И вы ее нашли?
— Во Флориде, — он припоминал подробности. — В Майами Бич. Ее
совершенно не взволновало, что ее выследили — как и то, что ее мать хочет ее
видеть опять. Подозреваю, я просто уговорил ее.
— Это было частью вашей работы?
— Может, и нет, но это было совсем нетрудно. И миссис Бекер мне неплохо
заплатила — оговоренную сумму плюс издержки. Она была счастлива, и я был
счастлив.
Гидеон сделал паузу.
— Как мне кажется теперь, воссоединение с дочерью преобразило всю ее
жизнь. Я тогда сначала даже думал: может, она тяжело больна и хочет
помириться с дочерью перед смертью — такой был у нее огорченный и уставший
вид. Похоже, так оно и было. Зато потом... Месяц назад она была еще жива.
Правда, ее адвокат мне сказал, что она перед этим долго лежала в больнице.
— Это так чудесно, что она о вас не забыла и позаботилась, —
сказала Мадлен. — Но целую квартиру! Особенно такую большую...
Она задумалась на секунду.
— А как же ее дочь? Она не рассердилась, что мать не оставила ее ей?
— Как сказал адвокат, дочь получает дом где-то в Массачусетсе и виллу в
южной Франции. И поэтому ей просто нет до меня дела — она знала о желании
своей матери. И она не любит Нью-Йорк, да и потом, ей совсем неохота
возиться с арендой.
— Если это арендованная квартира, — спросила Мадлен, — как же
миссис Бекер могла вам ее оставить?
— Вряд ли в этом городе есть люди, которым в действительности
принадлежат их квартиры. Лилиан Бекер оставила мне договор об аренде сроком
на пять лет с перспективой продления, но так как она знала — я не смогу
платить арендную плату, она даже учредила специальный денежный фонд для этих
целей. Адвокат сказал мне, что вообще-то это нетипичный случай, но если
арендатор в хороших отношениях с владельцем — тогда все о'кей.
Он помолчал.
— Просто фантастика, правда?
— Да, да, это замечательно! Когда вы сюда переедете?
— Я не перееду.
— Но почему?
— Вы можете представить меня себе здесь? Совсем одного, с привычками
Виллиджа, с моим саксофоном?
— Стены кажутся толстыми.
Гидеон чуть помолчал, прежде чем ответить.
— Я подумал — если вам понравится... — он колебался. — Я
подумал, может, вы с Валентином будете не против поселиться здесь.
Изумленная Мадлен почувствовала, как ее щеки стали горячими.
— Я не могу позволить себе такую квартплату.
— Но ведь ничего не нужно платить. Завещание, помните? Фонд.
Казалось, молчание повисло навечно.
— Но вы ведь все еще меня совсем не знаете, Гидеон...
— О, Господи! — воскликнул он расстроенно. — Я вас обидел.
— Нет, нет, — она покачала головой. — Я — тронута, а не
обижена. — Она помолчала. — Если б я даже могла принять — я бы все
равно не смела и мечтать о такой чудесной квартире. Но я не могу.
— А почему?
Она была все еще розовой от смущения и замешательства.
— Я как раз хотела вам сказать сегодня вечером, но вы пришли и увезли
меня сюда... Я просто не успела...
— Сказать мне что?
— Я нашла квартиру. Я уже ходила на нее взглянуть, сегодня рано утром —
а вечером я должна подписать договор об аренде. Мы ударили по рукам.
— А где это? — Гидеон казался расстроенным.
— Семьдесят четвертая, недалеко от Амстердам-авеню. Две спальни.
Извините меня. Мне так неловко.
— Ну что вы! Не нужно...
Мадлен осторожно выбирала слова.
— Я не хочу того, что мне принесут уже готовым, на блюдечке, Гидеон. Я
во многом так сильно зависела от Константина — с тех пор, как мы приехали в
Америку. Я не знаю, выжила бы я без его помощи, но я уже давно готова встать
на свои собственные ноги... я ждала потому, что мне не хотелось его
огорчать. Но все же время пришло.
— Я понимаю, Мадди. А тут еще я...
— Вы хотите помочь, — она опять помолчала. — Вы
исключительный друг, и я люблю вас за то, что вы думаете о нас. Но мне все
же нужна моя независимость... Нет, я не имею в виду, что вы не хотите, чтоб
я оставалась независимой, если бы я это приняла... но я буду так себя
ощущать...
Она запнулась, почувствовав, что не может выразить свои чувства словами.
— У вас будет тяжело на душе?
— Да.
...Закладка в соц.сетях
