Жанр: Любовные романы
Козел отпущения
...ор и
осколки стекла, и звенья цепи, которая связывала фабрику и дом управляющего
с замком в Сен-Жиле, тоже порвались, единство исчезло, они больше не черпали
силу друг в друге. Почему это так меня волнует, спрашивал я себя. Почему
Морис Дюваль, бывший некогда здесь управляющим, олицетворяет для меня милые
моему сердцу качества: прочность и постоянство, преемственность поколений,
когда старшее передает младшему лучшее, что у него есть, и почему мне
показалось вдруг, что на мне лежит ответственность за его смерть, уродливую,
жестокую, символизирующую ненависть, которую насильственно разъединенные
люди одной и той же расы стали питать друг к другу? Почему я решил, что
обязан вскрыть и промыть гнойник, в который превратилась память о нем, а не
давать ему нарывать в глубине?
Я вышел из сада и только, миновав фабричные строения, подошел к воротам, как
возле небольшой сторожки встретил Жюли, держащую в руках охапку огородной
зелени. Я поздоровался с ней, и меня вновь поразило ее открытое лицо,
проницательность дружелюбных карих глаз, крепость ее и сила, вся ее стать. Я
знал, что доверяю Жюли не потому, что я сентиментален, а потому, что
подчиняюсь глубокому подсознательному чувству, потому, что она вызывает во
мне душевный отклик, так же, как Бела из Виллара.
— Ранняя пташка, господин граф, — окликнула она меня. — А уж
в субботние утра мы вообще вас не видим. Как вы себя чувствуете? И как
чувствует себя молодая графиня? Вчера ей нездоровилось, я слышала.
В такой небольшой округе вести не лежат на месте, подумал я. Но тут
вспомнил, что Жюли подвезла Мари-Ноэль из Виллара и, конечно же,
перемолвилась словечком со слугами в замке.
— Ей нельзя волноваться, — сказал я. — Вчера, когда я
вернулся, она чувствовала себя лучше. Я должен извиниться перед вами, Жюли.
Девочка причинила вам много хлопот. Я не мог взять в толк, где она и что
собирается делать. Они все напутали там, в банке.
Жюли рассмеялась, отмахиваясь от меня:
— Не вам передо мной извиняться, месье Жан, а мне благодарить вас. Мы с
внуком возвращались со станции и вдруг видим: она мчится от городских ворот,
быстрая, как ртуть. Естественно, я велела Гюставу остановить грузовик. Я не
понимала, почему девочка одна, и тут она рассказала мне, что папа в банке, а
сама она больше всего на свете хочет поехать домой вместе с нами. Мы были
так рады ей! Настоящий солнечный лучик в нашем темном грузовике. Она не
умолкала от Виллара до Сен-Жиля.
Я проводил Жюли до лоскутка земли рядом со сторожкой, где на нескольких
квадратных метрах в изобилии росли овощи и цветы, посмотрел, как она кормит
кроликов в клетке, не переставая что-то им говорить. Я подумал о графине,
скармливающей сахар своим собачонкам. Неожиданно мне подумалось, что обе
женщины от природы сильны, мужественны, полны любви и по сути своей
одинаковы, но одна из них сбилась со своего пути, запуталась, стала в
некотором смысле душевной калекой и все из-за того, что какая-то частица ее
сердца так и не расцвела.
— Жюли, — сказал я, зная, что мой вопрос удивит ее, особенно
сейчас, и даже если нет, Жан де Ге никогда бы его не задал, так как ответ
был ему известен, — Жюли, как здесь, в Сен-Жиле, было во время
оккупации?
Как ни странно, она не удивилась. Возможно, де Ге все же мог его задать,
возможно, он, как и я, чувствовал, что эта крестьянка, так близко стоящая к
сущности вещей, может добавить такой штрих к картине, о котором не услышишь
ни от кого, кроме нее.
— Вы сами понимаете, господин Жан, — сказала Жюли, немного
помолчав, — что для человека вроде вас, который уехал отсюда и
участвовал в движении Сопротивления, у войны есть свои законы, и ведется она
по правилам. Что-то вроде игры, где ты или выиграешь, или проиграешь. Но для
тех, кто остался здесь, это было совсем не так. Казалось, будто ты сидишь в
тюрьме без решеток и замков, и никто не знает, кто тут преступник, кто
тюремщик, кто лжет, кто кого предал. Люди потеряли веру друг в друга. Если
то, что ты считал сильным, оказывается слабым, тебе делается стыдно, ты
спрашиваешь себя: кто виноват? Ты спрашиваешь, кто проявил слабость, ты сам
или другой, но никто не знает ответа, и никто не хочет брать на себя вину.
— Но вы, Жюли, — настаивал я, — что вы делали тут? О чем
думали?
— Я? — переспросила она. — А что я могла делать? Только жить
дальше так, как я всегда жила, выращивать овощи, кормить кур, ухаживать за
моим бедным мужем, который был тогда еще жив, и говорить себе:
Так
случалось и раньше, будет и потом. Надо перетерпеть
.
Она отвернулась от клетки, вытерла о передник широкие сильные руки.
— Вы видели, как кролики на воле умирают от миксоматоза? —
спросила она. — Недурно, да? До чего мы дошли: чтобы животное было
свободным, его надо держать в клетке. Я не очень высокого мнения о
человеческом роде, господин граф. Совсем не плохо, что время от времени на
свете бывают войны.
Людям полезно узнать на собственной шкуре, что такое боль и страдание.
Когда-нибудь они истребят друг друга, как истребили кроликов. Тем лучше.
Когда не останется ничего, кроме земли и лесов, в мире вновь наступят покой
и тишина.
Жюли улыбнулась мне и добавила:
— Зайдите-ка в сторожку, месье Жан, я вам что-то покажу.
Я последовал за ней в небольшое строеньице — не больше голубятни на лужайке
перед замком. Здесь были печурка с выведенной сквозь крышу трубой,
деревянный столик, стул и посудный шкаф до самого потолка. Перед печкой,
распушив перья, сидела курица. Жюли прогнала ее, пнув ногой, и та выбежала с
кудахтаньем наружу.
— Если она думает, что может снести яйцо здесь, она ошибается, —
сказала Жюли. — Она хитрющая, эта курица, и, раз она старая, норовит
взять надо мной верх. Подождите, я сейчас найду вам этот снимок.
Из скрытого фартуком кармана юбки она вынула ключи и отперла шкаф. Он был
полон бумаг, книг и посуды. Все было аккуратно разложено по полкам, ничто не
запихивалось сюда кое-как.
— Подождите, — сказала Жюли, — он где-то здесь.
Она порылась среди бумаг и, наконец, вытащила тетрадь; открыла ее
посередине, вынула конверт, а из конверта — моментальный снимок.
— Вот он, — сказала Жюли. — Вы спрашивали меня насчет
оккупации.
Из-за этого мальчика меня обвинили в предательстве, в том, что я сотрудничаю
с врагом.
Со снимка на меня глядел молоденький солдатик в немецкой форме. В нем не
было ничего особенного. Он не позировал, не улыбался, просто был очень
молод.
— Что он сделал? — спросил я.
— Сделал? — усмехнулась Жюли. — Он ничего не сделал. Просто
прожил здесь несколько месяцев, как и остальные солдаты. Однажды у него
случилась беда. Ожидался смотр, а он по неосторожности выпачкал форму
краской. Он постучался ко мне и спросил знаками, не могу ли я отстирать
пятно, не то ему грозит наказание. Месье Жан, я подумала о своих сыновьях:
Андре — в плену, Альбер — уже убитый. Он был их ровесник — я в матери ему
годилась, и так далеко от дома, и вот теперь он стоял перед моей дверью и
просил меня выстирать ему куртку. Конечно же, я выстирала ее. А потом он
пришел и сказал мне
спасибо
и подарил этот снимок. Мне было все равно, кто
он — немец, японец или упал с луны. Не сомневаюсь, что он погиб, как многие
другие, — всех их ждала смерть, наших тоже. Но за то, что я выстирала
ему куртку, мэр Сен-Жиля — и не он один — перестал со мной разговаривать, не
говорил года два, а то и больше. Так что вы видите теперь, когда война
приходит в вашу деревню, к вашему порогу, она перестает быть общим
бедствием, перестает быть безликой. Она становится предлогом, чтобы излить
на вас ненависть. Вот почему я не такая уж патриотка, месье Жан, и мне не
так уж приятно говорить об оккупации в Сен-Жиле.
Я вернул Жюли снимок, и она присоединила его к остальным письмам, бумагам и
книгам, лежавшим в шкафу. Затем обратила ко мне морщинистое обветренное
лицо. Оно было спокойным, бесстрастным.
— Да, — сказала она, — со временем все забывается. Такова
жизнь. Но если бы я показала вам этот снимок несколько лет назад, господин
граф, меня бы не было здесь сегодня, не так ли? Веревка на шею старой Жюли и
— ближайшее дерево в нашем лесу.
Я ничего не сказал ей. Что я мог сказать? Война почти не коснулась моей
страны. Ненависть, жестокость, страх — все это было мне неизвестно. Я
испытал лишь свое личное фиаско, страдал от пустоты и бесполезности своей
личной жизни. Я мог понять Жана де Ге, который убежал от ответственности,
предоставил мне взвалить ее на свои плечи, но что такое Жан де Ге, офицер
армии Сопротивления, было для меня непостижимо. Полагал ли он в те дни, что
если ему суждено выжить, ему придется утолять алчность всех, кто его
окружает? Какие внутренние противоречия, какая душевная борьба привели
веселого, смеющегося юношу из семейного альбома к цинизму и безразличию? Я
внезапно почувствовал пылкое и нелепое желание сказать Жюли от имени Жана де
Ге, за которого она меня принимала, как мне жаль, что ей пришлось за это
время столько испытать: бедность, страдания, обиды, утраты, как я сочувствую
всем горестям, которые выпали ей на долю. Но я знал, что, скажи я что-нибудь
в этом роде, это обеспокоит и смутит ее, поэтому я только положил руку ей на
плечо и легонько похлопал. Затем мы вместе вышли из сторожки и подошли к
машине; Жюли открыла мне дверцу и, скрестив на груди руки, стояла, улыбаясь,
пока я не уехал.
Когда, помахав ей рукой, я тронулся с места, я подумал, что жизнь была бы
прекрасна и радостна, если бы я мог прожить ее в обществе Жюли с verrerie.
Белы из Виллара, ну и, пожалуй, Гастона в придачу. Но когда я представил их
вместе, в одном доме, увидел мысленно, как они хлопочут вокруг меня, я
понял, что каждый из них слишком незаурядная и независимая личность, чтобы
легко сойтись с другим, каждый станет отстаивать свои права, и не пройдет и
суток, как их нелады разорвут в клочья мирную картину, которую набросало мое
сентиментальное воображение. А это значит, думал я, ведя машину обратно в
замок по лесной дороге, что отношения между двумя людьми ничего не стоят,
ведь те, к кому манит нас, обычно не любят друг друга, звенья распадаются,
призыв не услышан. Мое сострадание к Франсуазе, одиноко лежащей в постели в
замке, не поможет матери, не менее одинокой, отрезанной от всего мира, с
грустью размышляющей о прошлом в своей комнате под крышей башни. А то, что я
с первого взгляда оценил Мари-Ноэль, ее юную прелесть, изящество и красоту,
не сделает счастливее исполненную горечи ожесточенную тень — ее тетку,
Бланш. Почему Бела из Виллара бескорыстно отдает себя в дар, а Рене из Сен-
Жиля, как спрут, опутывает своего возлюбленного щупальцами? Когда было
посеяно губительное семя разрушения?
Этим утром я узнал три вещи. Первое: что мой телефонный звонок в Париж к
Корвале не поможет фабрике, а приведет ее к краху; второе: что последний,
любимый всеми управляющий был зверски убит на пороге собственного дома и его
тело было брошено в колодец; и третье: что обитатели Сен-Жиля, как и все
прочие люди на свете, воспользовались случаем выместить свое поражение на
бывших друзьях.
Немного не доехав до деревни, я остановил машину и нащупал в кармане
контракт и бумажник Жана де Ге. В бумажнике были его водительские права. Я
раскрыл их. Подпись его, как я и ожидал, была типичная для всех французов —
во время занятий в архивах и поездок по стране я видел сотни таких подписей
на различных документах. После того как я несколько раз скопировал ее, я был
уверен в успехе. Я вынул контракт и расписался с росчерком внизу страницы;
сам Жан де Ге призадумался бы, прежде чем обвинить меня в подлоге. Затем я
спустился в деревню, отправил по почте контракт и через ворота подъехал к
замку.
Парадная дверь была распахнута, в холле царила суматоха. Гастон в рубашке с
засученными рукавами тащил с помощью мужчины в комбинезоне, еще одного
человека, которого я раньше не видел, Жермены и дюжей дочери прачки
тяжеленный буфет к дверям в столовую. Что все это значит? Как мне узнать, не
возбудив подозрений, чем вызван весь этот переполох?
Как только Гастон меня увидел, он проговорил, еле переводя дух:
— Месье Поль искал вас все утро, господин граф. Он говорит, вы не дали
Роберу никаких указаний. Жермена, сходи-ка на кухню, посмотри, может быть,
Робер еще там. — Затем, вернувшись к своему делу, сказал, обращаясь к
незнакомому мне человеку, скорее всего — садовнику, судя по его виду:
— Ну-ка, Жозеф, приподними ножку с того бока. Взяли!
Жермена исчезла. Я в нерешительности остался стоять. Кто такой Робер и каких
он ждет от меня указаний?
Через несколько минут femme de chambre вернулась в сопровождении низенького,
кряжистого мужчины в бриджах и крагах; волосы у него были с проседью, на
щеке — шрам.
— Вот Робер, господин граф, — сказала она.
— Доброе утро, Робер, — протянул я ему руку. Он пожал ее,
улыбаясь.
— Так что вы хотите от меня услышать?
Он удивленно взглянул на меня, затем неуверенно рассмеялся, словно я пошутил
на его счет и он не знает, как ему принять эту шутку.
— Я насчет завтрашнего дня, господин граф. Я думал, вы пошлете за мной
уже вчера, чтобы обсудить все приготовления, но Гастон сказал, что вас не
было с самого утра, а приходить вечером я не хотел, чтобы не беспокоить
мадам Жан, раз она плохо себя чувствует.
Я тупо глядел на него. Мы остались одни — Жермена и все остальные, перетащив
шкаф в столовую, ушли на кухню.
— Насчет завтрашнего дня, — повторил я. — О да, похоже,
завтра здесь будет много народу. Вас, быть может, интересует завтрашнее
меню?
Лицо его передернулось, словно шутка зашла слишком далеко.
— Право, господин граф, вы сами прекрасно знаете, что ко мне это не
имеет никакого отношения. Меня интересует завтрашняя программа. Месье Поль
говорит, что с ним вы ее не обсуждали.
Передо мной внезапно возникли дикие картины: мы прыгаем наперегонки в
мешках, сдираем кору с ивовых прутьев, ловим зубами яблоки, плавающие в
воде, или что там еще полагается по обычаю делать во второе воскресенье
октября, — какая-то увеселительная церемония, в которой я, владелец
замка и поместья, должен буду играть главную роль. Я с радостью отказался бы
от нее в пользу Поля.
— Вам не кажется, — осторожно спросил я, — что мы могли бы
разок оставить все на усмотрение месье Поля?
Робер уставился на меня во все глаза.
— Что вы, господин граф! — воскликнул он. — Вы ни разу в
жизни так не поступали. За все те годы, что я живу в Сен-Жиле, вы ни разу
даже не заговаривали об этом. С тех пор, как ваш батюшка, старый господин
граф, умер, вы и только вы устраивали ежегодную grande chasse.
Теперь уже я, должно быть, выглядел так, будто он отпустил не совсем
уместную шутку. Grande chasse! Ну не идиот ли я?! За последние два дня при
мне тысячу раз упоминали о ней, а я так ни о чем не догадался. Завтра, в
воскресенье, в замок со всей округи соберутся соседи на большую осеннюю
охоту, которую каждый год устраивал в своих угодьях здешний сеньор, граф Жан
де Ге.
Робер тревожно смотрел на меня.
— Может быть, вам нездоровится, господин граф? — спросил он.
— Послушайте, Робер, — сказал я, — после того как я вернулся
из Парижа, у меня голова была занята совсем другими вещами, и, честно
говоря, я еще не успел подготовить завтрашнюю программу. Поговорим о ней
попозже.
Он был сбит с толку, расстроен.
— Как прикажете, господин граф, — ответил он, — но время не
ждет, а дел хоть отбавляй. Могу я прийти к вам в два часа?
— В два так в два, — сказал я и, чтобы избавиться от него, прошел
через холл, сделав вид, будто хочу позвонить, и подождал, пока за ним не
захлопнется дверь на черную лестницу. Затем вышел из холла на террасу, а
оттуда спустился к кедру, давшему мне убежище в первую ночь. Два часа дня
или полночь — мне было безразлично, все равно ни плана, ни программы
завтрашней охоты у меня не будет. Чтение лекций по французской истории не
подготовило меня к этому. Я не умел стрелять.
Глава 15
Помню, что с деревенской колокольни раздался благовест, призывающий на
полуденную мессу, а затем послышались голоса садовника и, кажется, Робера;
выйдя из боковой двери замка, они направились к службам. Низкие ветви кедра
хорошо укрывали меня, и я остался незамеченным. Когда они отдалились, я
миновал ворота в стене, поспешно пересек крепостной ров, прошел по дорожке
под каштанами и двинулся по одной из длинных аллей к лесу. Не все ли равно,
куда идти, лишь бы меня не достиг их зов; я знал одно: мне надо было так или
иначе решить, как действовать дальше. Прежде всего мне пришло в голову
притвориться больным — внезапное головокружение или таинственные боли в
руках и ногах, — но в этом случае немедленно прибегнут к помощи доктора
Лебрена, и он сразу же поймет, что я совершенно здоров. Простуда, легкое
недомогание тут не годятся. Владелец Сен-Жиля не ляжет в постель в день
большой охоты оттого лишь, что у него разболелся живот. К тому же я думал с
ужасом не только о завтрашнем дне, но и о сегодняшней встрече с Робером,
когда в два часа дня он придет ко мне за указаниями.
Может быть, использовать в качестве предлога Франсуазу? Но уж очень это
выпадает из образа. Болезнь жены, как бы серьезна она ни была, не имела для
Жана де Ге никакого значения. Конечно, я мог сесть в машину и исчезнуть,
покинуть маскарад. Ничто не мешало мне так поступить в любой час дня или
ночи. Возможно, сейчас самый подходящий момент. Я уцелел до сих пор лишь
потому, что никто и ничто не посылало мне настоящего вызова. Отношения в
семье, интимная связь за пределами дома, хитрости языка, подводные камни
непривычного для меня порядка, запутанные дела и финансы — все это я одолел.
Я погрузился в неизвестный мне мир, как беспечный путник, вступивший в
болото, где каждый шаг засасывает его глубже, а отчаянные попытки выбраться
делают ждущую его участь еще более неотвратимой. Но мне больше повезло: если
я почувствую, что болото крепко держит меня и тянет в глубины, мне
достаточно, чтобы обрести свободу, сделать шаг назад и вернуть себе свое
я
, от которого я отказался в Ле-Мане.
Я переходил из аллеи в аллею, то попадая в тенистую чащу, то вдруг выходя на
солнце. Все аллеи сходились в одной точке, у статуи Артемиды в центре парка,
окружая ее сегментами света. Я не видел выхода из нелепой ситуации, в
которой оказался, не знал, как решить вставшую передо мной дилемму.
Оставалось одно: признать свое поражение.
Я медленно подошел к статуе и, остановившись, посмотрел на замок. Небо
нахмурилось, вчерашняя сияющая голубизна пропала, блеклое солнце было
затянуто бледной осенней пеленой. Сам опоясанный рвом замок казался серым и
холодным, и хотя высокие окна гостиной были распахнуты настежь, они не
манили к себе, оттуда глядел мрак.
Возле голубятни щипали траву коровы, а в нескольких шагах от них догорал
костер — в столбе сизого дыма то и дело мелькал язык пламени, и дуновение
ветра доносило до меня горький и грустный запах обугленного мокрого дерева и
сырых листьев.
Чем дальше, тем больше я становился сам себе противен. Чувство собственного
могущества, сознание своих сил и возможностей исчезли, мое сходство с Жаном
де Ге было лишь внешним, нелепой клоунской маской, гримом из красок и пудры,
который уже начал таять и отваливаться кусками. Увы, я не изменился, я такое
же ничтожество, каким был всегда. Я никогда не умел обращаться с оружием, не
знал, как попасть в цель, и вот теперь это привело меня к крушению. Любой
человек с элементарной выучкой добился бы успеха и ввел всех в заблуждение,
стреляя куда глаза глядят. Я не мог и этого, единственное, что я отличал,
это ствол от приклада, все остальное было загадкой.
Я подумал о том, как смеялся бы Жан де Ге, как смеялся бы любой, кому вдруг
рассказали бы, в какой я попал переплет. Унижение не так легко перенести,
особенно если совсем недавно ты был вполне собой доволен. Когда вчера
вечером я ехал в Сен-Жиль из Виллара и мне рисовалось, как Бела кормит на
балконе птиц, я был достаточно в себе уверен; и даже сегодня утром, какой-
нибудь час назад, возвращаясь с фабрики с контрактом в кармане, я не
сомневался в себе. Сейчас из меня вышел весь воздух, мыльный пузырь
тщеславия лопнул, развеялся, как дым.
И, словно в насмешку, знаменуя мое падение, часы Жана де Ге, надетые на
левое запястье, упали на землю, и стекло разбилось. Я наклонился и поднял
их. Лопнул ремешок, давно надо было заметить, что он износился.
Раздосадованный этой новой неудачей, я медленно шел по аллее с часами в
руках и тут увидел, что обнаженные стрелки стоят на половине первого. Еще
немного, и наступит время послеполуденной трапезы — ленча, время сидеть в
столовой во главе стола, смотреть на своих домашних, давать указания насчет
завтрашней охоты. Я подошел к голубятне, под защиту ее круглых стен,
закрывающих меня от окон замка. Здесь, должно быть, играла утром Мари-Ноэль:
на качелях лежал забытый ею джемпер. Постоял у костра, шевеля угли носком
ботинка, пока не повалил горький, едкий дым и мне не стало щипать глаза. И
внезапно это напомнило мне колодец перед домом управляющего на стекольной
фабрике. Здесь тоже все было в запустении, заросло крапивой, и качели Мари-
Ноэль казались такими же старыми и заброшенными, как тот колодец.
Веревка снова порвалась и свисала вниз, бесполезная, как конец лопнувшей
цепи, и когда я глядел на нее, перед моим мысленным взором возникла
колодезная цепь, обмотанная вокруг обвисшего тела мужчины, скручивающая его,
и само это тело, летящее в глубокую черную дыру колодца, в воду, на дно. Я
видел группу мужчин, которые, держась за ручку ворота, смотрят вниз, а
затем, в смертельном страхе, хватают горсть за горстью осколки из груд
отходов позади фабричных строений и кидают их в темную воду, где плавает
мертвое тело, чтобы утопить его, погрузить его вглубь, пока, наконец, не
засыпают его стеклом, и там ничего больше не видно, кроме отражения клочка
ночного неба.
Порыв ветра снова донес до меня запах дыма, и внезапно, так же неожиданно,
как перед моими глазами возник мертвец, я понял, что мне надо делать. Я
подождал и, когда дым рассеялся, швырнул зажатые в пальцах часы в огонь. Они
упали на груду красных углей. Тогда я наклонился и сунул руку в угли,
стараясь вытащить часы. Я громко вскрикнул от жгучей боли и боком упал на
траву, зажав другой рукой обожженное место, хватая траву, листья, все, что
угодно, лишь бы прикрыть ожог. Часы, забытые, валялись рядом.
Я пролежал несколько минут, пережидая, пока пройдут дурнота и позывы рвоты,
которые не мог подавить, а затем, подгоняемый острой болью, поднялся на ноги
и побежал к замку. Мной владело одно желание — заглушить боль, спрятаться от
света, от воздуха в мрак распахнутых окон. Я помню, как, спотыкаясь,
перешагнул в гостиную через порог высокого окна, увидел напуганное лицо
Рене, услышал, как она вскрикнула, и упал на диван, — темнота, к
которой я стремился, обволокла меня со всех сторон, хотя боль не стихла. Я
слышал, как Рене зовет Поля, а Поль — Гастона, меня окружали встревоженные
лица, раздавались встревоженные голоса. Они пытались высвободить мою руку,
прикрытую пальто, но я по-прежнему прижимал ее к себе.
Я мог только качаться взад-вперед и трясти головой, не в силах сказать им,
чтобы они ушли и оставили меня одного, потому что для меня существовало
сейчас лишь одно — боль.
— Надо найти мадемуазель Бланш, — сказал Гастон, и Рене тут же
выбежала из гостиной; я слышал, как Поль крикнул, что пойдет звонить
доктору, и в моем помраченном сознании забрезжила мысль: как хорошо было бы
впасть в беспамятство, тогда исчезла бы и боль.
— Вы ранили себя, господин граф? — спросил стоявший возле меня на
коленях Гастон.
— Нет, обжегся, кретин, — сказал я, отвернувшись, и подумал, что,
имей я возможность ругаться и сквернословить по-английски, мне стало бы
легче.
Вернулись остальные и снова столпились возле меня, тупо повторяя одни и те
же фразы:
Он обжегся... рука... он обжег руку... но где?.. но как?..
.
Потом все лица, что всматривались в меня, ото
...Закладка в соц.сетях
