Жанр: Любовные романы
Татьянин дом
...тьяна похожа на призовой брикет
мороженого после мучений в кабинете зубного врача. Борис искренне улыбнулся в ответ
на улыбку Татьяны.
Тоська повисла на шее у тети Любы. Борис и Татьяна поздоровались за руку.
- Добрый день, Татьяна!
- Здравствуйте, Борис! Они снова перешли на "вы".
- Тоська, - позвал он. - Оставь в покое тетушку. Татьяна Петровна, позвольте вам
представить мою дочь Антонину. В просторечье - Тоську.
- Я думала, ты совсем другая, - вырвалось у Тани.
- Почему? - удивилась Тоська.
"Потому что тебе нет тридцати лет", - мысленно ответила Таня, а вслух сказала:
- Не ожидала увидеть такую симпатичную девочку.
Тоська счастливо рассмеялась. Ее расположение было куплено на корню.
- Ой, а что мы вам расскажем! - тараторила девочка. - Мы вам купили конфеты, две
коробки, торт большущий и шампанское. Но мы были так голодны! - Она театрально
прижала руки к груди. - Что все съели и выпили.
Борис тихо застонал. Неловкость с отсутствием гостинцев можно было не заметить,
теперь надо выкручиваться.
- Ты пила вино? - поразилась Любаша.
- За рулем? - Таня вопросительно посмотрела на Бориса.
- Нет, с шампанским тоже получилось приключение. - Тоську несло на волне вранья. -
Мы открывали бутылку, а пробка вылетела в окно и попала в... попала...
- Тоська, хватит. Где ты врать научилась? Мы забыли купить вам подарки, - извинился
Борис.
- Какие мелочи, - отмахнулась Таня.
По настойчивой просьбе девочки сразу отправились в гараж смотреть на корову и
теленка.
- Какой он хорошенький! - восхищалась Тоська.
Таня была с ней полностью согласна. Все маленькие зверята симпатичны. Но теленок -
что-то особенное. Возможно, потому, что он велик размерами, у него большие глаза,
ресницы, крупный мокрый нос, потешный наклон головы и смешно раздвинутые ножки.
- Как его зовут? - спросила Тося.
- Дело в том... - Татьяна растерянно посмотрела на Бориса.
Дело в том, что она не ожидала снова с ним увидеться.
- Похоже, мы с ним тезки? - догадался Борис и рассмеялся.
- Да, - выдохнула Таня. - Его зовут Бориска. Тося, аккуратно! Все! Он вытащил у тебя из
кармана варежку.
Тоська тянула рукавичку, Бориска не отдавал. Голова теленка моталась вверх, вниз,
влево,
вправо - Тоська крутила руку пропеллером, но Бориска не сдавался.
- Вчера захватил у меня край юбки, - рассказывала Таня, - и мы тут с ним полчаса
танцевали друг вокруг друга. Ну-ка, открывай рот! - Она заставила теленка разжать губы и
вытащила мокрую варежку.
Шалости теленка привели Тоську в больший восторг, чем огромный дом тети Тани.
Хотя дом ей тоже понравился: есть где побегать, и чтобы кого-то дозваться, нужно орать
во весь голос, и тебя за крики не бранят.
Василий в трезвые периоды становился полным букой, слова лишнего из него не
вытянуть. Борису пришлось за ужином одному развлекать дам. Он надеялся, что никто не
заметил, с каким трудом он находил силы шутить. Клокочущее бешенство, вызванное
изменой жены, отступило, но его место заняла давешняя гриппозная ломота. Вероятно, в
этот раз он основательно простудился. Впереди еще обратная дорога. А здесь - чужой дом,
его стараниями заполненный собственными родственниками.
Татьяна предложила всем остаться ночевать. На улице уже темно - Василию и Любаше
легко заблудиться в лесу, да и Борису с Тосей проще будет утром отправиться в Москву.
Таниному приглашению деликатно воспротивились, а потом с удовольствием его
приняли. Тоська попросилась спать "в комнате с солнышком". Тогда Борис в соседней,
Маришкиной? Но она не очень подходит мужчине - розово-белая, с рюшечками на шторах
и оборочками на покрывале. Впрочем, всего на одну ночь. Любаше с мужем Татьяна
постелила в большой гостевой спальне.
Мужчины отказались играть после ужина в лото, смотреть телевизор и грызть
сухофрукты с орехами. Они пошли спать. Борис не заметил рюшечек-оборочек, подумал о
том, что надо было попросить у Татьяны какое-нибудь лекарство. Но спускаться вниз не
стал - боялся, что обратно сможет добраться только на четвереньках.
Утром Татьяна готовила завтрак, когда прибежала испуганная Тося.
- Там папа! С ним что-то плохое! Он как будто бессознательный! Не просыпается.
Таня поднялась с девочкой на второй этаж. Борис в самом деле выглядел плохо -
красный, распухший, с отсутствующим взглядом. Тося трясла отца за плечо, но он не
просыпался. Дышал часто, спекшиеся губы, рот был открыт. Татьяна не ударилась в панику
только потому, что рядом паниковал ребенок. Она потрогала его лоб. Горячо.
- Тося, принеси градусник. Он... Нет, ты заблудишься, не найдешь. Я сама. Буди тетю
Любу и дядю Васю.
Она никогда не видела, чтобы столбик ртути поднимался с такой скоростью. Казалось,
он сейчас выстрелит из кончика термометра. Нет, остановился. Сорок и три! Караул!
- Ему нужен врач! - суетилась Любаша. - Здесь есть врач?
Откуда здесь врач? В Ступино они уже ездили. С Борисом. Который сейчас умирает.
Стоп! Есть фельдшерица в Лизунове. Имя чудное. Агриппина Митрофановна.
- Василий, вы умеете водить машину? - спросила Таня.
Он отрицательно покачал головой. Значит, придется на "Жигулях" Бориса ехать ей.
Борис умер и сразу попал в ад. Минуя обещанное тестирование в чистилище. Нагрешил
он, выходит, отчаянно. Его жарили снаружи и внутри. Кровь кипела красными пузырями,
лопались сосуды, плавились мозги, серое и белое вещества смешивались, становились
розовыми, красными, пурпурными, цвета огня, плазмы. Вместо тела была плазма. Вместо
сознания тоже плазма. В огненную массу игральными картами сыпались картинки его
жизни. Иногда их падение замедлялось, и он мог рассмотреть рисунок: вот он маленький с
удочкой на речке, отец прикуривает беломорину, Тоська пляшет на детском утреннике,
корешки книг, рукопись диссертации, поезд приезжает в Сочи, какая-то женщина без лица,
но с мягкими пружинистыми волосами и ямочками на вершине ягодиц - мелькание,
мелькание. Сколько он это сможет выдержать? Жизнь кончилась, а терпеть приходится.
Надо было отбросить атеистические бредни и ходить в церковь. Господи, Отец святой! Ну
хоть немного пригаси эту чертову горелку!
Татьяна посещала водительские курсы. У нее даже были права. Павлик купил. Но после
трех поездок с инструктором по Москве она поняла - вождение не для нее. Мокрая спина,
дрожащие руки, страшное ожидание - ее задавят или она задавит? Это не для нее.
И вот теперь она пытается стронуть с места машину Бориса. Три педали - тормоз, газ,
сцепление. Какая из них что? Спокойно, теоретическую часть она сдала на "отлично".
Вспоминай. Переключение скоростей. А можно их не переключать и ехать на одной?
Двинулась. Отлично. Гудит противно, но ведь едет! Дальше поворот и спуск к реке. Ой,
мамочка, чего же она так мчится! Все. Заглохла. Небольшой подъем на мост. Одна
попытка, вторая, третья...
И все-таки она приехала в Лизуново! Даже развернулась на маленькой деревенской
площади и не снесла постамент с фигурой воина-освободителя.
Бросила машину на площади. Побежала к дому фельдшерицы. Третий? Второй от
магазина? Что бабка Стеша говорила?
За калиткой на нее бросились четыре собачонки. Истошно тявкают, окружили. И все
хромые! На трех лапах, четвертую на весу держат.
Собак прогнал взлохмаченный старик в ватнике. Татьяна сказала, что ей нужна
Агриппина Митрофановна. Она в подвале, кивнул мужик, картошку перебирает. Показал,
куда пройти.
Квадратная дыра в полу. Внизу тусклая лампочка, фигура полной женщины, сидящей на
табуретке спиной к отверстию.
Татьяна присела на корточки:
- Агриппина Митрофановна! Я из Смятинова приехала. За вами. Срочно! Человеку
очень плохо!
Молчание. Полеты клубней картофеля. Влево - шмяк в ведро, вправо - в мешок.
- Агриппина Митрофановна? Вы меня слышите? Пожалуйста, поедемте со мной!
Татьяне послышалось какое-то бурчание. Что она говорит? Не слышно. Таня стала на
колени и опустила голову в отверстие.
- Ставки они сократили, а что дачники тут сорок домов настроили, так я должна по ним
мотаться. - Фельдшерица зло швыряла картошку. Вправо, влево. - Кому интересно, что они
тут не прописанные, все ко мне бегут.
Она отказывается ехать? - испугалась Таня. Ну и медики пошли!
- Я вас умоляю! - крикнула Таня. - На машине, быстро. Я вам заплачу. Мы перевезем
его в Москву, но это не получится быстро. А ему очень плохо! Может быть, вы укол, я не
знаю что... Пожалуйста!
Молчание. Полет картошки. Вправо, влево.
Агриппина Митрофановна встала, разогнула натруженную спину, повернулась к
лестнице.
Татьяна облегченно вздохнула, поднялась с колен. В проеме двери стоял давешний
мужичок и завороженно смотрел в то место, где только что возвышались Танины ягодицы.
Мужичок юркнул за дверь.
Агриппина Митрофановна мыла под рукомойником руки, с них черноземом стекала
вода. Таню она не замечала.
Вытирает полотенцем руки. Медленно. Все так медленно делает!
- Мы будем вам очень признательны, - сказала Таня.
- Сволочь! - обругала ее фельдшерица. - Башка безмозглая!
Таня обескураженно захлопала глазами. Нет, это она не Тане. Смотрит мимо ее уха,
кричит в проем двери.
- Я тебе говорила - мокрую не сыпь! Она отсохнет, отсохнет, - передразнила
Агриппина Митрофановна. - Хрен твой скорее отсохнет! Вредитель! Я на этой картошке
все лето, как на галерах, корячилась! А ты? У! Удавить тебя мало, крапивное семя!
Она ушла переодеваться, вернулась с медицинской сумкой. По дороге к машине
продолжала сокрушаться из-за картошки:
- Перегнать ее на крахмал? Да куда его столько? У меня с прошлого года два баллона
трехлитровых осталось. Заставить его этот крахмал жрать, чтоб мозги у него стояли.
Машина ехала рывками, скачками, периодически глохла.
- У тебя права есть? - подозрительно спросила Агриппина Митрофановна Таню.
- Права есть, - не соврала Таня. - Практики маловато. Но вы не волнуйтесь.
Достаточно того, что она сама волнуется. Попасть в арку моста, въехать на пригорок, не
свалиться в реку, не забуксовать на обочине.
В арку попала, хотя и поцарапала левое крыло о стойку. На пригорке до отказа выжала
педаль скорости, и, надсадно ревя мотором, вихляя, они вылетели на горушку. Дальше
проще. Поворот - и по прямой к дому.
Только вошли, к ним бросилась рыдающая Тося:
- Папа! Он весь покрылся!
Тане послышалось - "накрылся". Она обессиленно прислонилась к стенке. Борис умер!
А дочь его так грубо выражается.
Агриппину Митрофановну слова девочки не взволновали. Она спокойно снимала
пальто, оглядывалась по сторонам:
- Богато живете! Так чем он, говоришь, покрылся?
- Весь! Полностью! Страшными пузырями! - плакала девочка.
- Ну, веди, показывай, - сказала фельдшерица.
Татьяна не узнала Бориса. На кружевной Маришкиной постели лежал огромный
красный омар. Она подошла ближе - лицо, грудь Бориса покрыты красной сыпью.
Некоторые пятнышки вздулись и наполнились жидкостью.
- У него был контакт с больными ветрянкой? - спросила Агриппина Митрофановна,
осматривая Борю.
- Не знаю, - сказала Любаша.
- Нет. - Тоська отрицательно покачала головой.
- Да, - вспомнила Татьяна. - С мальчиком в Ступине. У него ветряная оспа? Но это же
детская болезнь!
- Случается, - пробормотала фельдшерица.
Она измеряла Боре температуру, давление. Послушала сердце, легкие. Несколько минут
просто сидела и смотрела на Борю. Жалостливо погладила его по руке, убрала со лба прядь
волос.
Таня поразилась тому, как переменилась эта женщина. Вместо злобной фурии,
думающей только о своей картошке, - добрая ласковая немолодая докторша.
- Очень ему сейчас тяжко, - сказала Агриппина Митрофановна. - Дети ветрянку
играючи переносят. А взрослые ой как страдают от детских инфекций. Некоторые даже
умом трогаются. У нас агроном краснухой болел. Так его к кровати простынями
привязывали. Все рвался в сугроб прыгнуть. А какой сугроб в июне?
Татьяна принесла аптечку. Ее собирала "на все случаи жизни" жена двоюродного брата,
врач. Агриппина Митрофановна удовлетворенно кивала, отбирая нужные лекарства. Она
подробно объяснила, как ухаживать за Борей, которого лучше сейчас не трогать, в Москву
не перевозить. Обрабатывать сыпь зеленкой или крепкой марганцовкой. Снижать
температуру, но только до тридцати восьми, не ниже. Компресс холодный на голову,
обтирать тело спиртом разбавленным или водкой, много поить, кормить легкой пищей,
следить, чтобы резкий свет не бил ему в глаза.
- Кто-нибудь из вас ухаживал за лежачими больными?
Таня, Любаша и Тоська отрицательно замотали головами.
- Не велика наука, - успокоила Агриппина Митрофановна.
Она обстоятельно рассказала, как совершать туалет, перестилать простыни,
придерживать голову при питье и кормлении. Сыпь нельзя расчесывать, а то шрамики от
оспинок останутся. Жалко будет - интересный мужчина, чего уродоваться. Детям на локти
трубочки из корешков книг надевают, чтобы не чесались.
- Сейчас тут запишу все на листочке. Он потом в своей поликлинике пусть покажет. А
вы пока думайте, какие я вопросы еще не осветила. Спрашивайте.
Она писала под собственную диктовку: кожные покровы... сыпь в виде папул и
везикул... Сердечные тоны... хрипов в легких нет... диагноз... назначено жаропонижающее,
антибиотики... число... подпись.
На отдельном листочке Агриппина Митрофановна записала свой телефон в Лизунове -
звоните в любое время. Сама она дня через три навестит больного.
От чая отказалась. Увидав пакет, в который Татьяна поставила бутылку коньяку,
положила несколько баночек деликатесных консервов, батон сырокопченой колбасы,
всплеснула руками:
- Да что вы в самом деле! Я же ему даже больничный не могу выписать.
В пакете лежал и конверт с деньгами.
Татьяна вспомнила о строителях, которые работают у Знахаревых. Может, кто-то из них
умеет водить машину? В состоянии стресса она еще справилась с управлением. Но сейчас
была совершенно не уверена, что довезет Агриппину Митрофановну и благополучно
вернется обратно. Попросила Любашу сбегать к Знахаревым.
Фельдшерица знала о несчастье, свалившемся на эту семью.
- Федорович, Ексель-Моксель, ничего," поправится, - сказала она. - А Нюрочка очень
плоха. Помирает. Это ты их корову забрала? Справляешься?
Не знаю. Мне прислали распечатку книги по ветеринарии. Половину не поняла, от
того, что поняла, в ужас пришла - столько опасностей теленочку и корове грозит. Борис, -
Татьяна показала наверх, - наш больной, сказал, мне кажется, мудрую мысль: в природе
акушеров нет. Только на то я и рассчитываю, что Зорька лучше меня справится.
- Хочешь, я их посмотрю? - предложила Агриппина Митрофановна. - Кем отелилась?
Бычок? Телочка?
К вечеру три новообращенных медсестры валились с ног от усталости. Их пациент так
и не пришел в себя, но все мероприятия были проделаны. Тоськино участие заключалось в
том, что она палочкой с ваткой обработала пупырышки на теле отца. Причем использовала
и зеленку, и марганцовку по очереди.
- Позвони маме, - напомнила девочке Татьяна. - Объясни, что случилось.
- Не буду ей звонить! - заявила Тоська.
- Что значит не будешь? Почему?
- Она такое сделала! Если бы вы знали, тетя Таня!
Можно было попросить Любашу, но она уже отправилась спать. Договорились, что в
три ночи Таня ее поднимет, чтобы смениться у постели Бориса.
Тося, конечно, много пережила за сегодняшний день. Но позволять ей капризничать не
следует. Татьяна знала, как легко дети спекулируют на жалости.
- Очевидно, мне этого и знать не нужно, - сказала Таня строго. - Но я абсолютно
уверена, что ты не должна заставлять маму волноваться!
- Она! - выкрикнула Тося. - Она привела домой любовника! Голого! И папа видел! И я
видела!
Кошмар. Бедный ребенок. Татьяна почему-то не подумала о том, как отнесся к ситуации
Борис. Ей было пронзительно жалко девочку. Таня села к ней на диван. Обняла, прижала к
груди деревянно-напряженную Тосю. Гладила ее по голове и тихонько баюкала:
- Успокойся. Не надо об этом думать. Постарайся забыть. Как будто этого вообще не
было. Тебе приснилось. Что бы ни происходило между папой и мамой, они все равно
будут любить тебя. Думай о том, что они очень тебя любят.
- А вам нравится мой папа?
- Нравится. Особенно теперь, когда ты его раскрасила в веселый ситчик.
Тоська прыснула.
- Я тебе расскажу то, что никогда никому не рассказывала. - Татьяна выдержала паузу. -
Когда мне было столько лет, сколько тебе, я очень мечтала научиться рисовать. Но
учитель... он обошелся со мной нехорошо.
- Педофил, что ли?
- Да, - кивнула Таня и поразилась степени просвещенности нынешних детей. - Я его
ненавидела всю жизнь, страшно ненавидела. А несколько лет назад встретила -
старенького, сгорбленного, с палочкой, руки трясутся, голова дергается. И простила. Вдруг
сразу простила. Знаешь, мне стало очень хорошо. Словно внутри меня было черное пятно,
и я его отмыла. Теперь чисто и легко. И это был чужой человек! Мама твоя поступила
плохо, но тебе не нужно держать на нее зло - черное пятно. Ты такая симпатичная внешне,
хочется, чтобы и внутри была светлой.
- Ладно, - согласилась Тося, - я позвоню Она набрала номер на мобильном телефоне и
выпалила в одно слово:
- Это-я-папа-заболел-здесь-тетя-Люба-пока.
Руки под бинтами болели у Федора Федоровича непередаваемо. Но это было хорошо.
Иначе ему не осилить боль душевную. Нюрочка умирала. Врач сказал - в любую минуту.
Отвезли ее в пустую палату на каталке. Так и оставили - на кровать не переложили, чтобы
потом на той же каталке и в морг отвезти. Федорович принес табуретку, сел рядом. Плакал
в голос и тихо звал жену, разговаривал с ней, проваливался не то в сон, не то в бред.
Не было сейчас в мире той цены, которую он не заплатил бы за Нюрочкину жизнь. И не
страшно сказать: его заберите, и дочь, и внучика, да все человечество в крематорий
отправьте... Но никто цены не запрашивал, а Нюрочка в себя не приходила. Сипло
дышала, сукровица из уголка рта текла. Федорович пеленкой вытирал.
Он полюбил ее с первого взгляда. Почти полвека назад. Сердце защемило - и на всю
жизнь в нем прищепка осталась. Спроси Федора, что его заворожило в работнице
красильного цеха ткацко-прядильной фабрики имени Буденного Анне Тимофеевне
Козловой, ответит: медленность и плавность. Все девчонки - вихлястые, крикливые,
матерком щегольнуть, стакан опрокинуть. А она!.. Руку поднимет, голову повернет, шаг
ступит - пава, боярыня. Но не дура заторможенная. Кому следует, так ответит - три дня
заикаться будет. Держала себя с достоинством. На Федино ухажерство прямо сказала:
- Времени не теряй. Ты мне неподходящий. Бабник ты, Федька, и несерьезный человек.
Но его тогда и волна типа цунами не могла остановить. Голову потерял, а осаду
организовал с суворовской наглостью и натиском. По пожарной лестнице к ее окну в
общежитие забраться и букет цветов бросить - пожалуйста, и регулярно. У проходной
дежурил, чтобы домой проводить, - понятно, но еще и по утрам к общежитию прибегал -
на фабрику сопровождать. На аванс жил, получку складывал, у ребят подзанял - позвольте
преподнести вам скромный подарок в виде черно-бурой лисы с хвостиком и мордочкой со
стеклянными глазками. А уж любимыми духами "Красная Москва" завалил - хоть мойся
ими с головы до ног.
Его друзья из локомотивного депо и Нюрочкины соседки, прядильщицы и
красильщицы, видя Федино неистовство и страдание, приняли участие - дружно Нюрочку
уламывали: посмотри, как человек мучается, неужто думаешь кто еще тебя так любить
будет. И сломалась Нюрочка - полюбила Федю. На большое бабье горе.
Хоть и въелась крепко в Федино сердце прищепка, а с другими частями своего
блудливого тела ничего он поделать не мог. Сколько себя помнит, неравнодушен был к
женскому полу. В школу вше не ходил, а бегал в баню за тетками подглядывать.
Учительница, что из города приехала, за руку возьмет - у него чресла каменеют и по ночам
не спится.
Любил он жену, но и других женщин временно тоже любил. Будто кто внутри его
будильник заводит - звенит так, что глохнет Федина совесть. Пока своего не добьется,
никакие другие звуки не проникают. Надолго завода пружины у будильника не хватало -
месяц, самое большое - два.
В изысках охмурительного процесса себя не утруждал. За годы арсенал наступательных
присловий отшлифовался до глянцевости (бабы ушами любить начинают). Он его и на
Татьяне, что дом в Смятинове построила, испробовал. "Взгляд ваших пронзительных
зеленых глаз заставил трепетать струны моей чувствительной души", "Сражен стрелой
амура, исходящей из прельстительных органов вашего глубоко прекрасного тела", "Секрет
вашего очарования государству следует охранять, как оружие массового поражения" и так
далее в таком же духе.
Татьяна в ответ хохотала. Неудивительно. На женщин с высшим образованием Федор и
в молодые годы редко покушался.
Ступино - городок небольшой, и доброхотки не замедлили Нюрочке глаза на мужагуляку
ненасытного открыть. А потом она и сама стала фиксировать, когда будильничек у
него включался. Очень страдала. И плакала, и уговаривала, клятвы страшной требовала,
разойтись хотела, кастрировать его хирургически - все прошла. А с него как с гуся вода.
Честно обещает не таскаться, а новая сударушка появится - зазвенело, и пиши пропало.
Пересилила себя Нюрочка. Еще выше стала. Голову не опустила, стыдом не умылась.
Поняла, что неверный муж - он по-своему надежный. Поганые рты тех, кто на унижение
ее посмотреть хотел, быстро затыкала: "Хороший кобель всех сучек в деревне покроет, а
охранять свой дом прибежит". В том смысле, что объедков и обмылков ей не жалко. Никто
ее горя не видел. Хотя до конца разве простишь?
К Феде относилась как к больному умственно: "Опять у тебя, ирод, замыкание в голове
дрель между ног включило?" Он, понятно, отказывался. А когда снова на семейную стезю
с повинной головой и большим желанием возвращался, Нюрочка брезговала. Требовала
"дрель" кипятком ошпаривать, водкой мыть или в банке с черным раствором марганцовки
держать. Испытание не из приятных, хоть и заслуженное.
А теперь Нюрочка умирала. Вросла прищепка в его сердце, и рвали ее по живому, с
мясом, с кровью. Федор Федорович Ексель-Моксель отчетливо понимал: жить без куска
сердца не сможет, да и не хочет. Не будет Нюрочки, и ему на белом свете делать нечего.
То ли он сном забылся, то ли видение явилось, но увидел он вдруг Нюрочку молодой, в
белом сарафане, с косой на конце расплетенной. Лузгает семечки и улыбается насмешливо.
Она умела так: голову наклонит и испытывающе хихикает. А у него коленки сразу слабеют,
подгибаются.
- Все-таки ты, Федька, дурак, - говорит молодая Нюрочка, но она как бы и мудрая по
пережитому. - Что ты удумал? Руки на себя наложить? Шальная башка! - Она уже не
улыбается, а смотрит с гневом. - По ветру пустить, что нажили? Дом, на сберкнижке
деньги, корова, Люська да Димка! Это же память моя, а ты - коту под хвост!
- Нюрочка, голубушка! - Федя, сморчок старый перед красавицей, испугался, что не
узнает она его. - Помнишь все? Ты простила меня, ненаглядная?
- А что прощать? - опять улыбается. - Если любят, не прощают.
- Выходит, зло держишь, - поник Федя.
Она не сразу ответила. Хохотнула, шелуху подсолнечную с губ сняла:
- Говорю же - дурак! Любила я тебя. Со всеми твоими потрохами и выкрутасами. Чего
прощать? Прощают - когда равнодушие, вроде сделки: гроб на музыку меняют. Я-то
бескрылая была, а ты - орел. Небо мне показал. Смотри, Федька, не блажи без меня! И не
торопись следом! Живи, как на роду написано. А я дождусь тебя. Ну, иди, касатик!
- Иди, иди, касатик! - Нянечка обняла Федора Федоровича за плечи, подняла с
табуретки и проводила до дверей палаты.
Он оглянулся, выходя. Лицо жены закрыто простыней. Нянечка про себя удивилась: так
убивался, а сейчас на израненном лице спокойствие и благость.
Люся прибежала, когда Анну Тимофеевну везли по больничному коридору в морг. Не
успела проститься - Димку ходила проведывать.
- Ушла мама, - сказал дочери семенящий рядом с каталкой Федор Федорович.
Люся закричала в голос, упала грудью на закрытое простыней тело матери. Каталка
затрещала.
- Тише ты! - в сердцах прикрикнула нянечка. - Свалишь покойницу.
Последнее слово вызвало новый взрыв рыданий у Люси.
Отец водил руками в воздухе над головой дочери, будто гладил ее (дотрагиваться не
мог - любое касание отзывалось острой болью).
- Не плачь, доченька! Не плачь, родная. Я с мамой поговорил, она все правильно
решила.
Люся не слышала его. Она выла раненой белугой, изредка причитая:
- Мамочка моя ненаглядная... Как же я без тебя... На кого ты нас бросила... Солнце мое
ясное... Кровинушка... Ой, горе... Ой, возьми меня с собой.... Кто защитит, кто
приголубит...
Из палат стали выходить больные, из ординаторской пришли врач и медсестра. Люсю
оторвали от тела матери, заставили выпить капли. Люся билась в чужих руках, лекарство
расплескалось по лицу и платью.
Федор Федорович сидел на банкетке у стены и, провожая взглядом нянечку, толкающую
каталку, что-то бормотал. Люсю посадили рядом. Она еще долго плакала и не слышала,
что говорит отец.
Когда рыдания перешли в судорожное икание, Люся разобрала слова отца:
- Ты, Нюрочка, всегда по-умственному лучше меня была. И теперь вот, как рассудила,
так я и жить буду. Боюсь, заморозят тебя в леднике. Радикулит опять прострелит.
- Папа! - Люся испуганно и шумно икнула. - Папа! Что ты! Мама умерла, понимаешь?
Конечно. Но наша мама не такая, чтобы нас бросить. Она со мной разговаривает. А с
тобой нет? Ты плакать перестань и тихо прислушайся, что у тебя в голове ее голосом
вешает У Люси в голове бились две страшные мысли: мама умерла, папа свихнулся.
Но в последующие дни отец не заводил разговоров о голосах, тихо лежал на
больничной койке, старался не стонать от боли. На перевязках тоже не корчился, только
слезы текли по щекам. Процедурная сестра его жалела, приносила из дому, из своих
тайных запасов, сильное обезболивающее и колола вечером - хоть ночь проспит спокойно.
Люся погрузилась в заботы, связанные с похоронами и поминками. Временами она
плакала, но уже тихо, чтобы не пугать сына.
Димка
...Закладка в соц.сетях
