Жанр: Любовные романы
Чары
...сил он, садясь напротив нее.
— Просто нет слов!
Он ел понемногу, продолжая пить свою холодную водку, и посматривал на
Мадлен, как бдительная, быстрая и зеленоглазая лиса. Она обнаружила, что
смотрит на его безупречные волосы и усы, как всегда тщательно причесанные, и
вдруг представила его себе возле зеркала в ванной комнате — как он долго
расчесывает их и так, и эдак.
— Ты улыбаешься, ma ch?re, — сказал Зелеев. — Вот и хорошо.
Мадлен слегка покраснела.
— Вы едва прикоснулись к борщу.
— Я просто щажу себя. У нас еще будут вареники на десерт, в вишневом
соусе.
— Обычно вы не такой подчеркнуто
русский
, Константин, — сказала
Мадлен.
— Но сегодня — не обычный вечер.
— А почему? — она спросила опять, но Зелеев только поднес свой
указательный палец к губам заговорщическим жестом и не сказал ничего. Он
налил ей еще шампанского, сам проглотил еще немного водки и принес главное
блюдо из кухни.
Мадлен не могла припомнить, чтоб хотя бы раз чувствовала себя неуютно в
обществе Зелеева. Но постепенно, пока вечер плавно катился по накатанным
рельсам, внутри нее стало расти странное беспокойство. Все ее попытки
поддерживать обычную беседу терпели неудачу, ее аппетит стал слабеть,
подкошенный вкусной сытностью икры и борща, исчезая по мере того, как водка
стала загораться краской на щеках ее старого друга, и она ощущала, как
внутри него тоже росло напряжение.
— Я не уверена, что осилю вареники, — сказала она намеренно
весело. — Все было так вкусно.
— Пустяки.
— Вам нехорошо, Константин? — спросила она осторожно. — Вы
почти совсем ничего не едите.
— Никогда я еще не чувствовал себя лучше. Он встал, чтобы убрать со
стола.
— Можно, я вам помогу? — спросила она, тоже вставая.
— Нет, — сказал Зелеев. — Ты посиди. Она села.
Когда он вернулся с кухни, он вынул маленькую бархатную коробочку из кармана
и положил ее на стол перед Мадлен. Его руки дрожали.
— Вместо десерта. Мадлен посмотрела на него.
— Мой день рождения — в декабре, — сказала она.
— Я знаю это очень хорошо, — ответил он. — Я знаю про вас
все, Магдалена Александровна.
— Что там внутри? — она старалась, чтобы ее голос звучал
беззаботно и непринужденно, но против ее воли в него закралась предательская
дрожь. — Этот вечер был сам по себе замечательным, Константин. Не нужно
еще и подарков.
Ее живот вдруг свело странным и непонятным ужасом.
— Да и потом, мне нечего вам подарить.
Зелеев, встав около нее, наклонился и открыл коробочку. Внутри, на атласе,
лежало золотое кольцо с большим роскошным зеленым изумрудом изумительного
цвета.
— Этот камень оставила мне Ирина Валентиновна, — тихо и спокойно
сказал он. — Он просто потрясающий, колумбийский изумруд.
Мадлен прикованно смотрела на кольцо, ее щеки просто пылали. Она не могла
говорить, да и не знала, что сказать. Неожиданным сильным порывистым
движением Зелеев схватил обе ее руки и опустился перед ней на колени. Она
вдруг почувствовала чудовищное по своей неуместности желание расхохотаться,
но ей удалось его подавить.
— Выходите за меня замуж, ch?rie, — сказал он, и голос его словно
задохнулся.
Конечно, ее рассудок сыграл с ней злую шутку, подумала она. Константин
просто не мог сказать то, что она только что услышала. Она припомнила
озабоченность Гидеона его поведением, его тревогу, что Зелеев пытается
соревноваться с ним таким эксцентричным образом, и поняла теперь, что он был
прав. Но как это может быть? Ведь это был ее друг — в течение всей ее жизни,
друг деда, почти что наперсник ее отца...
— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, Мадлен, — сказал он, и глядя
в его лицо, она поняла, что он был абсолютно серьезен.
— Пожалуйста, — пробормотала она, все еще в шоке, — встаньте,
Константин.
— Не раньше, чем ты мне ответишь. Его чувства взорвались потоком слов.
— Я полюбил тебя с той самой минуты, как только увидел — эту изящную
изысканную девчушку на ступеньках лестницы в Цюрихе, а потом полуподросшую
девушку. Ты помнишь, Мадлен? Помнишь, как это было у нас? С самого начала?
Как ты мне доверяла — инстинктивно, но верно. Эти инстинкты — мудрее, чем
те, что пришли позже, чтоб смущать тебя.
— Константин, пожалуйста...
— Конечно, тогда я любил тебя как ребенка. Ты была самим воплощением
чистоты и невинности, моя маленькая Магги, но я знал — как никто другой бы
не мог угадать — что ты родилась для великих вещей. Я ждал, пока ты
вырастешь в женщину, я жаждал увидеть то, что в тебе расцветает — и когда я
встретил тебя опять в Париже, восемнадцать, ты стала самым красивым, самым
завораживающим созданием, какое только я видел — вот тогда-то я и полюбил
тебя так, как люблю и сейчас.
Он держал ее руки в своих, и Мадлен, все еще ошеломленная, попыталась их
освободить, но его хватка была крепкой.
— Я не хочу это слушать, Константин, — умоляла она.
— Но ты должна — пришло тебе время выслушать это, — его было
невозможно остановить. — Я знал, что ты была еще слишком молода...
конечно... и если б я заговорил с тобой об этом, ты была бы в шоке, я бы не
вынес... я не мог рисковать нашей дружбой. А потом, когда мы увиделись
снова, ты была уже женой Антуана.
— И вы ревновали к Антуану? — прошептала Мадлен скептически. От
предательства, которое она начала ощущать, ее стало мутить.
— Не сердись так, ma belle. Я принял то, что потерял тебя навсегда.
Когда он заболел, я просто плакал о тебе. Я хотел, чтоб он снова поправился
— ради тебя, и поэтому я так гнал тебя в Америку... чтоб снова он
выздоровел, и опять ты стала счастливой.
Он остановился, чтобы перевести дух.
— А когда он умер, я понял твое горе, как никто другой, и знал — тебе
нужно время, чтобы оправиться.
Ужас Мадлен возрастал. Все эти месяцы, когда она жила с Валентином в его
доме, в его квартире, спала в его кровати много недель, умирала от горя и
тоски по Антуану, Константин хотел ее, хотел, похотливо...
— Я знал, что уже стар, — начал он опять, — что я теряю
драгоценное время — но я всегда понимал цену qualit?. Один единственный год
с тобой, год радости и полноты жизни стоил бы двадцати лет без тебя.
На какое-то мгновение у нее закружилась голова. Он все еще держал ее за
руки, и она смотрела сверху вниз на его лицо. Она никогда не принимала
всерьез его возраст, никогда не относилась к нему как к старику. Но тут она
увидела все его семьдесят шесть лет — складки морщин, вялую бледную кожу,
редкие, тщательно уложенные и какие-то неуместно рыжие до сих пор волосы — и
она ясно поняла, что все часы суровой тренировки в гимнастическом зале не
были соперничеством с более молодым Гидеоном. Эта тренировка предназначалась
ей. Она заставила себя говорить, но ее голос сильно дрожал.
— Вы забываете, что я опять замужем, Константин. Она хотела остановить
его, не причиняя ему боли больше, чем это было необходимо.
— Я — жена Гидеона.
Он отмахнулся от этого, отшвырнул это прочь.
— Развод — обычное дело в Америке, да это и не было настоящим браком.
— Но благодаря этому мы находимся здесь, это сделало нас американцами.
— Если ты хочешь остаться здесь, развод ничего не изменит, — он
сжал ее руки еще даже сильнее. — Но если ты выйдешь замуж за меня, мы
сможем поехать куда угодно. Я отдам тебе все, чем владею. Я покажу тебе,
Мадлен, чудеса. Мы сможем поехать вместе в Париж... там я защищу тебя от
прошлого... Мы сможем забрать Eternit? — как хотели...
Ей наконец удалось освободить руки, но Зелеев, проворный и ловкий, быстро
вскочил на ноги и взял в ладони ее лицо, поцеловал ее. Застигнутая врасплох,
Мадлен попыталась вырваться, но руки его крепко держали ее щеки, и мягкие,
старые, влажные губы жадно приникли к ее рту...
С невероятным усилием ей удалось оторваться от него и вскочить со стула,
опрокинув его. Она задыхалась, и отвращение, которое душило ее, обнажилось у
нее на лице и в залитых слезами глазах.
— Мадлен, прости... — он увидел, что он сделал.
— Не прикасайтесь ко мне.
— Прости меня... — он старался удержаться на ногах. — Я не
хотел... я не хотел напугать тебя.
Она искала свою сумку, нашла на кресле и схватила ее.
— Мадлен, не уходи, пожалуйста, умоляю тебя... Но она уже открыла
входную дверь и бежала вниз по ступенькам, прочь из этой квартиры, прочь от
Зелеева, наружу, на Риверсайд Драйв, бежала к Семьдесят второй улице, к
людям и проносившимся мимо машинам, к своему дому и ребенку, к своему
рассудку.
Она редко видела его после этого вечера, избегая его так, как только
возможно. Вместе с рассветными лучами солнца наутро к ней пришло какое-то
понимание, сочувствие и бесконечная жалость. Она искала внутри себя чувство
вины, спрашивая — может, она когда-нибудь его поощряла, завлекала его, но
она знала, что этого не было никогда. Никогда, даже на долю секунды, она не
видела в нем кого-то иного, а не старого и верного друга.
Она ненавидела себя за свою жалость, не хотела быть недоброй к нему и месяц
спустя начала звонить ему раз в неделю, чтоб убедиться, что с ним все в
порядке. Но в тех редких случаях, когда они виделись, Мадлен всегда делала
так, чтоб они не оставались наедине. Она разрешила ему периодически видеться
с Валентином — в парке, или внутри ресторана или кафе, но когда ей нужно
было оставить с кем-то сына, она просила Руди или Гидеона, или девушку из
агентства с хорошей репутацией. Она никому не рассказала о том, что
произошло в тот вечер — даже своему брату; ей совсем не хотелось унижать
своего старого друга, чья многолетняя доброта, щедрость и великодушие не
могли быть просто так вот сняты со счетов из-за одного опрометчивого
поступка.
Осенью объявился опять Джо Каттер с целым ворохом многообещающих предложений
по поводу кабаре; весь октябрь она пела в отелях Бостона, Лэйк Тахо, округа
Вашингтон и Майами Бич, а в начале ноября Мадлен уже выступала в Лас Вегасе,
в том же шоу, что и Тони Бенетт. Руди и Гидеон по очереди присматривали за
Валентином, пока она путешествовала, тот или другой летели вместе с ней,
воодушевляя ее перед выходом на сцену и радуясь ее успеху. Публика обожала
Мадди Габриэл, тронутая ее искренностью, она отогревала их сердца. К тому
времени, когда она наконец возвратилась в Нью-Йорк, изнывая от желания
поскорей увидеть Валентина, Джо Каттер уже подписал для нее соглашение на
выступления в Нью-Йорке.
— У нас накопилось уже много материала для записи, — говорил он
ей, довольно потирая руки. — Ты счастлива, золотко?
— Очень. Но еще больше я рада вернуться домой.
— Знаешь, ты выглядишь так, словно огребла миллион долларов.
— Спасибо, Джо, — засмеялась она и поцеловала его в щеку. —
Можно вопрос?
— Хоть целую кучу.
— Ты когда-нибудь курил эти свои сигары?
Каттер хихикнул.
— Один раз. Только один раз. Кто-то мне сказал, когда я пошел в гору,
что мне не хватает сигары — ну как занавески для окна, ты меня понимаешь?
Вот только мне не понравилось курить. Мадлен засмеялась.
— И поэтому теперь ты их просто жуешь.
Мадлен приготовила свой первый настоящий обед в честь Дня Благодарения,
пригласив всех хороших друзей, какие только жили в Нью-Йорке — своих и
друзей Валентина. Мерри Клейна и Лилу Новак, терпеливо ждавшую ее, пока
Мадлен разъезжала по стране, Джо Каттера и Бетти, его жену. И, конечно,
Константина. Валентин мог веселиться со своим лучшим другом, Хауи
Блуштейном, Руди пришел с Майклом, а Гидеон — с незнакомкой по имени Дасти,
короткошерстной таксой. Это был подарок ко Дню Благодарения для Мадди и
Валентина.
— Да она просто красавица! — в восторге воскликнула Мадлен.
Прошлой осенью Ной написал, что Хекси умерла от старости, и Мадлен частенько
подумывала о том, как чудесно было бы завести еще одну таксу.
— Она — жертва разбитого дома, — объяснил ей Гидеон. —
Принадлежала моему клиенту, который нанял меня, чтоб доказать неверность его
жены. Боюсь, что я доказал — decree nisi было подписано окончательно
несколько дней назад.
— Это означает, что они развелись, — сказал Руди Валентину.
— Я знаю, что это означает, дядя Руди, — надменно ответило дитя.
— И никто из них обоих не хочет оставить себе Дасти? — спросила
Мадлен.
— Муж просто не в состоянии присматривать за собакой, а жена хочет
путешествовать. В ее чемоданах нет места для таксы.
— А раз ты больше не работаешь у меня, — сказал Мерри
Клейн, — то можно сказать, что таксе крупно повезло.
Дасти сразу же смогла распознать хороший дом. Ее прежняя хозяйка вечно
сидела на диете, а какая уважающая себя такса второй раз взглянет на
домашний сыр? Квартира Мадди была уютной, обжитой, и была полна ощущения
настоящего безыскусного домашнего тепла и сердечности, а сегодня здесь еще
так восхитительно пахло жареной индейкой и другими разными вкусностями. Весь
вечер самой большой проблемой для собаки было решить, чьи колени самые
удобные, чья рука — самая ласковая, и кто из гостей роняет ей самые белые
кусочки мяса.
После обеда Мадди немного попела и всплакнула — к чему имела склонность,
когда по-настоящему была взволнована, и Гидеон помог ей прибрать в доме
после гостей, а потом пристегнул поводок к ошейнику Дасти, чтоб выйти с ней
на прогулку.
Мадлен пошла с ним до входной двери.
— Вы всегда знаете, — проговорила она мягко, — что может
сделать меня счастливой.
— Надеюсь, что да, — Гидеон посмотрел на нее с высоты своего
роста, и его тоска и тяга к ней стала такой сильной, что, казалось, могла
разорвать его изнутри. Она по-прежнему была его ангелом, и все таким же
недостижимым, и бывали моменты — такие, как сейчас, когда он едва мог это
вынести.
— Спасибо вам, — сказала она. — За все.
— Ну что вы, — ответил он и почувствовал, как у него перехватило
дыхание. — Мне это только в радость. И ваш дом... это всегда больше,
чем просто гостеприимство.
— Вы мне не льстите?
— Нисколько.
А потом она оказалась в его объятьях, прижалась к его груди и неожиданно то,
что началось как просто проявление благодарности и дружеской приязни,
превратилось в нечто другое. Они оба поняли это, ощутили прилив более
сильного чувства и неожиданного — по крайней мере, для Мадлен, желания.
Гидеон чуть отстранился — бережно, словно боясь ее хрупкости, и ужаснувшись,
что мог испугать ее. Но он так хотел бы никогда ее не отпускать, и Мадлен —
тоже. Она просто стояла растерянно и неподвижно, пока Дасти, взведенная, как
маленькая пружинка, от нетерпения, не начала громко и выразительно лаять, и
они отошли друг от друга почти с настоящим отчаяньем.
— Вам лучше взять ее на руки, — едва внятно сказала Мадлен.
— Да, — согласился Гидеон, не двигаясь с места. Она улыбнулась.
— Ну, идите.
И он пошел, и какое-то время Мадлен стояла неподвижно, пытаясь успокоиться и
понять то, что же сейчас произошло. Она была так удивлена, но ощущение
парящей легкости и счастья разливалось по всему ее телу. На какую-то секунду
она искала в себе огорченье, протест — но их не было. Она вдруг подумала —
как давно он чувствует это к ней? И ответ пришел немедленно — простой и
ясный, и она поняла, что сама уже давно была слепой. Непростительно слепой.
Вспомнив о гостях, она обернулась. Константин стоял в дверях гостиной. И
Мадлен поняла, что он наблюдал за ними.
И хотя это быстро исчезло, растаяло и растворилось в его улыбке, то, что
промелькнуло в его глазах, когда она обернулась, пробрало ее дрожью ужаса до
самых костей.
16
Прошло одиннадцать дней после Дня Благодарения. Гидеон полный боли и
смущения, мучимый сомнениями, избегал Мадлен. Валентин и его приходящая
няня, девушка по имени Дженнифер Малкевич, которая нравилась малышу, гуляли
на игровой площадке в Центральном парке, когда Дасти пропала.
Маленькую собачку уже несколько раз спускали с поводка побегать вволю, и
никогда не было никаких проблем. Ей понравилась ее новая жизнь, и такса не
делала попыток убежать, особенно после того, как Мадлен стала давать
Валентину пакетик с нарезанной колбасой, который он носил в кармашке своей
куртки — так, на всякий случай, как приманку для Дасти. Но в этот раз такса
стремглав умчалась в густые кусты и не вернулась, и никакие крики, колбаса и
поиски по парку ничего не дали. Валентин был безутешен. Дженнифер плакала,
чувствуя себя виноватой. Мадлен бродила тем вечером с Руди по парку больше
двух часов и развесила объявления с обещанием вознаграждения почти на каждом
столбе и дереве на милю вокруг. Но шли долгие дни и ночи, и никто не шел и
не звонил.
Всю следующую неделю Мадлен сама забирала Валентина из школы, и они каждый
день, в любую погоду, прочесывали парк, и сердце ее просто разрывалось,
когда она видела лицо сына, оно загоралось надеждой — он окликал собачку
опять и опять, пока они не сдавались наконец и не шли домой, заглядывая по
пути в местное отделение полиции. Гидеон по телефону спросил Мадлен, хочет
ли она, чтоб он сам попытался найти Дасти до Рождества. Но Мадлен мало на то
надеялась, она уже слишком хорошо знала, что такое горе. Валентин узнал
Дасти недавно, но успел ее полюбить, и пройдет очень много времени, прежде
чем он сможет осознать, что потерял ее насовсем.
Во вторник днем, за восемь дней до Рождества, домой Мадлен позвонил Руди.
— У нас посетитель, — сказал он.
— Кто?
— Наш отчим.
Укол отвращения воткнулся ей в сердце.
— Он один? Что ему нужно?
— Он — один, и хочет тебя видеть, — Руди сделал паузу. — Он
ждет уже полчаса. Он позвонил мне на работу, и мы с Майклом вернулись домой.
Сейчас мы угощаем его чаем.
— Ну и как?
— Все идет как по маслу.
— Господи, — сказала она. — Мне придется прийти?
— Если ты не хочешь, чтоб он заявился к тебе.
Она была в Виллидже уже через сорок минут. Всю дорогу, пока ехала в такси
сквозь деловую часть города, твердила себе, что Стефан Джулиус теперь для
нее не опасен, что он не может ей навредить. Ее жизнь его вообще не
касается. Эта уверенность пропала, как только она увидела его, сидевшего в
мягком кресле спокойно и нагло, нога на ногу.
— Магдален, — сказал он и встал.
— Стефан.
Он выглядел старше, но все же не изменился.
— Теперь миссис Тайлер, насколько я знаю.
— Это верно.
— Твой американский период жизни — и американский муж ему под стать.
Он посмотрел вдаль, за ее спину.
— Ах, какая жалость, а я-то надеялся его увидеть.
— У него другие дела.
— Не беспокойся, — он снова сел. — Твоя мать шлет свою любовь
тебе и твоему сыну. Валентин здоров?
— Вполне. Спасибо. Как мама и Оми?
— Твоя бабушка стареет, как и все мы, а у Эмили все прекрасно.
Он помолчал.
— Руди говорит мне, что ты делаешь успехи. Сдается мне, в нашем роду до
сих пор не было ни одной певицы кабаре?
Он бросил взгляд на Майкла, сидевшего рядом с Руди на диване, и обронил:
— Что ж, все в этой жизни может случиться впервые.
— Сядь, Мадди, — сказал Майкл, указывая ей место рядом с ними. Она
села, радуясь их присутствию и испытывая приступ тошноты при виде Стефана.
Как всегда.
— Итак, теперь Мадди? — Стефан улыбнулся. — Очень мило. И
звучит уютно — по-домашнему.
— Что привело вас в Нью-Йорк? — спросила Мадлен.
— Дела, дела... И, конечно, хотел повидать вас обоих, — он сделал
паузу. — И навестить могилу.
Никто не проронил ни слова.
— С тех пор, как мы узнали, что твой отец был похоронен — довольно
загадочная история, как нам показалось — на кладбище в округе Вестчестер, мы
решили, что по крайней мере одному из нас следует отдать дань уважения его
праху.
— Он хочет убедиться, что папа мертв, — сказала Мадлен Руди,
белому, как мел, но внешне спокойному. — Что ж, в этом нет никакой
тайны, — добавила она для Стефана. — Наш отец хотел, чтоб его
похоронили рядом с теми, кого он любил и кто любил его.
— Уверен, никто из вас не был против этого? — спросил Руди.
— Ни против его смерти, ни против его похорон, — ответил
Стефан. — Если честно, для него это просто облегчение — по сравнению с
его жизнью.
Мадлен встала.
— Что-нибудь еще?
Гнев просто душил ее, клокотал в ее венах и, казалось, зажег каждый кончик
ее нервов. Но этот гнев придал ей и силы.
— Только один вопрос. — Он был задан Стефаном осторожно. —
Где скульптура? Я был бы непрочь взглянуть на нее — после стольких лет
загадок.
— У меня ее нет, — сказала Мадлен. — А если б и была,
сомневаюсь, что подпустила бы вас к ней даже на милю.
— Ты ее продала?
— Я никогда ее не продам.
— А ты не будешь так любезна сказать мне, где она?
— С удовольствием. Она — в банковском сейфе.
— В Нью-Йорке?
— Нет, — ответил Руди, вставая рядом с сестрой. — Какое вам
до скульптуры дело?
— А ты ее видел, Руди?
— Нет.
Джулиус улыбнулся.
— Может, ее и вовсе не существует?
— Какое вам до этого дело, Стефан? — Мадлен повторила вопрос
брата. — Конечно, она прекрасна и даже бесценна — но вам она вовсе не
нужна. Имея все деньги Грюндлей и все эти ваши собственные поганые деньги,
почему вы так упорно интересуетесь Eternit??
— Любопытство, — ответил он. — И потом, мне никогда не
нравилось, когда меня надувают. Такой я чувствительный.
— Никто вас не надувает, — холодно отрезал Руди.
— И я также не в восторге, когда надувают мою жену.
— Единственный человек, которого всегда надували, это — Магги, —
ответил Руди. — И вы это отлично знаете.
— Ах, Магги! — опять улыбнулся Джулиус. — Женщина, которая
постоянно меняет имена. Один год — швейцарка, потом вдруг — француженка, а
теперь вот — американка.
Он встал и опять обратил все свое внимание на Мадлен.
— Насколько я знаю, власти в этой стране не жалуют фиктивные браки, или
я не прав?
— Не понимаю, что вы имеете в виду, — сказала холодно Мадлен.
— В самом деле?
— Думаю, вам пора уходить, — вмешался Руди.
— А ты, сколько ты платишь за то, чтоб отлынивать от ежегодного призыва
в армию? Твой долг гражданина, а?
— Почему бы вам не вернуться в Цюрих и не поразвлечься слегка, выясняя?
— Ох, Руди! — Джулиус протянул правую руку и погладил своего
пасынка по белокурым волосам. Руди, весь серый в лице, не
шевельнулся. — Ты стал для меня таким большим разочарованием — и для
мамы тоже. Бедная мама!
Он посмотрел свысока на Майкла, все еще сидевшего на диване, а потом,
взглянув с отвращением на свою руку, достал носовой платок и вытер пальцы.
— Вон отсюда, — проговорил Руди.
— С превеликим удовольствием.
— Какой обаятельный человек, — сказал Майкл после того, как
Джулиус ушел.
— Магги? — Руди взглянул на сестру. — Ты в порядке?
— Нет.
— Нет, — согласился он. — И я — тоже. Мадлен села, ее ноги
ослабели — теперь, когда отчим ушел.
— Это просто нечто — то, как о
...Закладка в соц.сетях
