Жанр: Любовные романы
Козел отпущения
...изошел
нервный срыв.
— Вы и это рассказали мадам Жан, чтобы ее успокоить?
— Да, господин граф, потому что я ей сочувствовала. Я знала, что мадам
Жан часто бывало здесь одиноко.
Я спросил себя: сколько вреда принесла в замке Шарлотта сейчас и в прошлом?
— Вы знали, что мадам Жан собирается встать?
Снова мгновенное колебание.
— Она не говорила ничего определенного, — ответила
Шарлотта. — Сказала только, что ей неприятно оставаться одной и не
знать, что происходит. Спросила меня, проснулась ли уже наверху госпожа
графиня. Я ответила: еще нет, она просыпается поздно. Мадам Жан сказала,
возможно, у госпожи графини будут какие-нибудь предположения насчет девочки.
Потом я взяла ее поднос и пошла вниз: мне надо было стирать и гладить. Это
был последний раз, что я видела мадам Жан.
Говоря это, она медленно покачала головой, вздохнула и стиснула руки, но все
это выглядело искусственно, не то что ручьи слез на щеках Жермены.
— В котором часу проснулась госпожа графиня? — спросил я.
Шарлотта задумалась.
— Не могу сказать точно, господин граф. Наверно, около десяти. Она
вызвала меня, но завтракать отказалась. Я рассказала ей про девочку. Она
пожала плечами: это ее не интересовало. Она села в кресло, я застелила ее
постель и, раз была ей не нужна, снова спустилась вниз. Я все еще была
внизу, в комнате для шитья, гладила там, когда все произошло. Мы обе, жена
Гастона и я, услышали, как закричала Берта, та, что доит коров, и выбежали
из дома... Но это все вы уже знаете, господинн граф.
Она опустила глаза, понизила голос, склонила низко голову. Я коротко сказал
ей, что она может идти, но, когда она выходила из комнаты, добавил:
— Когда вы сообщили госпоже графине о несчастном случае, что она
сказала?
Шарлотта приостановилась, держась за ручку двери, и посмотрела на меня.
— Она пришла в ужас, господин граф, была совершенно потрясена. Вот
почему я тут же послала за господином кюре. Я не могла ничего дать ей; это
было бы неразумно. Вы меня понимаете?
— Я вас понимаю.
Когда Шарлотта ушла, я поднялся в гардеробную и прошел через ванную комнату
в спальню. Кто-то закрыл здесь ставни — так же, как во всем доме, окно —
тоже. Постель осталась неубранной, простыни и одеяло были откинуты к изножью
кровати. Низ окна достигал мне до бедра. Можно было сесть на подоконник,
высунуться наружу и наклониться... слишком низко. Это было возможно, но
маловероятно. Однако это случилось...
Я снова закрыл ставни и створки окна. Посмотрел вокруг — спальня не давала
никакого ключа к разгадке того, что здесь произошло, ни намека на
трагедию, — затем вышел и закрыл за собой дверь. Прошел коридором к
лестнице, поднялся наверх и по другому коридору подошел к башенной комнате в
самом дальнем его конце.
Глава 21
Я не постучал. Открыл дверь и вошел. Ставни были закрыты, как и везде в
замке, окно тоже, портьеры плотно задернуты. Нигде ни щелочки, точно была
зима. На столике у кровати горела лампа, на столе у печки — другая; то, что
стоял ясный осенний день, было только четыре часа пополудни и снаружи ярко
сияло солнце, ничего не меняло в этой комнате, всегда темной, всегда
загороженной от дневного света.
Собачонок куда-то убрали, и единственным звуком было тихое бормотание кюре и
эхо его молитвы, доносящееся с кресла напротив. У обоих были в руках четки;
кюре, склонив голову, стоял на коленях, маман сидела, сгорбившись, в кресле
— плечи нависли, подбородок упирается в грудь. Когда я вошел, никто не
шевельнулся, но я видел, что рука графини, державшая четки, на миг стиснула
их крепче, и
аминь
после
Отче наш
и
Богородице Дево радуйся
было
произнесено громче, с большим рвением, словно читавший молитвы почувствовал,
что ему внимают не только на небесах.
Я не опустился на колени — я слушал и ждал. Бормотание кюре продолжалось,
монотонное, умиротворяющее, заглушающее мысли, и мне показалось, что именно
такова его цель, не важно, за кого он молится — за мертвых или живых. Душа
Франсуазы, лежавшей в больничной палате, не хотела, чтобы ей напоминали о
мире, из которого она ушла; сознание матери, эхом повторяющей слова молитвы,
не следовало пробуждать от сна неожиданным вопросом. Голос кюре, ровный и
однозвучный, как жужжание пчелы в чашечке цветка, действовал усыпляюще, и
постепенно мое сознание и натянутые нервы словно онемели в атмосфере этой
лишенной жизни комнаты.
Когда была сказана последняя молитва Отцу, и Сыну, и Святому Духу и
прозвучало последнее
аминь
, наступила пауза и все земное вернуло себе свои
права, говорящий обрел более материальную форму, превратился в кюре с его
ласковым лицом старого младенца и кивающей головой. Поднявшись со скамеечки,
он тут же подошел ко мне и взял меня за руку.
— Сын мой, — сказал он, — мы усердно молились за вас, ваша
мать и я, мы просили, чтобы в этот ужасный, этот скорбный час вам было
ниспослано мужество и дарована поддержка.
Я поблагодарил его, и он продолжал стоять, не отпуская моей руки и
поглаживая ее, и хотя он тревожился за меня, лицо его оставалось
безмятежным. Я завидовал его устремленности к единой цели, его вере в то,
что все мы — сбившиеся с пути дети, заблудшие овцы, которых Пастырь Добрый
примет в Свои объятия или в Свою овчарню и наставит на путь истинный
независимо от наших грехов и упущений.
— Вы бы хотели, — сказал кюре, переходя сразу к тому, что, как он
чувствовал, волновало меня больше всего, — вы бы хотели, чтобы я
сообщил девочке о нашей утрате?
Я ответил: нет, я попросил Жюли все ей сказать, но скоро вернутся Поль и
Бланш, может быть, он возьмет на себя труд обсудить с ними разные вещи,
связанные с похоронами.
— Вы же знаете, — сказал кюре, — что и сегодня, и завтра, и
всегда я в вашем распоряжении и готов сделать все, что в моих силах, для
вас, для госпожи графини, девочки и всех живущих в замке.
Кюре благословил нас обоих, взял свои книги и вышел. Мы с графиней остались
одни. Я молчал. Она тоже. Я на нее не глядел. Внезапно, поддавшись порыву, я
подошел к окну и раздвинул тяжелые портьеры. Широко распахнул створки,
откинул ставни, и внутрь ворвались свет и воздух. Я погасил обе лампы. В
комнате стало светло. Затем встал возле кресла графини, на которое падало
предвечернее солнце; оно показывало все, что было раньше скрыто: серую
бледность испитого лица, глаза с набрякшими веками, тяжелый подбородок и —
когда она подняла руку, чтобы прикрыться, и рукав ее черного шерстяного
платья соскользнул к локтю, — следы от уколов на предплечье.
— Что ты делаешь? Хочешь, чтобы я ослепла? — спросила она и
наклонилась вперед, пытаясь уйти от света. Четки упали на пол, молитвенник
тоже, я поднял их и протянул ей, затем стал между ней и солнцем.
— Что произошло? — спросил я.
— Произошло?
Она повторила мой вопрос, подняв голову и пристально глядя на меня, но я
оставался в тени, и мои глаза были ей не видны.
— Откуда я знаю, что произошло, я — узница в этой башне, бесполезная,
никому не нужная... мне даже на звонок не отвечают. Я думала, ты пришел,
чтобы рассказать, что произошло, а не спрашивать это у меня. — Графиня
помолчала немного, потом добавила:
— Закрой ставни и задерни портьеры. Ты же знаешь, я не переношу яркий
свет.
— Нет, — сказал я, — не закрою.
Ее лицо сморщилось, она пожала плечами.
— Как хочешь. Ты выбрал странное время, чтобы их открыть, вот и все. Я
приказала Гастону закрыть все окна и ставни в замке. Я полагаю, он сделал
то, что я ему велела.
Графиня откинулась на спинку кресла, затем, взяв четки, заложила их между
страницами молитвенника, словно желая отметить место, и снова кинула
молитвенник на столик. Поправила подушки за спиной, придвинула под ноги
скамеечку.
— Раз кюре ушел, — сказала она, — велю Шарлотте привести
обратно собак. Когда он здесь, они нам мешают. Почему ты стоишь? Почему не
пододвинешь стул и не сядешь?
Я не сел. Я стал на колени возле кресла, положил ладонь на подлокотник.
Графиня следила за мной, ее лицо — маска.
— Что вы ей сказали? — спросил я.
— Кому? Шарлотте?
— Франсуазе, — ответил я.
Никакого отклика, разве что она стала еще неподвижней. Левая рука перестала
теребить бахрому шали.
— Когда? — спросила графиня. — Я ни разу не видела ее после
того, как она заболела и слегла в постель. Я не видела ее уже несколько
дней.
— Вы лжете, — сказал я. — Вы видели ее сегодня утром.
Этого ответа маман не ожидала. Я заметил, как она напряглась.
— У кого в доме длинный язык? — требовательно спросила она. —
Кто это говорит?
— Я.
Я нарочно не повышал голос. В моем тоне не было обвинения, в словах — тоже.
— Она пришла в чувство? — Вопрос был короткий, резкий. — Она
сказала тебе что-нибудь в больнице перед смертью?
— Нет, — ответил я. — Она ничего не сказала ни мне, ни кому-
нибудь другому.
— Тогда какое значение имеет, была ли она здесь утром? Почему ты хочешь
это узнать? Даже если так, чем это может теперь тебе помочь?
— Я хочу знать, как и почему она умерла, — ответил я.
Графиня махнула рукой.
— Что толку? Никто из нас этого не узнает. У нее закружилась голова, и
она упала. Берта видела это, когда гнала коров в парк. Так мне сказала
Шарлотта. Разве тебе не рассказали то же самое?
— Да, — ответил я, — рассказали. И Бланш, и, вероятно, Рене и
Полю.
И всем в больнице. Но я этому не верю, вот в чем дело.
— А чему ты веришь?
Я пристально глядел ей в лицо, но на нем ничего нельзя было прочитать.
— Я уверен, что она убила себя. И вы тоже это знаете.
Я ожидал отрицания, вспышки гнева, даже обвинений, а возможно, капитуляции и
мольбы о пощаде. Но вместо этого, как ни невероятно, графиня пожала плечами
и, улыбнувшись, сказала:
— Убила себя? А если и так...
Этот ответ, холодный, небрежный, бессердечный, показывал, насколько мало ее
тронула внезапная смерть Франсуазы, и подтверждал то, чего я больше всего
опасался. Я с самого начала чувствовал, что графиня не питает симпатии к
Франсуазе, но, помимо этого, было еще что-то, непроизносимое вслух: желание
свекрови, чтобы ее невестка умерла. Какова бы ни была причина —
собственнический инстинкт, злоба, алчность, — графиня хотела убрать
Франсуазу с дороги, а в глубине сердца верила, что ее сын тоже этого хочет.
Болезнь во время беременности могла привести к желанному концу, сегодняшняя
катастрофа ускорила его. В графине не вызывало жалости то, что несчастная,
не видящая ни от кого внимания Франсуаза, потеряв волю к жизни, возможно,
сдалась под влиянием момента. Ее смерть или рождение наследника — и то, и
другое — означало избавление от бедности, и теперь мать Жана была спокойна,
что финансовые вопросы семьи наконец решены.
— Что бы ни случилось, — сказала она, — тебя никто ни в чем
не обвинит. Тебя не было здесь. Поэтому забудь про все. Играй свою роль —
скорби. — Графиня наклонилась вперед в кресле и взяла в ладони мое
лицо. — Слишком поздно обзаводиться совестью, — сказала
она. — Я говорила тебе об этом прошлым вечером. А если ты думал, будто
Франсуаза переживет роды, что заставило тебя делать ставку на ее смерть?
— Что вы имеете в виду? — спросил я.
— В тот день, когда ты вернулся из Парижа, ты позвонил Корвале, —
сказала она. — Мне доложила об этом Шарлотта — она слушала разговор по
второму аппарату в комнате Бланш, как всегда, когда внизу говорят что-нибудь
интересное, — и когда я узнала о твоем согласии на их требования —
чистейшая глупость с твоей стороны, — я сразу поняла, что это авантюра.
Ты рассчитывал на то, что у тебя появятся большие деньги. Иначе ты стал бы
банкротом. Нечего удивляться, что на следующий день у тебя появились
колебания и ты отправился в Виллар, в банк, и спустился в подвалы, чтобы
освежить в памяти брачный контракт. Излишнее беспокойство, в библиотеке есть
дубликаты всех документов, надо было только поискать. Но съездить в Виллар
куда приятней, верно? У тебя там женщина. Ты сам мне сказал, когда вернулся.
Ход событий был очевиден, я ничего не мог отрицать. Мотивы моих действий,
искаженные ею, неверно истолкованные, были сейчас не важны.
— Франсуаза знала о контракте, — сказал я. — Я не утаивал его
от нее. Я говорил ей правду.
— Правду?
Глядящие на меня глаза были жесткие, циничные. Боль и мука прошлой ночи
исчезли. Этой женщине было неведомо страдание. Она никогда не молила меня о
помощи.
— Все мы порой говорим правду, — сказала она, — если это
случайно выгодно нам. Франсуаза тоже сказала мне правду, когда пришла сюда
утром. О да, ты был прав. Я действительно видела ее. Возможно, я —
последняя, кто ее видел. Она пришла одетая, готовая идти искать Мари-Ноэль.
Что так расстроило девочку? — спросила она. — Почему она
убежала?
. —
Что ее расстроило? — ответила я. — Она боится,
что займут ее место, вот и все.
Кому по вкусу быть свергнутым с престола. Она хочет избавиться от
новорожденного, да и от вас тоже
. Тут все и началось. Она сказала, что
никогда не была здесь счастлива, всегда тосковала по дому, чувствовала себя
одинокой, лишней, и все — по моей вине, мол, я с самого начала была против
нее настроена.
Жан никогда не любил меня
, — сказала она. Я
согласилась.
Даже сейчас ему нужно одно — деньги
, — продолжала она.
Естественно
, — сказала я.
И он хочет, чтобы я умерла и он мог
жениться на ком-нибудь другом?
— спросила она наконец. Я сказала, что этого
я не знаю.
Жан волочится за всеми женщинами. Он даже здесь, в замке, строил
куры Рене, а в Вилларе у него есть любовница
, — сказала я. Франсуаза
сказала, что подозревала и то, и другое и твоя доброта к ней в последние дни
была только для отвода глаз.
Значит, избавиться от меня хочет не только
девочка, — сказала она, — но и Жан, и вы, и Рене, и та женщина в
Вилларе
. Я не ответила ей. Я сказала, чтобы она прекратила истерику и шла
вниз. Это все.
Больше мы не обменялись ни словом. Она просила правду и получила ее. Если у
Франсуазы не хватило мужества встретить ее лицом к лицу, это ее дело. Я тут
ни при чем. Какая разница, выкинулась она из окна или упала, так как у нее
закружилась голова? Доказать тут ничего нельзя. Важен результат. Ты получил
то, что хотел, ведь так?
— Нет! — вскричал я. — Нет...
Я толкнул маман обратно в кресло; выражение ее лица изменилось. Она казалась
напуганной, сбитой с толку, и внезапный переход от цинизма к страху,
вызванному гневным звуком моего голоса, — а в гневе-то я был на
себя, — заставил меня понять всю тщетность объяснения, всю бесплодность
потраченных впустую усилий что-либо ей объяснить. Что бы она ни сказала
Франсуазе, сколь правдивы или жестоки ни были ее слова, сказаны они были
ради сына. Я не мог ее обвинять.
Я встал, подошел к окну и стоял там, глядя на лес позади парка. О, Господи,
думал я, неужели нельзя найти решение, неужели нет выхода — не для меня,
самозванца, но для них — для матери, для Мари-Ноэль, для Бланш, для Поля и
Рене? Если Жан де Ге разжигал их ревность, зависть, раздоры и вражду,
оправданием ему могло служить прошлое. У меня нет такой отговорки. Я
следовал по его стопам потому, что боялся разоблачения, хотел потерять свое
я
.
Ночной дождь прочистил водосточные желоба. На языке горгульи поблескивала
лужица. Что-то еще сверкало в желобе стеклянным блеском. Это была пустая
ампула из-под морфия, брошенная туда Шарлоттой и до сих пор скрытая под
листьями. Глядя на нее, я спросил себя, что было бы, если бы прошлой ночью я
не пустил такую же ампулу в ход, а остался здесь, в спальне; чего бы я смог
достичь, какого понимания добиться, какую вселить надежду? Я бы не поехал в
Виллар, Мари-Ноэль не спустилась бы в колодец. Трагедия была бы
предотвращена, Франсуаза осталась бы жить.
Я отвернулся и посмотрел на женщину, сидящую в кресле, затем сказал:
— Вы должны мне помочь.
— Помочь тебе? Как? — спросила она. — Как я могу помочь тебе?
Я опустился на колени рядом с креслом и взял ее за руку. Какое бы зло ни
причинили здесь в прошлом, какие бы ни нанесли обиды, чужак исправить этого
не мог. Я мог построить заново лишь настоящее. Но не один.
— Вы только что сказали мне, будто я получил то, что хотел, —
начал я. — Вы имели в виду деньги, да? Для стекольной фабрики, для всех
нас, для Сен-Жиля?
— Что же еще? — спросила графиня. — Ты будешь богатый
человек, сможешь делать, что вздумаешь, будешь свободен. Только это и важно
для тебя.
Разве не так?
— Нет, не так, — сказал я. — Для меня важны вы. Я хочу, чтобы
вы снова были главой семьи, как прежде, а это невозможно, если вы не
покончите с морфием.
И пока я произносил эти слова, что-то стало распадаться на части, слой за
слоем рушилась стена, защищающая каждого из нас от нападения внешнего мира,
стена, сквозь которую не слышен никакой зов, не виден никакой сигнал; на какой-
то краткий миг самая ее сущность, замкнутая в себе, стала обнажаться,
сжимавшая мою руку рука говорила мне об одиночестве долгих лет, об
омертвевших чувствах, напоенном ядом уме, пустом сердце. И я ощутил, как все
это перешло через наши сомкнутые руки ко мне, стало моей неотъемлемой
частью, и бремя это оказалось невероятно тяжелым. А затем графиня выдернула
свою ладонь из моей, броня снова прикрыла ей грудь, черты лица стали жестче,
передо мной был человек, который избрал для себя определенный образ жизни —
ведь иного ему было не дано, а тот, кто стоит возле нее на коленях, кого она
считала своим сыном, пытается лишить ее единственного утешения,
единственного способа все забыть.
— Я стара и слаба, от меня мало пользы, — сказала графиня. —
Почему ты хочешь отнять у меня то, что дает мне забвение?
— Вы не стары и не слабы и можете принести много пользы, — сказал
я, — мне, если не себе. Вчера вы спустились вниз, на террасу, и
принимали гостей. Вы хотели быть рядом со мной, как раньше рядом с моим
отцом, вы хотели быть такой, как когда-то давным-давно. Но дело было не
только в желании вернуть прошлое или в гордости; это была попытка доказать
самой себе, что все в вашей власти, что вы не зависите от коробки с
ампулами, шприца, которые хранятся здесь, наверху, и от Шарлотты. Вы можете
взять над ними верх, ведь вчера вам это удалось. Вы и дальше пересиливали бы
себя, если бы не я.
Графиня подняла на меня глаза, недоверчивые, настороженные.
— Что ты имеешь в виду?
— О чем вы думали вчера утром, — спросил я, — после ухода
гостей?
— О тебе, — сказала графиня, — и о прошлом. Я вернулась в
прежние годы. Какое это имеет значение, о чем я думала? Это причинило мне
боль, вот и все. А когда я страдаю, мне нужен морфий.
— Я заставил вас страдать, — сказал я. — Я был причиной.
— Пусть так, — сказала графиня. — Все матери страдают из-за
своих сыновей. Страдание — часть нашей жизни. Мы не виним вас за это.
— Вашей, но не нашей. Сыновья не переносят боли. Я — трус, всегда им
был. Вот почему мне нужна ваша помощь, сейчас и в будущем, нужна куда
больше, чем была нужна в прошлом.
Я встал с колен и вышел в соседнюю комнату. Коробка с ампулами по-прежнему
лежала в шкафчике над умывальником, шприц тоже; я вынул их и, войдя в
спальню, показал графине.
— Я заберу их с собой, — сказал я. — Возможно, это опасно, я
не знаю. Вы сказали, что я рисковал, когда заключал новый контракт с Корвале
в расчете получить состояние. Сейчас я тоже многое ставлю на карту, хотя
рискую совсем другим.
Я видел, что пальцы ее вцепились в подлокотники, видел ужас и отчаяние, промелькнувшее в ее глазах.
— Я не могу этого сделать, Жан, — сказала она. — Ты не
понимаешь. Я не могу лишить себя этого вот так, вдруг. Я слишком стара,
слишком слаба.
Возможно, когда-нибудь, но не сейчас. Если ты хотел, чтобы я бросила, почему
не сказал мне раньше? Сейчас слишком поздно.
— Нет, не поздно. — Я положил коробку на стол. — Дайте мне
руки, — сказал я.
Графиня вложила ладони в мои, и я поднял ее из кресла. Стараясь удержаться
на ногах, она вцепилась в повязку, и я почувствовал, как разлилась боль от
пальцев от самого локтя. Графиня продолжала цепляться за меня, не осознавая,
что делает, и я понял — убери я руку, что-то будет потеряно: вера, сила,
которые сейчас поддерживают ее, придают ей мужества.
— А теперь пойдемте вниз, — сказал я.
Она стояла между мной и окном: грузная, большая, заслоняя собой свет, чуть
пошатываясь, чтобы не потерять равновесия; крест из слоновой кости у нее на
шее раскачивался маятником из стороны в сторону.
— Вниз? — повторила она. — Зачем?
— Затем, что вы мне нужны, — сказал я. — Теперь вы будете
сходить вниз каждый день.
Долгое время графиня стояла, не расслабляя пальцев, вцепившихся мне в руку.
Наконец она меня отпустила и, величественная, горделивая, двинулась к
дверям. В коридоре, отказавшись от помощи, она опередила меня и распахнула
дверь в соседнюю комнату. И тут же навстречу ей выскочили терьеры; они
лаяли, прыгали, подскакивали вверх, чтобы лизнуть ее.
Графиня торжествующе повернулась ко мне.
— Так я и думала, — сказала она. — Собак не выводят. Шарлотта
лжет мне. Она обязана водить их каждый день в парк на прогулку. Беда в том,
что в замке никому ни до чего нет дела. Откуда же быть порядку?
Собаки, выпущенные из заточения, помчались к лестнице; в то время как мы
медленно шли следом за ними, графиня сказала:
— Я правильно расслышала — ты говорил кюре, что приготовлениями к
похоронам займутся Бланш и Поль?
— Да, — ответил я.
— Они ничего в этом не смыслят, — сказала графиня. — В замке
не было похорон с тех самых пор, как умер твой отец. Все должно быть сделано
как положено. Франсуаза не кто-нибудь там, она — важная особа, ей должно
быть оказано всяческое уважение. В конце концов, она была твоя жена. Она
была графиня де Ге.
Маман подождала на площадке лестницы, пока я отнес коробки в гардеробную.
Входя в гостиную, мы услышали голоса. Все уже вернулись. Поль стоял у
камина, рядом с ним — кюре. Рене сидела на своем обычном месте в углу
дивана, Бланш — в кресле. Все в замешательстве уставились на нас, даже кюре
понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя и, скрыв удивление,
озабоченно спросить, чем он может нам помочь. Но графиня отстранила его и
направилась прямиком к тому креслу у камина, где всегда сидела Франсуаза.
Бланш тут же поднялась и подошла к ней.
— Вам не следовало вставать с постели, — сказала она. —
Шарлотта говорит, что сегодняшнее потрясение сильно отразилось на вас.
— Шарлотта — лгунья, — сказала графиня, — а ты занимайся
своими делами.
Она пошарила в складках платья в поисках очков, которые свисали с ее шеи на
цепочке рядом с крестом, надела их и посмотрела на каждого из нас по
очереди.
— У нас траур, — сказала она. — Это дом скорби, а не дом для
престарелых. Умерла моя невестка. Я намерена проследить, чтобы ей были
оказаны все положенные почести. Поль, принеси мне карандаш и несколько
листов бумаги. Бланш, в верхнем ящике бюро у меня в комнате ты найдешь
досье, где записаны имена всех людей, которые были званы на похороны вашего
отца. Большинство уже умерло, но у них остались родственники.
...Закладка в соц.сетях
