Жанр: Любовные романы
Козел отпущения
...ься над ребенком — что может быть отвратительней?!
Пусть он оскверняет имя матери, пусть издевается над сестрой и братом, но
делать мишенью насмешек Мари-Ноэль... этого я не дам.
— С ней все в порядке, — сказал я. — Она стойко держалась
вчера.
— И неудивительно, — сказал он. — Эти двое никогда между
собой не ладили. Франсуаза ревновала к девочке, та знала об этом. Теперь вы,
наконец, понимаете, что значит иметь родных, у которых развит
собственнический инстинкт. И вы были готовы терпеть это ради денег. Вы
пришли сюда с намерением меня убить, чтобы жить в достатке до конца ваших
дней.
Он откинулся назад, выпустив дым в воздух, и лицо его опять поглотил
полумрак. Виден был лишь контур.
— Можете мне не верить, — сказал я, — но я не думал о
деньгах.
Просто я полюбил ваших родных, вот и все.
Мои слова снова вызвали у него смех.
— И вы, не краснея, говорите мне, — сказал он, — что любите
мою мать — самую эгоистичную, самую ненасытную, самую чудовищную женщину из
всех, кого я знал в своей жизни; любите моего братца Поля, этого дурачка,
эту тряпку, — вот уж действительно противный тип; любите Рене, —
вероятно, за ее тело, которое, согласен, восхитительно, но в голове-то у нее
пустота; любите Бланш, которая так исковеркана из-за подавленного полового
инстинкта и несбывшихся надежд, что только и может стоять на коленях перед
распятием, больше ей в жизни ничего не дано. И, полагаю, вы скажете, что
любите мою дочь за ее невинность и детскую прелесть, которые, поверьте мне,
она прекрасно умеет пускать в ход, ведь она все делает напоказ. Нравится ей
одно — чтобы ею восхищались и баловали ее.
Я не спорил. То, что он говорил, было правдой, если смотреть на них его
глазами, да, возможно, и моими тоже. Но суть была в том, что это не имело
значения.
— Согласен, — сказал я, — все так. Но это не мешает мне
любить ваших родных. Не спрашивайте — почему. Я не могу ответить.
— Если я питаю к ним слабость, — сказал он, — это можно
понять.
Как-никак, они — моя семья. Но у вас нет для этого никаких оснований. Вы
знакомы с ними всего неделю. Просто вы неисправимо сентиментальны, в этом
все дело.
— Возможно.
— Вы видите себя спасителем?
— Нет, глупцом.
— Это, по крайней мере, честно. А что, по-вашему, произойдет теперь?
— Не знаю. Это вам решать.
Он почесал голову рукояткой пистолета. Я мог бы напасть на него в этот
момент, но что бы это дало?
— Именно, — сказал он. — Что произойдет в Сен-Жиле, решать
мне. Могу осуществить вашу программу, если захочу. Или перечеркнуть ее. В
зависимости от настроения. А как насчет вас? Пойдем в лес и выкопаем могилу?
Сжечь машину мне нетрудно. Искать вас никто не станет. Вы просто исчезнете.
Раньше это случалось с людьми.
— Если вы так решили, — сказал я, — приступайте. Я в ваших
руках.
Разве что вы предпочтете бросить меня в колодец.
Я не видел его, но чувствовал, что он улыбается.
— Вы и это раскопали? — спросил он. — Из вас бы вышел
неплохой сыщик. Я думал, пересуды окончились много лет назад. Вас, вероятно,
это возмутило.
— Я не был возмущен, — ответил я, — меня удивил ваш мотив.
— Мой мотив? — повторил он. — Конечно, он вас удивил. На вашу
землю с тысяча шестьдесят шестого года не ступала нога захватчика. То-то все
вы, англичане, так довольны собой, так перед всеми пыжитесь. Может быть, мы
порой бываем жестоки, но, слава Богу, лицемерами нас не назовешь.
Придуманного вами Дюваля вы тоже любите?
Я немного подумал. Пожалуй,
любовь
— слишком сильное слово.
— Мне его жаль, — сказал я. — По всему, что я о нем слышал,
он был хороший человек.
— Не всякому слуху верь, — сказал он. — Дюваль был честолюбец
и карьерист. Как все ему подобные. Втерся в доверие к моему отцу... с видами
на будущее. Главным его козырем была Бланш, но я не дал ему пойти с этой
карты. Не очень-то это красиво, знаете, жить дома со всеми удобствами и
сотрудничать с врагом, лишь бы спасти свою шкуру.
У меня не было на это ответа. Вражда между ними была их вражда и война — их
война. Я знал только, что вражда и война привели к страданию и смерти.
— Что толку, — сказал я, — обсуждать Дюваля или ваших родных?
У меня о них свое представление. Что бы вы ни сказали, вы не измените его.
Если вы намерены убить меня, как я намеревался убить вас, не тяните. Я
готов.
— Я не уверен, что хочу вас убивать, — сказал он. — В конце
концов, если мы провели их один раз, почему бы нам снова не разыграть
комедию? Мне ничего не стоит связаться с вами, назначить где-нибудь встречу
и исчезнуть на неделю или на месяц, оставив вас взамен. Как вы на это
смотрите? Конечно, я могу тем временем свести на нет все, что вы попытались
предпринять. Что с того? Это даже придаст пикантность вашему пребыванию в
Сен-Жиле.
Ненависть сковала мне губы, а он, приняв мое молчание за согласие,
продолжал:
— Вы вряд ли встретились с моей Белой. Не хватило бы времени, да и
возможности, полагаю, не представилось. У нее в Вилларе небольшой
антикварный магазин, и я зову ее Бела потому, что она воображает, будто она
— потомок венгерских королей. Готовит — как ангел, и это не единственное ее
достоинство. Я езжу к ней время от времени, когда меня очень уж одолевает
скука. Естественно, если мы с вами придем к соглашению, она будет частью
сделки. Вы не пожалеете о встрече с ней, это я вам обещаю.
Я все еще не отвечал.
— Что до меня, — продолжал он, — если вам удастся обмануть
Белу, как и всех остальных, это только прибавит остроты моей следующей
встрече с ней.
Я встал с кресла. Он тоже встал, направив на меня дуло пистолета.
— Давайте кончать. — проговорил я. — Мне вам сказать больше
нечего.
— А мне есть что, — ответил он. — Вы не заметили, что не
задали мне ни одного вопроса. Разве вы не хотите знать, что я сделал за эту
неделю?
Мне это было неинтересно. Он позвонил из Девиля. Я предполагал, что он
провел всю неделю там. Спрятаться в Девиле можно было не хуже, чем в любом
другом городке.
— Нет, — ответил я. — По правде говоря, мне это безразлично.
Это меня не касается.
— Еще как касается, — возразил он. — Имеет к вам самое прямое
отношение.
— Каким образом?
— Сядьте на минуту, — сказал он, — и я все вам объясню.
Он щелкнул зажигалкой, и в свете пламени я ее узнал. А затем увидел, что и
пиджак на нем тоже мой. Но не тот, который был на мне в Ле-Мане.
— Теперь поняли? — спросил он. — Я вел честную игру, как и
вы. Если вы заняли мое место, — хотя откуда мне было знать наверняка,
все это было авантюрой, — как мог я не занять ваше хотя бы из
спортивного интереса? Я отправился в Лондон. В вашу квартиру. И прилетел
только сегодня.
Я изумленно глядел на него, вернее, не на него, а на его силуэт. Когда за
эту неделю я вспоминал о нем, он представлялся мне фантомом, кем-то, кого
больше не существует, призраком, тенью. И если бы я вздумал облечь призрак
плотью, я поместил бы его в Париж, на юг, в Италию или Испанию, куда угодно,
только не в мою собственную жизнь, не в мой собственный мир.
— Вы жили в моей квартире? — спросил я. — Вы пользовались
моими вещами?
Его двуличность, его вопиющая наглость, его посягательство на мои права
ошеломили меня. Я не верил своим ушам. Неужели не нашлось никого, кто бы ему
помешал?!
— Почему бы и нет? — сказал он. — Вы ведь так же поступили в
Сен-Жиле. Я оставил вам свою семью. Вы распорядились с ними так, как вы мне
рассказали. Иначе, чем распорядился бы я, но на этот риск я шел. Вряд ли вы
вправе обвинять меня в том, что я играл не по правилам.
Я пытался думать. Пытался представить себе место действия. Привратник в
вестибюле дома кивнет и пожелает доброго утра или доброго вечера. Женщина,
убиравшая у меня в квартире, никогда не приходит раньше половины
одиннадцатого, когда меня уже нет дома. Вечером, если я не ухожу ужинать к
друзьям, я готовлю себе сам. Большинство знакомых считает, что я еще не
вернулся из отпуска. Вряд ли мне станут звонить или писать. В полном
замешательстве я все же старался найти какое-нибудь доказательство того, что
он лжет.
— Откуда вы узнали, куда надо ехать? — спросил я. — Как вам
это удалось?
— Бедный мой дурачок, — ответил он, — в чемодане были ваша
визитная карточка, ваша записная книжка и чековая книжка, ваши ключи, ваш
паспорт — все, что могло мне понадобиться, было там. Я даже сумел изменить
число переезда через Ла-Манш — на пароме оказалось свободное место.
Подменить вашу скромную, склонную к уединению особу оказалось проще
простого. Я получил огромное удовольствие. Ваша квартира — идеальный приют
для человека, жаждущего отдохнуть. После шума и суматохи Сен-Жиля я
чувствовал себя в раю. Я перерыл ваши ящики, перечитал ваши письма,
расшифровал ваши заметки для лекций, взял деньги по вашим чекам, — к
счастью, вашу довольно-таки неразборчивую подпись оказалось нетрудно
подделать. Я провел пять дней в полном и абсолютном безделье — то самое, что
мне было нужно.
Наконец-то я осознал комизм и справедливость ситуации. Я играл человеческой
жизнью, он — нет. Я приложил силы, чтобы изменить отношения в его семье, он
всего лишь бездельничал и наслаждался досугом. Я совал нос в его дела, он —
только в мои бумаги и вещи. Затем я вспомнил, что известие о кончине
Франсуазы, в тот же день помещенное в газетах, застало его в Девиле.
Значит, он все же вернулся.
— Если вам так понравилась уединенная жизнь в Лондоне, — спросил
я, — почему вы возвратились во Францию?
Я чувствовал, что он не сводит с меня глаз. Ответил он не сразу, и когда,
наконец, заговорил, в голосе его было замешательство.
— Вот тут я виноват перед вами, — сказал он, — хотя не
больше, чем вы передо мной, ведь то, как вы изменили контракт, могло ввести
меня в очень большие убытки. Дело в том... — Он остановился, подбирая
слова. — ...Дело в том, что пяти дней в Лондоне оказалось для меня
достаточно. Я не мог больше вести вашу скучную, добродетельную жизнь. Со
временем кто-нибудь приехал бы, пришли бы письма от друзей, мне позвонили бы
из университета, и хотя никогда раньше я не ставил под сомнение ни свою
способность сыграть чужую роль, ни владение английским — во время войны у
меня было достаточно практики и в том, и в другом, — мне не хватало,
как я обнаружил, вашей потрясающей самоуверенности. Поскольку я был намерен
воспользоваться вашим именем, самым простым было изменить ваш образ жизни.
Это, сказать по правде, я и осуществил.
Я ничего не понимал. Я не мог уследить за его мыслью. О чем он говорит?
— Что вы имеете в виду? — спросил я. — Как вы могли изменить
мой образ жизни?
Я слышал, как он вздохнул в темноте.
— Возможно, я нанесу вам удар, — сказал он, — так же, как для
меня было ударом узнать о переменах в Сен-Жиле. Первым делом я написал в
университет и отказался от места. Затем сказал домовладельцу, что намерен
уехать за границу и квартира мне больше не нужна, и, поскольку в Лондоне
свободных квартир так же мало, как в Париже, он был только рад, что я —
вернее, вы — съехал без промедления. Мебель вашу я велел продать с торгов.
И, наконец, узнав в банке, сколько денег у вас на счету, я получил по чеку
ровно такую сумму. Как вы помните, там была пара сотен фунтов. Не состояние,
но вполне достаточно, чтобы обеспечить меня месяца на два, пока что-нибудь
не подвернется.
Я пытался уразуметь то, о чем он говорил, заставить себя понять, что это
произошло в действительности, представить свое бывшее
я
. Но видел я лишь
неясную тень в моей одежде, тень, которая сумела за несколько часов лишить
это
я
всего, разрушила всю его жизнь.
— Как вы могли получить французскую валюту? — сказал я. — Это
невозможно. Кто поменял бы вам двести фунтов стерлингов на франки? Вам могли
выплатить только по туристскому чеку, а я уже истратил из него три четверти.
Он кинул окурок на пол и раздавил его каблуком.
— В этом была самая
соль
шутки, — сказал он. — У меня есть
приятель, который устраивает такие вещи, и он провернул для меня это дельце
за считанные часы. Я никогда не узнал бы о том, что он в Лондоне, если бы вы
не дали ему свой адрес — не представляю зачем, — но при сложившихся
обстоятельствах это было подарком свыше. Когда он позвонил в понедельник
утром, я страшно удивился и только тогда узнал, что вы в Сен-Жиле. Суть в
том, что, если я вас не убью, а вы не согласитесь на мой план водить всех за
нос и время от времени жить жизнью друг друга, что вас ждет? У вас просто
нет будущего.
Наконец-то до меня дошел полный смысл его слов. Если я не захочу ставить
себя в дурацкое положение и писать университетскому начальству, что
произошла ошибка и по зрелом размышлении я решил не уходить, я останусь без
работы. У меня не было денег, не считая нескольких ценных бумаг. У меня не
было квартиры и, если я не поеду как можно быстрей в Лондон, не будет
мебели. Я просто не существую. То мое
я
, которое раньше жило в Лондоне,
исчезло навсегда.
— Разумеется, — сказал он, — я не намеревался возвращаться
домой. Я собирался развлечься на ваши деньги где-нибудь в Европе. Мой
приятель — маг и волшебник, когда дело касается валюты. Он мог положить мои
деньги в банк любой страны — здесь, во Франции, в другом месте, — где
бы я ни пожелал.
Для начала я имел в виду какое-нибудь уютное местечко на Сицилии или в
Греции. Взял бы с собой для компании Белу. Возможно, в дальнейшем она мне
надоела бы, но не сразу. У венгерок есть особое очарование. Как говорят
американцы, они
влезают вам в душу
. Но теперь, — он внезапно замолчал
и пожал плечами, — смерть бедняжки Франсуазы довольно сильно изменила
мои планы. В прошлом обедневший провинциальный граф, я, если повезет, могу
стать миллионером.
Он встал, все еще держа меня под прицелом.
— Забавная вещь, — сказал он, — и говорит о моей
мягкотелости, но, независимо от денег и нового будущего, когда я ехал сюда
сегодня из Девиля, я чувствовал себя взволнованным. Кругом было так красиво,
такие краски! В конце концов, это моя страна, мы с ней одно целое. Знает
Бог, замок разваливается на глазах, и земля вокруг запущена и неухожена, но
это мне не важно. Место, где вы родились, откладывает на вас свой отпечаток.
Я не забочусь о нем, проклинаю его, воюю против его влияния, в точности так
же, как проклинаю свою мать по той же самой причине. И при том, — он
рассмеялся, и я видел, как он махнул рукой, — и при том по пути сюда из
Девиля я чувствовал, что хочу ее видеть. Как ни странно, мне недоставало ее
все это время. Она — сущая ведьма, она груба и жестока, но она понимает
меня, а я — ее, и это больше того, чего достигли вы, пробыв здесь неделю.
— Неожиданно он потряс меня за плечо, дружески, даже нежно. — Ну,
полно, — сказал он, — я не хочу вас убивать. За многое я вам
благодарен.
Он вытащил бумажник... мой.
— Этого вам хватит на некоторое время, — продолжал он. —
Какой мне резон вас обманывать... Если вы все же надумаете когда-нибудь
снова разыграть комедию и провести в Сен-Жиле хотя бы несколько дней, буду
рад вам услужить. Как насчет этого? А теперь, пожалуй, пора кончать маскарад
и браться за переодевание.
Я молчал. Я старался припомнить, что мне говорил кюре. Что-то о будущем и о
том, что каждый день нашей жизни — дар. Он уже вернулся в деревню и сейчас
ставит на место велосипед. В замке скоро ужин, и все удивляются, куда я
исчез. Возможно, Мари-Ноэль, встревоженная моим долгим отсутствием,
поджидает меня на террасе. Я принялся раздеваться.
Обмен платьем в темноте был для меня пыткой. С каждым предметом одежды,
который я снимал, от меня уходила частица моего нового
я
. Раздевшись
догола под прицелом пистолета, я сказал:
— Убейте меня. Я не хочу жить.
— Глупости, — откликнулся он. — Никто не отказывается от
жизни. К тому же я не хочу вас убивать. Это потеряло смысл. — Говоря
это, он принялся скидывать с себя одежду и, видя, что мне трудно одеваться,
спросил:
— Что с вашей рукой?
— Я обжег ее, — сказал я, — сунул в огонь.
— Огонь? — переспросил он. — В замке был пожар?
— Нет, — ответил я. — Всего лишь костер неподалеку.
— Какое легкомыслие, — сказал он. — Вы же могли навсегда
искалечить руку. Как же вы поведете машину?
— Ничего, — сказал я, — рана уже заживает.
— Передайте мне повязку. Не могу же я появиться без нее.
Моя бывшая одежда казалась мне тесной, словно материя села. Все было не
впору. Я редко носил костюм, который он выбрал из моего гардероба. Стоя
перед ним одетый, готовый в путь, я чувствовал себя так, словно на мне
платье, из которого я давно вырос, словно я втиснулся в свою школьную форму.
А он удовлетворенно вздохнул:
— Так-то лучше. Теперь я снова стал самим собой. — Он подошел к
окну.
— Лучше выберемся с этой стороны, — сказал он. — Безопасней.
Эта сплетница Жюли, возможно, у себя в сторожке. Еще одна злобная ведьма.
Вы, вероятно, и ее полюбили.
Он вылез в окно, я — за ним. Воздух был напоен сладким запахом заброшенного
сада. Прыгая на землю, я задел плечом виноградную лозу.
— Прошу прощения, — сказал он, — но вам придется идти впереди
до того места, где я оставил машину.
Я, спотыкаясь, прошел через сад, перешел поле. Возле ограды смутно
вырисовывался силуэт старой белой лошади. Она заржала, увидев нас, и
скрылась.
— Бедный старина Жекоб, — сказал мой спутник, — он свое
отслужил. У него стерлись все зубы... он ест с трудом. Придется потратить на
него пулю, чтобы облегчить его мучения. Как видите, я тоже бываю порой
сентиментален...
Нас обступил темный лес. Даже теперь я не мог быть ни в чем уверен, даже
теперь он мог убить меня, если это отвечало его планам, и покончить со мной
навсегда. Я шел сквозь мрак, с трудом передвигая ноги, по мху, через
подлесок, у моего
я
не было больше ни настоящего, ни прошлого — ни мыслей,
ни чувств.
— Вот ваша машина, — внезапно сказал он.
Мой собственный
форд
, обляпанный грязью, стоял у обочины лесной дороги.
Как и одежда, которая была сейчас на мне, он, казалось, съежился, возник из
прожитого уже этапа моей жизни. Я похлопал рукой по капоту.
— Забирайтесь, — сказал он.
Я уселся на знакомое сиденье, включил фары и зажигание.
— Дайте задний ход, — сказал он, — выведите ее на дорогу.
Он сел рядом со мной, и мы тронулись с места. Свернули на лесную дорогу и
проехали по ней до вершины холма. Внизу светились окна Сен-Жиля. Часы
пробили восемь.
— Вам будет, возможно, не так легко, — медленно сказал я. —
Они стали другими. Я имею в виду вашу мать, и Бланш, и Поля, и Рене. Только
девочка осталась прежней. Девочка не изменилась.
Он засмеялся.
— А хоть бы и изменилась, — сказал он. — Она скоро сделалась
бы снова моей. В ее мире есть только один кумир — я.
Мы проехали вдоль липовой аллеи, пересекли по мосту ров. У ворот я
остановился.
— Дальше я машину не поведу, — сказал я. — Это опасно.
Он вышел и стал рядом — зверь в чаще, — втягивая носом воздух.
— Изумительно, — сказал он. — Так пахнет только здесь. Это —
Сен-Жиль.
Теперь наконец, когда все было решено, он разрядил пистолет и вместе с
патронами положил в карман.
— Желаю удачи, — сказал он, затем добавил с улыбкой:
— Слушайте.
Он сунул два пальца в рот и свистнул. Раздался долгий, пронзительный звук. И
почти сразу ему ответил лаем Цезарь. Не яростным, не так, как стал бы лаять
на чужака; возбужденный, визгливый лай переходил в вой, вой — в
поскуливание. Свист все продолжался и продолжался, заглушая остальные звуки.
— Этому фокусу вы не научились? — спросил он. — Ясное дело,
нет.
Откуда вам было его узнать!
Он улыбнулся, помахал рукой и прошел в ворота на подъездную дорожку.
Взглянув на террасу, я заметил на ступеньках в свете фонаря над дверями чью-
то поджидающую его фигуру. Это была Мари-Ноэль. Когда она увидела, как он
идет большими шагами по дорожке ко входу в замок, она с криком сбежала к
нему вниз. Он подхватил ее на руки, закружил, и они поднялись на террасу.
Оба вошли внутрь. Пес все еще скулил.
Я сел в машину и тронулся с места.
Глава 27
Делал я все, как автомат. Свернул на липовую аллею, затем направо, на дорогу
в Виллар. Путь был такой знакомый, даже в темноте, что я вел машину
механически. Ехал осторожно, так как обожженная рука все еще напоминала о
себе и я сознавал — в той мере, в какой был на это способен, что не могу
рисковать — ошибка приведет и
форд
, и меня в канаву. Я сосредоточил все
внимание на руле и дороге, и усилие, которого это потребовало, вытеснило
мысли обо всем ином. Я не пытался представить себе жизнь, которая осталась
позади. Казалось, когда он переступил порог и вошел внутрь, опустился
железный заслон и отгородил от меня замок и его обитателей, и я должен
теперь прятаться, должен искать укрытия во мраке.
Приезд в Виллар принес странное облегчение. Дороги таили в себе угрозу: это
были нервные нити, ведущие обратно в Сен-Жиль. Виллар внушал доверие, по
освещенным улицам прохаживались люди. Я повернул в нижнюю часть города и,
проехав мимо рыночной площади, остановился у городских ворот. Посмотрел на
противоположную сторону канала: высокое окно, выходящее на балкон, было
открыто, в комнате горел свет. Бела была дома. Когда я увидел свет в ее
окне, что-то во мне дрогнуло, что-то замершее с той минуты, как мы с Жаном
де Ге обменялись одеждой. Железный заслон был между мной и замком, а не
между мной и Белой. Она не подпадала под табу. Свет в ее комнате, ласковый,
радушный, говорил о реальности, о подлинных вещах. Для меня было теперь
очень важно отличать подлинное от ложного, а я уже больше не мог сказать,
что — что. Бела скажет мне это, Бела поймет.
Я вылез из машины и прошел по пешеходному мостику к балкону. Вошел в комнату
через застекленную дверь. В комнате было пусто, но я слышал шаги Белы в
кухоньке за коридором. Я ждал, и через минуту она была тут. Постояла на
пороге, глядя на меня, затем закрыла дверь и подошла поближе.
— Я тебя не ждала, — сказала она, — но это неважно. Если бы я
знала, что ты приедешь, я бы повременила с обедом.
— Я не голоден, — отозвался я, — я ничего не хочу.
— Ты плохо выглядишь, — добавила она. — Садись, я принесу
тебе чего-нибудь выпить.
Я сел в глубокое кресло. Я еще не решил, что ей сказать. Бела принесла мне
коньяк и смотрела, как я его пью. Коньяк немного согрел меня, но оцепенение
не прошло. Я чувствовал под рукой подлокотник кресла, в его прочности была
безопасность.
— Ты был в больничной часовне? — спросила Бела.
Я уставился на нее. Понадобилось время, чтобы понять, о чем она говорит.
— Нет, — ответил я. — Нет, я был там утром. — Я
приостановился. — Спасибо за статуэтки. Мари-Ноэль была очень довольна.
Она уверена, что они — те самые, после починки. Ты была права, когда
посоветовала так ей сказать.
&mdas
...Закладка в соц.сетях
