Жанр: Любовные романы
Козел отпущения
...h; Да, — отозвалась Бела, — я думала, это будет лучше.
Она с состраданием смотрела на меня. Вероятно, я казался ей принужденным,
странным. Должно быть, она думала, что я все еще не оправился от потрясения,
вызванного смертью Франсуазы. Пожалуй, будет лучше не разубеждать ее. Однако
я колебался. Мне нужна была ее помощь.
— Я приехал, — начал я, — потому что не знаю точно, когда мы
снова увидимся.
— Естественно, — сказала она. — Следующие несколько дней,
даже несколько недель, будут очень тяжелыми.
Следующие дни... следующие недели... Они не существовали. Сказать это ей
было нелегко.
— А как девочка? — спросила Бела. — С ней все в порядке?
— Она держалась молодцом, — сказал я. — Да, с ней все в
порядке.
— А мать?
— Мать — тоже.
Бела все еще не спускала с меня глаз. Я увидел, что она рассматривает мою
одежду. Она не знала этого костюма. Он был из твида — в отличие от того
черного, который я надел после смерти Франсуазы. Рубашка, галстук, носки,
туфли — ничего этого Бела не видела раньше. Наступила неловкая пауза. Я
чувствовал, что должен оправдаться, дать ей какое-то объяснение.
— Я хочу поблагодарить тебя, — сказал я. — Всю эту неделю ты
проявляла удивительное понимание. Я очень тебе благодарен.
Бела не ответила. И внезапно в ее глазах мелькнула догадка — вспышка
интуиции, которая рождается у взрослого, слушающего признание ребенка. Через
секунду она опустилась на колени возле меня.
— Значит, он вернулся? — сказала она. — Тот, другой?
Я посмотрел на нее. Она положила руки мне на плечи.
— Мне следовало это знать, — сказала она. — Он увидел
некролог в газете. Это заставило его приехать обратно.
Ее слова принесли мне колоссальное облегчение, скованность и принужденность
тут же покинули меня. Так бывает, когда из раны перестает, течь кровь, когда
уходит боль, пропадает страх. Я поставил рюмку с коньяком, как маленький,
положил голову ей на плечо и закрыл глаза — нелепей не придумать.
— Почему — ты? — спросил я. — Почему ты и никто другой? Не
мать, не дочка?
Я чувствовал ее ласковые ладони у себя на голове, они утешали, успокаивали
меня. Это была капитуляция, это был мир.
— Вероятно, не так легко было всех провести? — спросила
Бела. — Сперва и я ничего не подозревала... ни по виду, ни по манере
говорить ничего нельзя было сказать. Узнала я потом.
— Как? Что я не так сделал? — спросил я.
Бела рассмеялась. Ни насмешки — а ведь было над чем, — ни обидной
снисходительности, ни злорадства: в ее смехе была теплота, в нем было
понимание.
— Вопрос не в том, что и как ты сделал, а в том, какой ты сам. Только
совсем глупая женщина не отличит одного мужчину от другого в постели.
Ответ прозвучал резко, но мне было все равно, лишь бы Бела не отходила от
меня.
— У тебя есть нечто, — сказала она, — чем он не обладает. Вот
почему я догадалась.
— Что это такое, то, что у меня есть? — спросил я.
— Можешь назвать это tendresse, — сказала Бела, — я не знаю
другого слова.
Затем неожиданно спросила, как меня зовут.
— Джон, — ответил я. — Даже имя у нас общее. Рассказать тебе, как все это случилось?
— Если хочешь, — ответила она. — О многом я догадываюсь. С
прошлым покончено для вас обоих. Сейчас надо думать о будущем.
— Да, — сказал я, — но не о моем — об их будущем.
И когда я это произнес, во мне внезапно вспыхнула твердая уверенность, что
так оно именно и есть, я не погрешил против истины. Мое старое
я
из Ле-
Мана было мертво. Тень Жана де Ге тоже исчезла. На их месте возникло нечто
новое, не имеющее субстанции, не облеченное еще в плоть и кровь, рожденное
чувством, которое пребудет вечно, — пламя внутри телесной оболочки.
— Я люблю их, — сказал я. — Я навечно стал их частицей. Я
хочу, чтобы ты это поняла. Я никогда больше их не увижу, но благодаря им я
живу.
— Я понимаю, — сказала Бела. — Это в равной мере относится к
ним.
Они тоже живут благодаря тебе.
— Если бы я мог тебе поверить, — сказал я, — остальное не
имело бы значения. Тогда все в порядке. Но к ним вернулся он. Все будет по-
прежнему.
Все начнется сначала: равнодушие, уныние, страдания, боль. Если это их ждет
впереди, мне лучше пойти и повеситься на ближайшем дереве. Даже сейчас...
Я посмотрел через ее плечо на мрак за окном, и мне вдруг почудилось, что
железный заслон стал прозрачным, что я стою рядом с ним в замке, вижу, как
он улыбается, вижу, как смотрят на него маман, и Мари-Ноэль, и Бланш, и
Поль, и Рене, и Жюли тоже, и ее сын Андре.
— Я желаю им счастья, — сказал я, — но не так, как видит это
он. Я хочу, чтобы вырвался наружу тот огонек, тот родник, что скрывается у
них в груди; он заперт, но он там есть, Бела, я это знаю, я видел его, и он
ждет, чтобы его освободили.
Я замолчал. Наверно, я говорил глупости. Я не мог выразить свою мысль.
— Он — дьявол, — сказал я, — а они снова в его руках.
— Нет, — сказала Бела, — тут ты ошибаешься. Он не дьявол. Он
человек, обыкновенный человек, такой же, как ты. — Она поднялась,
задернула занавеси и вернулась ко мне. — Не забывай, — сказала
она, — я знаю его, знаю, в чем его слабость и в чем сила, знаю его
достоинства и недостатки.
Если бы он был дьяволом, я не тратила бы время здесь, в Вилларе. Я давно
рассталась бы с ним.
Я хотел бы ей верить, но когда женщина любит мужчину, трудно сказать
наверняка, насколько правильно ее суждение о нем. Не видеть зла — тоже
ослепление. Я принялся рассказывать Беле о том, что я узнал, о той картине
прошлого, которая сложилась у меня за прошедшую неделю из разрозненных
кусочков. Кое-что из этого было ей известно, кое о чем она догадывалась.
Однако чем дальше, тем сильнее я чувствовал, что, желая осудить Жана де Ге,
осуждаю его тень — человека, который двигался, разговаривал, действовал
вместо него.
— Бесполезно, — сказал я наконец. — Тот, кого я описываю, не
похож на того, кого ты знаешь.
— Нет, похож, — сказала Бела, — но в то же время он похож на
тебя.
Этого я и боялся. Кто из нас двоих был настоящий? Кто жил, а кто умер?
Меня вдруг пронзила мысль, что, посмотри я сейчас в зеркало, я не увижу там
никакого отражения.
— Бела, — сказал я. — Держи меня. Назови мне мое имя.
— Ты — Джон, — сказала она, — ты Джон, который поменялся
местами с Жаном. В течение недели ты жил его жизнью. Два раза ты приезжал
сюда, в этот дом, и любил меня. Как Джон, а не Жан де Ге. Это для тебя
достаточно реально? Это помогает стать самим собой?
Я дотронулся до ее волос, до ее лица, до ее рук — в ней не было ни крупицы фальши, никакого обмана.
— Ты дал что-то каждому из нас, — сказала Бела, — мне, его
матери, его сестре, его ребенку. Я назвала это tendresse. Но как бы оно ни
называлось, уничтожить это нельзя. Это пустило корни. Это будет расти. В
будущем мы станем искать в Жане тебя, а не в тебе Жана, — Бела
улыбнулась и положила руки мне на плечи. — Тебе не приходило в голову,
что я ничего про тебя не знаю? — сказала она. — Я не знаю, откуда
ты появился, куда направишься, единственное, что мне известно, это твое имя.
— Только имя у меня и осталось, — сказал я. — И не будем
больше говорить об этом.
— Если бы он не вернулся, — спросила Бела, — что бы он сейчас
делал?
— Он хотел попутешествовать, — сказал я. — И собирался взять
с собой тебя. Во всяком случае, так он мне сказал. Ты поехала бы с ним?
Бела ответила не сразу. Впервые она смутилась.
— Он был моим любовником в течение трех лет, — наконец сказала
она.
— Он стал мне очень близок, он — часть моего существования. Полагаю,
что и я ему не безразлична. Но скоро он найдет кого-нибудь другого.
— Нет, — возразил я, — он никогда не найдет никого вместо
тебя.
— Почему ты так в этом уверен?
— Не забывай, — сказал я, — я жил его жизнью целую
неделю. — Я взглянул на окно. — Почему ты задернула занавеси?
— Это сигнал, — сказала Бела, — что ко мне нельзя. Если
занавеси задернуты, это значит — я не одна.
Выходит, нам обоим пришла в голову одна и та же мысль. Пообедав, пожелав
спокойной ночи Мари-Ноэль и побеседовав с матерью в ее спальне, он вполне
мог снова сесть в машину и поехать из Сен-Жиля в Виллар, а там, подобно мне,
пройти по пешеходному мостику к дому Белы. Он имел право находиться здесь,
так же, как в Сен-Жиле. Он был хозяин, а я — незваный гость.
— Бела, — сказал я, — он не знает, что я бывал здесь. Скорее
всего и не узнает, разве только Гастон проговорится, но вряд ли. Не говори
ему об этом, если сможешь.
Я встал.
— Что ты собираешься делать? — спросила она.
— Уйти отсюда, — ответил я, — прежде чем придет он. Если я
хоть сколько-нибудь в нем разбираюсь, ты очень будешь ему сегодня нужна.
Она задумчиво посмотрела на меня.
— Я могу не раздвигать занавеси, — сказала она.
И когда она это сказала, я подумал обо всем, что он мне сделал. Я вспомнил,
что он не только отобрал у меня мою новую жизнь, но и разрушил ту, что я сам
себе построил. У меня не было больше работы, не было крыши над головой, не
было ничего, кроме одежды на плечах и бумажника с некоторым количеством
французских денег.
— Я задал тебе вопрос, — сказал я, — несколько минут назад. Я
спросил, поехала ли бы ты с ним, если бы он тебя позвал.
Она заколебалась, но лишь на секунду.
— Да, — ответила она, — да, поехала бы.
Я посмотрел на окно.
— Отдерни занавеси, когда я уйду, — сказал я. — Я пройду
через дверь на улицу.
Она вышла вместе со мной в коридор.
— А как же твоя рука? — спросила она.
— Моя рука?
— На ней нет повязки.
Бела зашла в ванную и вынесла пакет в пергаментной бумаге, точно такой, как
в воскресенье. В то время как она перевязывала мне руку, я подумал о Бланш,
делавшей то же самое утром, о маман, чья рука лежала в моей всю ночь.
О Мари-Ноэль, о ее теплой ладошке, крепко сжимавшей мою.
— Позаботься о них, — сказал я. — Кроме тебя, это некому
сделать.
Может быть, он послушает тебя. Помоги ему их полюбить.
— Он их и так любит. — сказала Бела. — Я хочу, чтобы ты верил
в это.
Он вернулся в Сен-Жиль не только из-за денег.
— Не знаю, — сказал я. — Не знаю...
Когда она перевязала мне руку и я был готов уйти, Бела спросила:
— Куда ты направляешься? Что намерен делать?
— У городских ворот меня ждет машина. — ответил я. — та
самая, которую он забрал неделю назад. Та, в которой он повез бы тебя на
Сицилию или в Грецию.
Бела спустилась со мной по лестнице, немного помедлила, прежде чем выпустить
меня в ночь.
— Ты не собираешься причинить себе вред? — не скрывая тревоги,
спросила она. — Ты не сказал себе:
Это — конец
?
— Нет, — ответил я, — это не конец. Возможно, это начало.
Бела отодвинула засов.
— Неделю назад, — сказал я ей, — я был человеком по имени
Джон, который потерпел в жизни фиаско и не знал, как ему жить дальше, что с
собой делать. Я подумал тогда об одном месте, где мне могут дать на это
ответ, и хотел туда поехать. Но тут я встретил Жана де Ге и поехал вместо
него в Сен-Жиль.
— А теперь ты снова Джон, — сказала Бела, — но тебе нечего
тревожиться. Нечего говорить о фиаско. В Сен-Жиле ты сам нашел ответ.
— Нет, ответа я не нашел, — сказал я, — просто передо мной
встал другой вопрос: что делать с любовью. Проблема осталась та же.
Бела открыла дверь. Окна в домах напротив были закрыты ставнями. Улица была
пуста.
— Мы делимся ею, — сказала Бела, — но ее при этом не убывает.
Как воды в колодце. Даже если он высохнет, источник остается.
Она обняла и поцеловала меня.
— Ты будешь мне писать? — спросила она.
— Надеюсь.
— И ты знаешь, куда сейчас поедешь?
— Я знаю, куда я сейчас поеду.
— Ты долго там пробудешь?
— Не имею понятия.
Я поцеловал ее и вышел на улицу. Слышал, как она закрыла за мной дверь и
задвинула засов. Прошел под городскими воротами, сел в машину и протянул
руку за картами. Они лежали там, где я оставил, — в кармашке возле
сиденья водителя. Нашел дорогу, которую пометил синим крестиком неделю
назад.
Последние десять километров придется ехать в темноте; трудновато, но если,
выехав из Мортэня, оставить Форт дю Пери справа, дорога приведет меня к Форт
де ла Траппу, а затем и к самому монастырю. Я могу добраться туда за час с
минутами, самое большее — за полтора часа.
Я положил карту и, взглянув на окно Белы, увидел, что она снова раздернула
занавеси. Свет падал вниз, на канал и пешеходный мостик. Я дал задний ход,
развернулся и поехал по обсаженной деревьями улице и, когда проезжал мимо
больницы, заметил у обочины
рено
. Он стоял не у главного входа, а у
небольших ворот, которые вели в часовню. Машина была пуста, Гастона не было
видно. Тот, кто приехал на этой машине, чтобы отдать последний долг, приехал
сюда один.
Я добрался до пересечения дорог в верхней части города, свернул налево и
двинулся по направлению к Беллему и Мортэню.
Закладка в соц.сетях
