Жанр: Любовные романы
Чары
...счисленных оживленных ресторанчиков и итальянских кафе на
Бликер-стрит или забирался чуть подальше в саму Маленькую Италию или в
колоритный треугольничек Чайнатауна. После приятного обеда он возвращался
домой отдохнуть пару часиков, а потом, взбодренный и посвежевший, снова
выходил из дома, чтобы поддержать сестру, когда она где-нибудь пела, или
поняньчиться с Валентином, чтоб Зелеев мог тоже пойти послушать Мадлен. Руди
легко заводил друзей; нью-йоркцам, с которыми он сталкивался, нравилась его
открытая прямая натура и легкость в общении даже с незнакомыми людьми, и он
чувствовал себя гораздо свободнее, внутренне и внешне, и смелее. Этот
переезд так много ему дал, что Руди просто не мог нарадоваться, как это он
так легко и удачно совершил самый мудрый в его жизни шаг. Единственным
огорчением для него было то, что Мадлен по-прежнему упорно отказывалась
принимать от него финансовую помощь.
— Одно дело — что ты покупаешь подарки Валентину, — настаивала она
мягко. — Но деньги — это совсем другое. Пойми, Руди, я просто не могу
позволить тебе платить за наше жилье, и мы не можем переехать к тебе. Ведь у
тебя самого не так много места.
— У меня столько же места, сколько и у Константина.
— Но не больше, и даже если б и было...
— Ты бы не переехала, потому что банк платит за мою квартиру, —
закончил за нее Руди.
— Не обижайся, пожалуйста, Руди, не обижайся.
— А я и не обижаюсь, но почему ты не хочешь понять, как мне хочется
тебе помочь?
— Спасибо, я так тебе благодарна, но ты должен меня тоже понять.
— Я знаю, знаю. Я понимаю, — он уже слышал это и раньше. — Но
почему я просто не могу одолжить тебе какую-то сумму — чтоб ты могла начать
свою собственную жизнь, в своей собственной квартире? Я даже позволю тебе
вернуть мне эти деньги — хочешь, даже подпишем необходимые бумаги, если тебе
будет от этого легче.
— Да ну тебя, Руди! Я и так перед вами в неоплатном долгу — чем я смогу
отблагодарить вас с Константином за вашу доброту?
Мадлен нежно погладила брата по щеке.
— Ну, же, Руди, не сердись. Если я когда-нибудь по-настоящему окажусь в
беде, ты — первый, к кому я пойду просить помощи.
— Поклянись в этом.
— Руди, перестань!
Но Руди не так-то просто было остановить, и эти споры из лучших побуждений
продолжались — месяц за месяцем, но Мадлен была неуступчива. Конечно, Руди
был теперь ей по-настоящему родным человеком. Но деньги, которые он
зарабатывал, были деньгами Грюндлей. Нет, ей не хотелось бы говорить это
Руди — зачем давать ему повод задуматься и уйти куда-нибудь из банка? И ей
вовсе не хотелось ранить его своей непреклонностью. А еще ее мучила одна
вещь — хотя она и знала, что деньги, данные ей семьей во время болезни
Антуана, были ее деньгами — по праву, но ей было все равно противно, что она
их приняла. Больше она ничего у них не возьмет. Никогда.
У Забара были сотни постоянных покупателей. Были такие, что бывали в
магазине по нескольку раз в неделю и уходили, нагруженные просто пугающими
своими размерами сумками и свертками. Были такие, что заходили сюда каждый
день за каким-то одним любимым деликатесом. Некоторые просто звонили в это
гаргантюанское заведение и делали заказ на доставку на дом, и их даже не
знали в лицо. Некоторые просто проводили здесь часик-другой, бродя по
этажам, прежде чем купить в смущении какую-нибудь мелочь и уйти, чтоб наутро
снова прийти и продолжать это своеобразное самоистязание.
Мадлен сразу узнавала постоянных клиентов в лицо. Она даже знала большинство
по именам, но у нее был один, ее любимый. Это был высокий, большой, словно
медведь, мужчина с внимательными карими глазами, вьющимися каштановыми
волосами и дружелюбной, часто внезапной, улыбкой. И он был настоящим
гурманом. Он заходил в Забар в разное время — но как-то так получалось, что
он появлялся всегда в часы работы Мадлен. И хотя она знала, что его
привлекают сюда покупки, она также заметила, что ему нравится, когда
обслуживает его именно она. Его звали Гидеон Тайлер, он жил в Гринвич-
Виллидж на Бликер-стрит, у него был офис неподалеку от магазина, и иногда он
заходил, неся в руках старенький видавший виды саксофон. Это было все, что
она знала о нем, и больше ей ничего не нужно было знать.
Она, конечно, не могла знать, что Гидеон был в Забаре в тот день, когда она
пришла сюда на интервью, прежде чем получить работу. Он случайно подслушал
ее разговор с Мерри Клейном, а потом отвел хозяина в сторонку и, не
спрашивая его позволения, высказал ему свою точку зрения. Упустить такую
девушку, которая так соблазнительно расписывает и предлагает кусок сыра
рокфор, что его просто невозможно не купить — это все равно что прошляпить
такой же увесистый кусок удачи! Лучшей продавщицы магазину нечего просто и
желать.
— Вы что, учите меня моей работе? — улыбнулся Клейн, уроженец
России.
— Я просто хочу сказать, мистер Клейн, что тратил бы здесь больше
своего времени и денег, если б вы взяли ее на работу.
— Вы и так уже мой лучший покупатель, — заметил Клейн.
— Ну, тогда вам просто не придется уступить меня Манганарам.
— Ни в коем случае, — ответил уверенно Клейн. — Да и потом,
вы что, держите меня за осла? Я ее уже принял.
На Манхэттене было не так уж много людей по имени Гидеон Барух Джошуа
Тайлер. Своей фамилией он был обязан случайности, приключившейся с его
дедушкой на Эллис Айленд в 1898-м. Русская фамилия была слишком
труднопроизносимой для чиновника иммиграционной службы, чтоб ломать над ней
голову, и хотя юноша на ломаном английском пытался объяснить, что он просто
портной, a tailor, по профессии, его так и не поняли или не захотели понять,
и он навсегда превратился в Баруха Мойше Тайлера.
Двадцатилетний Барух и Марошка, его жена, поселились вместе с кузенами и
кузинами, жившими на Ривингтон-стрит на Ист Сайде, там родились их трое
детей, включая отца Гидеона, Эфраима — он появился на свет в 1900 году.
Потом им наконец удалось обзавестись своим собственным жильем на Сотой улице
в Гарлеме. Гидеон родился в 1920-м и жил в тесной трехкомнатной квартирке с
родителями, двумя сестрами и бабушкой до 1933-го, пока все они не переехали
в Джерси-Сити в предместье Гринвилля.
Гидеон, которому к тому времени уже исполнилось тринадцать лет, скучал по
большому городу и присущим ему соблазнительным опасностям и приключениям.
Знай только Мириам, его мать, что ее сын часто садится на троллейбус, идущий
на Джорнал-сквер, а потом через гудзоновский тоннель переправляется в Гринвич-
Виллидж, она бы уж точно упала в обморок. Иногда, очень редко, она
отправлялась туда с подругой, в основном за единичными покупками, на
Бродвей, а если они чувствовали прилив храбрости, то могли прогуляться до
Вашингтон-сквер, где сидели на скамейке в тени вязов около величественной
Арки Вашингтона. Они глазели на студентов Нью-Йоркского университета, мам и
детишек из Итальянского квартала, и местных художников и артистов — и тогда
они ощущали себя так, словно им давали представление в большом экзотическом
цирке. И Мириам Тайлер всегда была рада спастись бегством назад в Гринвилл,
в их знакомый и безопасный еврейский квартал.
Но Гидеон любил смешиваться с толпой и обожал ощущение риска. Его всегда
удивляла и обижала узость кругозора и жизненного пространства родителей; он
легко заводил друзей — среди евреев, протестантов, католиков, черных,
итальянцев, восточных людей. Для Гидеона люди были просто людьми, и ничем
больше; хочешь — дружи, не хочешь твое дело. Конечно, в Джерси-сити были кафе-
мороженое, где можно было вкусно полакомиться
глазированным
или простым
двухцентовым мороженым или особым яично-шоколадным кремом с сиропом, но
Гидеон обожал тратить свои деньги именно в Виллидж. Да и потом, уже в
тринадцать лет он обзавелся вкусами и привычками, которые бы уж точно
шокировали его повернутых на кошерности родителей — позволял себе небольшое
гурманство в китайских ресторанчиках Чайнатауна или покупал cannoli в
Феррара в Маленькой Италии. Идея же самого Эфраима Тайлера о восхитительном
вечерке вне дома всегда означала погрузиться в их старенький седан и поехать
в кошерный ресторан в Ньюарке.
Их домик в Гринвилле был уютным, с прелестным ухоженным двориком, и у
Гидеона даже была собственная спальня с рукомойником и зеркалом. Но все это
было так скучно. Так безопасно.
Да, Гидеон обожал рисковать. Ему нравилось, когда в жилах загоралась кровь —
он то и дело попадал в драки с разъяренными детьми итальянцев или в разборки
с ножом среди типичных авантюристов Виллиджа — но при этом он чувствовал в
себе и сильную тягу к наведению порядка. Но только к пятнадцати годам он
понял, что есть места, куда не стоит совать нос, если не хочешь, чтоб его
перешибли. Существовала нешуточная, настоящая опасность на улицах большого
города — настоящие преступники, часто зловещие и порочные, по которым просто
плакала тюрьма, или просто обычные люди, доведенные до озверения нищетой и
отчаяньем. И, подрастая, Гидеон решил для себя: самое важное в жизни — это
равенство, закон и правопорядок. Что ж, думал он, совсем неплохо принять
участие в этой борьбе справедливости против насилия. И совсем неплохо б ему
стать полицейским.
Внедриться в Полицейское Управление Нью-Йорка было совсем непросто. Начиная
с того, что соискатель должен был быть официально жителем Нью-Йорка не
меньше года. Во-вторых, времена были тяжелые — ходили разговоры о войне, и
Америку все еще разъедала Депрессия; тысячи здоровых, сильных американцев
были безработными, и конкуренция в поисках хорошей работы была очень
сильной. Департамент установил свои
закупочные стандарты
для будущего
урожая кадров — имевший шансы на успех новобранец должен был весить не
меньше ста сорока фунтов и быть в идеальной форме, физически и умственно —
его коэффициент интеллекта должен быть очень высоким, и он должен обладать
почти всеми мыслимыми способностями, особенно теми, что необходимы для
работы в полиции.
Гидеон ушел из дома в восемнадцать лет, переехав на Салливан-стрит в Гринвич-
Виллидж. Там, в квартире на пятом этаже, с ним жили еще два новичка-офицера,
с которыми он подружился. В девятнадцать он успешно сдал письменный экзамен
на Гражданской Службе, получил документы, удостоверяющие его психологическое
и физическое состояние, почетную грамоту, и был направлен в школу
подготовки. Там он не только выжил, но и отличился и был готов приступить к
своим обязанностям после своего двадцатилетия. Его родители были в шоке.
Эфраим, портной — как и его отец и дедушка до него — имел виды на второй
небольшой магазинчик в Нью Джерси и надеялся, что им будет заправлять его
сын. Эфраим был добрым человеком — но и твердым в своих взглядах ортодоксом,
читавшим Талмуд каждую свободную минутку, тогда как Мириам читала
чувствительные любовные романы и поэзию — когда не жарила и не парила, или
не шила и не наводила чистоту в своем любимом доме. Оба они были осторожными
людьми, с унаследованным инстинктивным отвращением к любым действиям полиции
и к полиции вообще. Оно родилось благодаря рассказам о кошмарных зверствах
казаков — рассказам, занесенным на американскую землю Барухом и другими
еврейскими иммигрантами, свидетелями погромов в Восточной Европе.
— Ты любишь справедливость — почему бы тебе не стать адвокатом? —
твердила ему Мириам каждый вечер в пятницу, когда он приходил к ним на обед.
Он так еще и не решился сказать им, что работает по субботам — как и все
другие новобранцы. Религиозные чувства отца наверняка бы не вынесли такого
удара.
— Но у меня никогда не было желания стать адвокатом, мама. Да и потом,
у меня мозги не так устроены.
— Но еще не поздно — ты можешь поступить в колледж и будешь прекрасным
адвокатом.
— Он мог бы быть портным, — вмешивался Эфраим. — А если он уж
так любит закон, мог бы по крайней мере читать Талмуд, как достойный еврей.
— Я и так могу быть достойным человеком, папа, — твердо, но
бережно отвечал Гидеон. — И оттого, что я начал служить в полиции, я не
перестал быть евреем.
— Тебя подстрелят, — подавая куриный суп, Мириам в сотый раз
начинала плакать. — Моего единственного сына застрелят на улице!
— Да не убьют его, мама, — начинала ее разуверять Абигайль,
младшая сестра Гидеона.
Марианна, старшая, вышла замуж два года назад, и сейчас восседала за своим
собственным обеденным столом в Бруклине.
— Меня не убьют, — быстро и нежно подхватывал Гидеон. — Я
регулирую движение транспорта и чиркаю квитанции на парковку. Да я б скорей
отрезал себе палец ножницами или проткнул руку иголкой, если б стал портным.
Но Мириам снова была в расстроенных чувствах — теперь уже из-за другого.
— А что ты ешь всю неделю? Ты говоришь, что умеешь готовить, но когда
ты жил дома, ты ухитрялся спалить даже воду.
Слезы опять брызнули у нее из глаз.
— Эфраим! Если они его не подстрелят, он просто умрет с голоду!
Так и продолжалось, неделю за неделей, работа немного изматывала его, но он
был крупным, сильным мужчиной, просто гигантом по сравнению с матерью. Но он
был нежным и любящим, и она часто жаловалась, что он идет против своей
природы, выбрав такую профессию и так огорчая своих родителей. Однако, не
неодобрение Эфраима и Мириам заставило его бросить службу через два года
после ее начала.
Он встретил, полюбил Сусанну Клейн, милую хорошенькую девушку из Бруклина, и
женился на ней — и все это в течение первых трех месяцев 1941-го. Оба его
родителя одобрили Сусанну, и невеста нашла восхитительной и грандиозной
мысль иметь мужем красивого полицейского. Все ее подруги вышли замуж за
совсем обычных мужчин: один был врачом, другой — кошерным мясником, еще были
банковские служащие и аптекари. Быть женой офицера полиции означало некий
безобидный маленький вызов традициям, ей даже казалось, что это более
чувственно, и если она и понимала, что у Гидеона нет честолюбия, она сама
могла восполнить это с лихвой. Сусанна уже нарисовала себе их радужное
будущее и ждала его появления на горизонте: сержант — через год или два,
лейтенант, затем — капитан, а потом — почему бы и нет — еврейский
уполномоченный инспектор?
Между тем, у самого Гидеона были совсем другие мысли. Он любил Сусанну и
свою семью, и ему многое нравилось в его работе и больше всего — его
сослуживцы. Он знал, что его новая квартира, которую он нашел для них в
северной части Бликер-стрит, между Салливан и МакДугал-стрит, была больше в
его вкусе — его жена мирится с ней больше из любви к нему, и он это ценил. И
он знал, что Сусанна, в сущности, не понимает, чем его так привлекает его
работа, не понимает, как такой тонкий человек, как Гидеон, любящий музыку,
цветы, хорошую еду, может одновременно обладать телом и волей уличного
драчуна. Гидеон ел с удовольствием и пониманием истинного гурмана, наполнял
их близость нежностью и теплом, покупал жене маленькие подарки, когда мог, а
потом упорно тренировался каждый день, чтоб поддерживать себя в состоянии,
необходимом для его работы. Он был высоким и широкоплечим, и выглядел
привлекательно и внушительно в своей синей форме. Но все больше и больше он
чувствовал себя в ней неловко.
Гидеон был всегда далек от политики, но ему не потребовалось много времени,
чтоб понять — Полицейское Управление Нью-Йорка, как и другие полицейские
подразделения, изобиловало враждовавшими между собой конкурентами,
маневрировавшими и так, и эдак в борьбе за власть. Это горькое открытие
потрясло его — ведь правила приема сюда были изначально правильными и
справедливыми: здесь могли работать только лучшие, самые квалифицированные.
Но на поверку оказалось, что очень часто важно не то, что ты делаешь и как
ты исполняешь то, что тебе предназначено делать; важно, с кем ты заодно, кто
тебя прикрывает и каково твое честолюбие. И это недавно приобретенное знание
постепенно стало влиять на него — он стал чувствовать себя неуютно, стал
спорить. И тогда на него посыпались обвинения, что он поднимает слишком
много шума, создает много проблем или вообще не соответствует занимаемой
должности. Лишившись иллюзий, он начал подумывать о том, чтоб бросить это
занятие.
А потом японцы стали бомбить Перл Харбор, и Америка оказалась втянутой в
войну, и весной 1942-го Гидеон Тайлер был призван в качестве пехотинца. Он
служил три года на европейском театре военных действий, видел кровь, смерть,
ужас, поддержку друзей, героизм и трагедию всего происходящего, а когда
возвратился домой, получил почетное увольнение из армии с сохранением чинов
и знаков отличия и оказался перед выбором — снова поступить на прежнюю
работу, где для него сохранялась вакансия, или опять стать гражданским
человеком. Он предпочел уйти в отставку.
Целый год он изо всех сил старался войти в колею нормальной жизни, но он был
совершенно неподготовлен к какой-нибудь заурядной спокойной или скучной
работе, и даже если б захотел, не смог бы стать портным — он не унаследовал
ни крупицы таланта, ни тяги отца к иголке и ножницам. Сусанна, чьи
честолюбивые мечты постиг крах, какое-то время старалась поддерживать его,
но потом стала ощущать, что ей становится все труднее иметь дело со своим
чокнутым мужем. Она делала все правильно, нашла работу на оборонном заводе,
встречала его дома с распростертыми объятьями... но она ждала известной
стабильности, чтоб растить детей — оба они хотели их больше всего на свете.
Когда в 1947-м Гидеону стукнуло в голову, что он нашел то, что искал — он
получил лицензию на работу частным детективом, Сусанна взорвалась. Через
шесть месяцев их брак приказал долго жить.
Гидеон остался в квартире на Бликер-стрит, используя ее сначала еще и под
офис, пока не нашел более подходящее для бизнеса помещение на Вестсайде, на
Бродвее, недалеко от Девяносто Первой улицы. Он тяжело переживал развод,
чувствовал себя виноватым, что оказался неподходящим мужем для Сусанны и
причинил ей боль. Но шло время, и постепенно он начал понимать, что самой
большой его ошибкой было то, что он женился слишком рано и чересчур
импульсивно. И когда он узнал, что Сусанна помолвлена с каким-то дантистом,
он почувствовал, словно часть вины свалилась с его плеч, и он снова стал
радоваться жизни. Чаще всего, в те дни и ночи, когда он был на работе, он
шпионил за людьми — а Гидеон вовсе не был по натуре соглядатаем. Его клиенты
в основном хотели от него одного — помочь ему найти кого-либо или избавиться
от кого-то, чаще всего при помощи развода, и большинство заказчиков нельзя
было назвать приятными людьми. Но опыт и зрелость научили Гидеона понимать —
не может быть каждое дело, или даже каждый день, всегда интересными или
стоящими затрат его сил. И тогда он решил — он сам должен позаботиться о
том, чтоб приятно и наполненно проводить свое свободное время. Как-то раз,
ища в очередной раз улики, он наткнулся в одном месте на видавший виды
саксофон, принес его домой и трудился над ним усердно и с любовью. Наконец,
на нем можно стало учиться играть. И как раз тогда Гидеон познакомился с
саксофонистом, который начал давать ему уроки музыки в обмен на разрешение
бесплатно пользоваться кушеткой Гидеона в течение полугода. Гидеон научился
вполне сносно играть на саксофоне, и инструмент стал его постоянным
спутником — куда бы он ни пошел. Теперь, когда у него кроме вкусной еды была
в жизни еще и музыка, он чувствовал себя вполне счастливым человеком. А если
еще и подворачивалось интересное дело! О-о! Тогда Гидеон шел на работу с
таким же удовольствием, с каким он садился за обеденный стол.
Именно еда и привела его к Мадди.
Вкусная еда была для Гидеона одной из приятных необходимостей жизни. Да и
потом, он же не мог работать целыми днями и ночами без передышки? И иногда
он давал себе отдых и отправлялся за чем-нибудь вкусненьким и хорошим кофе.
Он старался всегда выкроить хотя бы пятнадцать минут, чтоб заскочить в свой
любимый магазин. Но с того самого дня, как там стала работать Мадлен, Гидеон
был вынужден признаться себе, что осетрина, колбасы и швейцарский сыр,
несмотря на всю свою притягательность, отошли на второй план.
Девушка была сущим ангелом, самым милым и прелестным существом из всех, кого
он только видел. Тайлер был ростом в шесть футов и три дюйма и крепко
сложенным, но когда он впервые увидел Мадлен Боннар, у него перехватило
дыхание, и ноги стали слабеть, и всякий раз, как он слышал ее голос, такой
теплый, с легкой приятной хрипотцой и чудесным, мягким акцентом, по всему
телу его пробегала дрожь. Почти шесть месяцев вид ее обручального кольца
делал его неразговорчивым, но однажды, озабоченный тем, что не увидел ее на
работе, он справился о ней у одного из служащих и услышал, что у нее
простудился сын. И еще из короткого разговора узнал, что его ангел — вдова.
— Давно?
— Даже и не знаю. Она вообще мало рассказывает о себе.
— А она с кем-то общается?
— Она никогда не упоминала об этом.
Мадлен и понятия не имела о его чувствах. Ей нравилось, как он с ней
говорил, с подчеркнутой вежливостью и дружелюбием, как справлялся о ее
здоровье — словно действительно хотел знать, как она себя чувствует, и она
вполне оценила то, что он никогда не пытался с ней флиртовать. Она
представляла его себе с женой, или с постоянной девушкой, и, по крайней
мере, двумя детьми. Но она никогда не расспрашивала его — как никогда не
переступала черту, отделявшую ее от других покупателей. Они общались всего
лишь в течение тех пяти минут, когда он делал свой выбор продуктов; их
разговор вертелся вокруг соуса, который кончился только вчера, и есть ли у
него настроение купить халву или мороженое, болтали о погоде — и это было
все.
Так было до тех пор, пока однажды, в середине мая 1966-го, Тайлер не зашел в
магазин, и, сделав покупки почти беззвучно, пошел было уже к выходу, но
неожиданно вернулся. Мадлен стояла у прилавка с сырами.
— У меня есть два билета на концерт Мендельсона, в филармонию, сегодня
вечером — вы не хотели бы пойти со мной?
Мадлен была потрясена этим неожиданным приглашением. И от кого — от этого,
как была она убеждена, абсолютно сдержанного и по-прежнему едва знакомого ей
человека — на личную встречу, вне магазина! Ее замешательство было так
сильно, что она уронила острый нож, которым отрезала большой кусок сыра.
— О, Господи! — воскликнул испуганный Тайлер. — Вы не
порезались?
— Нет, все хорошо, — она наклонилась, чтоб поднять нож, и уронила
три камамбера на пол.
— Merde! — воскликнула она едва слышно и тут же стала пунцовой. —
Ой, извините меня.
— Нет, это вы меня извините — с вами все в порядке?
— Да, спасибо.
— Билеты... — опять начал, покраснев, Тайлер. — Вы случайно
не свободны сегодня?
— Нет.
— О-о...
— Да нет, я имела в виду...
— Ничего, ничего, все хорошо.
Словно его отругали, Тайлер засунул билеты назад в карман, извинился и вышел
из магазина, оставив Мадлен в таком смущении, в каком она уже давно не была.
Господь знает, она не хотела, чтоб это звучало так обидно и расстраивающе.
Он был милым человеком и таким замечательным покупателем. Она быстро
нагнулась, чтоб поднять сыры, и обрадовалась, что ее босса не было
поблизости, что он не видел, как она была неуклюжа.
На следующее утро, когда он пришел, она уже была внутренне готова.
— Мистер Тайлер, можно вас на минутку?
— Конечно, но если вы о вчерашнем...
— Да.
— Послушайте, мне так неловко — я не должен был спрашивать.
— Но почему же? — Мадлен огляделась вокруг, чтоб убедиться — никто
не слышит, и глубоко вздохнула. — Мистер Тайлер, позвольте мне
объяснить...
— Но вам нечего объяснять.
— Нет, есть, — настаивала она.
— Ну хорошо, — со смущением сдался Тайлер.
— Я была бы рада пойти с Вами на концерт, но я работаю каждый вечер.
Она запнулась.
— А еще, я чувствую, что должна вам сказать — я не хожу на личные
встречи...
— Я понимаю.
— Но мне нужны друзья.
У нег
...Закладка в соц.сетях
