Жанр: Любовные романы
Козел отпущения
...Жермены. Я стала рассказывать бабушке, и она сказала:
Сейчас же замолчи.
Мало ли что болтают слуги. Все это — сплошное вранье
. Она очень тогда
рассердилась и ни разу с тех пор не говорила со мной об этом. Папа, скажи,
почему ты не хочешь завтра охотиться?
Этого вопроса я боялся больше всего — у меня не было на него ответа.
— Не хочу, и все, — сказал я, — без всякой причины.
— Но у тебя должна быть причина, — настаивала Мари-Ноэль. —
Ведь ты любишь охоту больше всего на свете.
— Нет, — сказал я, — теперь не люблю. Я не хочу стрелять.
Девочка внимательно и серьезно смотрела на меня, ее огромные глаза
неожиданно — мне даже страшно стало — сделались точь-в-точь такими, как
глаза Бланш на детских снимках.
— Потому, что не хочешь убивать? — спросила она. — Ты вдруг
почувствовал, что лишать жизни — грех, даже если ты убил маленькую птичку?
Мне следовало сразу ответить ей:
Нет
. Я не хотел стрелять потому, что
боялся стрелять плохо, а я заколебался в поисках лазейки, и Мари-Ноэль
приняла мою нерешительность за положительный ответ. Я видел по ее горящим
глазам, что она уже сочиняет в уме фантастическую историю о том, как ее отец
вдруг почувствовал внезапное отвращение к крови, ему стала отвратительна
сама мысль об убийстве и он сжег себе руку, чтобы не поддаться искушению
принять участие в охоте.
— Возможно, — сказал я.
Не успел я произнести это слово, как понял, что совершил ошибку. До этих пор
я ни разу сознательно не солгал Мари-Ноэль. А теперь я это делал. Я создавал
ложный образ Жана де Ге, давал девочке то, чего она просила, чтобы самому
закрыть глаза на правду.
Мари-Ноэль встала на колени в постели и, стараясь не задеть повязку, обвила
мою шею рукой.
— Я думаю, ты проявил большое мужество, — проговорила она. —
Помнишь, как сказано в Евангелии от святого Матфея:
...Если же рука твоя
или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя: лучше тебе войти в
жизнь без руки или без ноги, нежели с двумя руками и с двумя ногами быть
ввержену в огонь вечный; и если глаз твой соблазняет тебя, вырви его...
. Я
рада, что это не глаз, с глазом было бы куда труднее. Рука у тебя заживет,
но ведь главное — это намерение, тетя Бланш всегда так говорит. Жаль, что мы
не можем все ей рассказать, хотя лучше пусть это будет наша с тобой тайна.
— Послушай, — сказал я, — совсем ни к чему делать из этого
особую тайну. Я обжегся, я не могу стрелять, и я не хочу стрелять. Забудь об
этом.
Мари-Ноэль улыбнулась и, наклонившись, поцеловала забинтованную руку.
— Обещаю даже не упоминать об этом, — сказала она, — но
думать ты мне не запретишь. Если ты завтра увидишь, что я смотрю на тебя
особенным образом, знай, что я думаю о твоем благородном поступке, о твоем
смирении.
— Это был не благородный, а глупый поступок.
— В глазах Господа Бога глупцы выше мудрецов. Ты когда-нибудь читал о
святой Розе из Лимы?
— Она тоже сунула руку в костер?
— Нет, она носила тяжелый железный пояс и никогда не снимала его, и он
так глубоко врезался ей в тело, что сделалась гнойная рана. Она носила его
много лет во славу Бога. Папа, тетя Бланш хочет, чтобы я пошла в монастырь.
Она говорит, я не найду счастья в этом мире, и, наверно, она права. А
теперь, когда я читаю житие святой Терезы из Лизье, я еще больше в этом
убеждаюсь. Как ты думаешь?
Я посмотрел на нее. Она стояла, маленькая, серьезная, в белой ночной
рубашке, скрестив руки на груди.
— Не знаю, — сказал я, — по-моему, ты еще слишком мала, чтобы
это решать. Если тетя Бланш не нашла счастья в нашем мире, это еще не
значит, что то же будет с тобой. Все зависит от того, что ты понимаешь под
счастьем.
Это ведь не горшок с золотом, закопанный под деревом. Спроси господина кюре.
— Спрашивала. Он говорит, если я буду усердно молиться, Бог ответит
мне. Но ведь тетя Бланш молится с утра до ночи и намного старше меня, а Бог
так и не дал ей ответа.
Церковные часы пробили десять. Я устал, я не хотел обсуждать душевное
состояние Бланш, или Мари-Ноэль, или мое.
— Что с того? — сказал я. — Возможно, тебе повезет больше и
ты получишь ответ быстрее.
Девочка вздохнула и легла в постель.
— Жизнь — сложная штука, — сказала она.
— Согласен.
— Как ты думаешь, не легче ли быть кем-нибудь другим, а не самим
собой? — спросила она.
— Это я и хотел бы узнать.
— Я бы не возражала быть другой девочкой, но только если была бы
уверена, что ты будешь моим отцом, — сказала она.
— Ты на ложном пути, — возразил я, — все на свете иллюзия.
Спокойной ночи.
Как ни странно, ее обожание угнетало меня. Я погасил у нее свет и спустился
в гардеробную к своей походной кровати. Уснуть мне мешала не рука, она
больше меня не тревожила, а сознание, что главное — видимость, что всем им
нужно одно — внешняя оболочка Жана де Ге, его наружный вид. Цезарь был
единственным, кто понял, что я чужой, но и его я сумел примирить с собой —
сегодня он позволил себя погладить и завилял хвостом.
Я беспокойно проспал несколько часов и проснулся от того, что Гастон раскрыл
ставни; утро было пасмурное, сырое, сеялся мелкий дождь. И тут же передо
мной, вселяя смутную тревогу, встал весь ожидающий меня день — охота, гости,
ритуал приема, такой же неведомый мне, как праздник каннибалов, — и я
почувствовал, как для меня важно не подвести никого из де Ге, не опозорить
семью или замок, и не потому, что я испытываю особое уважение к
отсутствующему хозяину дома, а потому, что традиции святы для меня.
В коридоре раздавались шаги, на лестнице — голоса, церковный колокол начал
созывать прихожан к мессе. Я поблагодарил Бога за то, что успел побриться, и
теперь мне оставалось только надеть темный костюм, приготовленный
Гастоном... А тут послышался стук в дверь, и вошла Мари-Ноэль, чтобы помочь
мне.
— Ты опаздываешь, — сказала она. — Почему? Опять разболелась
рука?
— Нет, — сказал я. — Я забыл про время.
Мы заглянули вместе к Франсуазе пожелать ей доброго утра, а затем спустились
вниз, в холл, и вышли на террасу. Увидели опередившую нас небольшую семейную
группу — они уже прошли через ворота и шли по мосту, — Поль, Рене и
Бланш, а рядом с ней, опираясь на ее руку, какая-то тучная, сутулая,
незнакомая мне фигура в черном. Я хотел было спросить Мари-Ноэль, кто это,
как до меня внезапно дошло, что это сама графиня, которую я видел только в
кресле или в постели. Две черные фигуры, одна грузная, выше всех остальных,
другая, рядом, деревянная, прямая, как палка, были похожи на вырезанные из
бумаги силуэты на фоне холмов и старой церкви под тусклым серым небом.
Мы догнали их, и я предложил маман свою здоровую руку, чтобы мы с Бланш
могли поддерживать ее с двух сторон. Я увидел, что она выше, чем я думал: мы
с ней были одного роста, но из-за тучности она казалась еще больше.
— Что это за история насчет ожога? Никто никогда не говорит мне правды.
Я кончил рассказывать как раз в тот момент, когда колокола умолкли и мы подошли ко входу в церковь.
— Не верю я тебе, — сказала маман, — только слабоумный мог
сделать такую глупость. Или ты действительно выжил из ума?
Кучка деревенских жителей, стоящих на паперти, расступилась, чтобы
пропустить нас, и пока мы шли к нашим местам, — графиня, все еще
опираясь на Бланш и меня, — я думал, не странно ли, что семейство де Ге
все вместе приходит сюда замаливать грехи, а двое из них вот уже пятнадцать
лет не разговаривают друг с другом...
Церковка двенадцатого века, такая ветхая и скромная снаружи, без украшений,
с простой, покрытой лишайником каменной кладкой, внутри оказалась кричаще-
безвкусной, с фиолетово-синими окнами, запахом лака, как в методистской
часовне, и стоящей у алтаря кукольной мадонной, с удивлением глядящей на
младенца Иисуса у себя на руках.
Я надеялся, что, очутившись в церкви и принимая участие в мессе, забуду про
маскарад и почувствую себя истинным владельцем Сен-Жиля. Но вышло наоборот:
вновь заявило о себе утихшее было чувство вины. Никогда еще так ясно не
отдавал я себе отчета в том, что совершаю обман, причем обманываю не столько
стоящих рядом со мной на коленях родных, которые стали мне своими, чьи
недостатки и провинности я знал и отчасти делил, сколько незнакомых мне
крестьян, собравшихся в церкви. Что еще хуже, я обманывал доброго старого
кюре с розовым лицом херувима, который включил меня в свои молитвы, а я,
глядя на его объемистую фигуру, увенчанную кивающей головкой, вдруг
непочтительно вспомнил африканского знахаря, которого когда-то видел, и
должен был отвести от него глаза и прикрыть их рукой, словно целиком
отдавшись молитве.
Я был в каком-то двойственном состоянии духа: с одной стороны, корил себя за
обман, и каждое слово мессы звучало в моих ушах как обвинение, с другой —
зорко подмечал все неудобства, которые испытывали те, кто был рядом со мной:
мать, чуть не в голос застонавшая от боли, когда ей понадобилось переменить
колени; Поль, как все курильщики, страдавший утром от кашля; Рене, изжелта-
белое лицо которой без пудры казалось бледным, как смерть; Мари-Ноэль,
которая, рабски копируя каждое движение Бланш, склонялась все ниже и ниже
над молитвенно сложенными руками. Ни разу еще служба не казалась мне такой
долгой, и хотя в ней был — для меня — особый внутренний смысл, слушали ее
вполуха, для проформы, и когда она кончилась и мы медленно двинулись к
выходу между рядами, первое, что сказала графиня, тяжело повисшая на моей
руке:
— Верно, эта дурочка Рене собирается вырядиться, как попугай, раз
Франсуаза не выйдет к гостям. У меня есть большое желание остаться внизу и
испортить ей удовольствие.
На паперти Бланш взяла ее под другую руку, и мы все трое медленно спустились
с холма к замку и вступили в свои владения: брат и сестра — не раскрывая
рта, мать — повторяя, как она довольна тем, что начался дождь — значит,
праздник не удастся, гости промокнут до нитки, Рене заляпает свои тряпки
грязью, если высунет голову наружу, а Поль, которому поручено организовать
охоту, при его бестолковости все перепутает и только поставит себя в глупое
положение.
— Так что, — тут она стиснула мне руку, — тебе будет над чем
посмеяться.
Мы подошли к террасе в половине одиннадцатого; с неба сеялась мелкая
изморозь; в воротах появились первые машины. Бедняжка Рене, чьи невинные
планы оказались сорваны, совсем было скрылась позади грузной фигуры
свекрови, которая, опершись на палку, в накинутой на плечи огромной шали
стояла на почетном месте у входа в замок и с царственным видом
приветствовала подъезжающих гостей. Ее появление внизу было так неожиданно,
что даже обожженную руку хозяина дома сочли всего лишь неприятным казусом, а
уж отсутствие Франсуазы вообще прошло незамеченным. Госпожа графиня
принимает, все остальное не имело значения.
Маман нельзя было узнать. Я не мог поверить, что эта величественная
владычица замка, окруженная гостями, собравшимися со всей округи, — та
самая старуха, которую я видел наверху, в ее спальне, скорчившуюся в кресле,
или серую, измученную, в огромной, широкой кровати. Но в каждой ее фразе
скрывалась какая-нибудь колкость по поводу того, что происходит.
Лучше оставьте ружье в доме и собирайте каштаны
, — одному из гостей,
а другому:
Если вам нужен моцион, выведите моих терьеров. Они вам за пять
минут такую потеху устроят, какой от Поля вы не дождетесь за пять часов
.
Я стоял в стороне, не желая быть причастным к ее злобным выходкам, но мое
молчание было истолковано превратно: все сочли, что я не в духе из-за руки,
а многократно повторяемые мной слова:
Не спрашивайте меня ни о чем —
спрашивайте Поля
, — насмешка над его стараниями; я видел, что у гостей
мало-помалу создалось впечатление, будто никто ни за что не отвечает, дело
пущено на самотек и все это имеет несколько смешной характер. Поль,
возбужденный, встревоженный, то и дело поглядывал на часы: охотники уже
вышли из графика и ему не терпелось покинуть замок. Вдруг я почувствовал,
что меня трогают за локоть. Это был мужчина в комбинезоне, который жил возле
гаража; рядом с ним стоял Цезарь.
— Я привел Цезаря, господин граф, — сказал он. — Вы про него
забыли.
— Я сегодня не охочусь, — сказал я. — Отведите его к
господину Полю.
Пес, опьяненный свободой и чувствуя, что его ждет охота, не обратил никакого
внимания на Поля, когда тот крикнул:
Ко мне!
— а завидев старого
соперника, хорошо натасканного спаниеля, невозмутимо сидевшего на месте,
потеряв голову, кинулся на него, и в ту же секунду поднялся страшный шум,
собаки яростно рычали и лязгали зубами, престарелый владелец спаниеля кричал
во все горло, а Поль, синевато-бледный от злости, громко звал меня:
— Ты что, не можешь успокоить свою собаку?!
Садовник Жозеф и я кинулись на несчастного Цезаря, но от меня было мало
пользы. Все же нам, наконец, удалось его успокоить и взять на поводок. Всем
эта сцена показалась забавной, всем, то есть кроме хозяина спаниеля и Поля,
который, проходя мимо меня, сказал:
— Еще одна из твоих шуточек, вероятно? Оставил своего бешеного пса без
присмотра, чтобы он устроил здесь драку и испортил нам день с самого утра, и
думаешь, что это смешно!
Что я мог сделать? Цезарь не желал меня слушаться, а со стороны казалось,
будто я его науськиваю, будто все это для меня потеха и, что бы ни
случилось, мне все равно.
— Вы не хотите составить нам компанию? — спросил кто-то из гостей.
— Не сейчас. Попозже, — ответил я, и гости стали группами отходить
от дома, смеясь и пожимая плечами; кое-кто взглянул на тяжелые дождевые тучи
и досадливо сморщил лицо, словно желая сказать:
Представление провалилось.
Можно с таким же успехом возвращаться домой
.
Когда они исчезли из вида, я обернулся к графине:
— Вы решили погубить этот день для Поля и Рене, и вам это удалось. Я
надеюсь, вы гордитесь собой.
Она тупо смотрела на меня, ее взгляд ничего не выражал.
— О чем ты? — спросила она. — Я тебя не понимаю.
— Вы прекрасно меня понимаете, маман, — проговорил я. —
Сегодня у Поля и Рене был единственный шанс хоть как-то здесь распоряжаться,
и вы сознательно стали на их пути, превратили все в балаган. Никто не
замечал Рене, на Поля не обращали внимания; для них обоих день все равно что
кончен.
Один Бог знает, как и чем будут развлекаться остальные.
Лицо графини посерело, от удивления или гнева — я сказать не мог. Я думал,
что мы в холле одни, но Шарлотта ждала ее у порога и теперь подошла, взяла
под руку, и они без единого слова стали подниматься по лестнице. Ни Рене, ни
Бланш нигде не было видно; в холле осталась одна Мари-Ноэль — второй
свидетель сцены; лицо ее горело, она смущенно глядела в сторону, делая вид,
будто не слышала моих слов.
Я вышел из себя, играя роль другого человека, настоящий граф де Ге никогда
бы так не поступил. Будь он на моем месте, он смеялся бы заодно с матерью,
подзадоривал бы ее. Я знал, что рассердило меня в действительности: вся эта
ситуация вообще не возникла бы, будь здесь Жан де Ге. Даже если что-нибудь
помешало бы ему участвовать в самой охоте, он все равно сам лично руководил
бы ею. Не мать была виновата в том, что день оказался погублен, а я.
Мари-Ноэль постояла на одной ноге, затем на другой. Она была в макинтоше с
капюшоном и надеялась, что мы пойдем пешком за остальными и посмотрим на
охоту.
— Болит у тебя рука? — спросила она.
— Нет.
— Я думала, болит, потому ты так мало занимаешься гостями. Верно,
жалеешь, что не можешь стрелять.
— Нет, не жалею. Мне только досадно, что все провалилось.
— Теперь бабушке станет плохо. У нее будет приступ. Почему ты так на
нее рассердился? Она делала это ради тебя.
А что толку? Все наши мотивы ложны. Я пытался сделать правильную вещь не
правильным путем, а может быть, не правильную вещь — правильным путем, не
знаю, первое или второе. Мой план не осуществился, план матери — тоже. Даже
пес попал в немилость, потому что не получил указаний.
— Где тетя Рене? — спросил я.
— Она поднялась наверх. У нее развалилась прическа. Мне показалось, что
она плачет.
— Скажи ей, что Гастон повезет нас всех в машине следом за chasseurs.
Мари-Ноэль просияла и выбежала из комнаты. Я попросила Гастона привести
машину ко входу и с облегчением заметил, что он поставил в багажник ящик с
вином. Для гостей это будет лучшим утешением, лучшим выходом из передряг
сегодняшнего дня. Я поглядел на подъездную дорожку и увидел, что к нам
приближаются Рене и Мари-Ноэль, а с ними, виляя пушистым хвостом, Цезарь.
— Пес нам не нужен! — крикнул я.
Они остановились в удивлении.
— Он тебе понадобится для дичи, папа! — крикнула в ответ Мари-
Ноэль.
— Нет, — сказал я. — Раз я не принимаю участия в охоте, зачем
он мне? Я не управлюсь с ним одной рукой.
— А тебе и не надо с ним управляться, — сказала девочка. — Он
всегда слушает твою команду. Он не послушался сегодня утром, потому что ты
ничего ему не приказал. Пошли, Цезарь.
— Разве у него нет поводка? — спросила Рене. — Где его
поводок?
Я сдался. Я не мог спорить. День вышел из-под моего контроля. Я забрался на
заднее сиденье машины — собака с одного бока от меня, девочка — с другого.
Рене — на переднем сиденье, Гастон — за рулем. Машина подпрыгивала на
неровной проселочной дороге, ведущей в лес, и когда меня стало бросать на
Цезаря, в его горле заклокотало глухое ворчание — предвестник грозного рыка,
и я спросил себя, сколько времени его врожденное достоинство будет держать
его в рамках вежливости и как скоро мои невольные толчки выведут его из
терпения.
— Что с Цезарем? — спросила Рене через плечо. — Почему он все
время рычит?
— Папа его дразнит, — сказала Мари-Ноэль. — Да, папа?
— Ей-Богу, нет. И не думаю, — возразил я.
— Эти недоученные собаки, у которых не кончилась натаска, легко
приходят в возбуждение, — заметила Рене. — Не забывайте, ему всего
три года.
— Жозеф сказал мне два дня назад, — вступил в разговор
Гастон, — что пес странно себя ведет. Несколько раз рычал на господина
графа.
— Что мы будем делать, если он взбесится? — спросила Мари-Ноэль.
— Не взбесится, — сказал я, — но кому-нибудь придется
следить, чтобы его не спускали с поводка.
Внезапно машина остановилась: мы были совсем близко от охотников,
растянувшихся редкой цепочкой вдоль аллеи. Мы вышли, и я тут же
почувствовал, что вообще не надо было здесь появляться, так как я не имел ни
малейшего представления о том, что мне следует делать. Еще хуже было то,
что, несмотря на мои указания, Цезаря выпустили из машины, и сейчас, как и
тогда возле дома, он свободно бегал кругом в поисках хозяина.
— Ко мне, Цезарь! — позвал я.
Пес словно не слышал. Он бежал вдоль цепи, сопровождаемый сердитыми криками:
Ловите его!
— в растерянности оттого, что никто его не зовет.
Рене неодобрительно поцокала языком:
— Право, Жан, вы даете ему слишком большую волю.
— Я знал, что брать его с собой было ошибкой, — сказал я. —
Мари-Ноэль, сбегай приведи его.
Девочка еще не успела отойти, как из леса послышались крики, шум крыльев и
прямо над нами пронеслись птицы. Воздух наполнили хлопки выстрелов, и на
землю стала падать убитая дичь. Горожанин, попавший в чуждую ему обстановку,
непривычный к полевой охоте, я инстинктивно пригнулся и закрыл глаза.
— Что с вами... вам дурно? — спросила Рене, но только я
выпрямился, как Цезарь, забыв все, чему его учили, кинулся без приказа
вперед, чтобы принести ближайшую птицу, которая, безусловно, — так
сказал ему собачий рассудок — была добычей его хозяина. И тут же столкнулся,
голова к голове, со своим утренним врагом, старым спаниелем, чей хозяин
стоял справа от меня и, вероятно, подстрелил эту птицу. Только я выдавил из
горла:
Цезарь!
, — как между псами снова началась жуткая драка. Хозяин
спаниеля, низенький старичок с пунцовым лицом, в куртке и мятой шляпе из
твида, орал не умолкая:
— Отзовите вашу собаку!
И мы все трое — Рене, Мари-Ноэль и я — бросились разнимать бешено дерущихся
псов, к которым присоединился еще один. Вне себя от ярости, отбежал от нас,
чтобы выстрелить в задержавшихся птиц, пролетавших над головой, но от
волнения промахнулся, птицы свернули в сторонку и опустились в какое-то
укрытие далеко позади нас.
Охотник обернулся к нам, чуть не онемев от негодования.
— Для чего нас сюда пригласили, — закричал он, — чтобы
издеваться над нами? Вы уже второй раз науськиваете свою собаку на мою. Я
ухожу домой.
Наконец нам удалось вытащить Цезаря из свалки, и Рене вместе с Мари-Ноэль,
хотя и с трудом, увела его с поля боя. Привлеченные собачьим лаем и
яростными криками старика в шляпе из твида, нас окружили остальные охотники,
чтобы посмотреть, что произошло. В дальнем конце аллеи внезапно появился
Поль; встревоженный, напуганный, он подошел к нам в тот момент, когда его
гость, все еще красный от возмущения, с ружьем под мышкой и хромающей
собакой позади, гордо и решительно удалялся по аллее в противоположную
сторону.
— Что случилось с маркизом? — крикнул Поль. — Я специально
поставил его на это место. Это его любимая позиция. Чем он недоволен?
В море лиц я различил одно знакомое: лицо человека в машине возле
железнодорожной станции, который первый принял меня за Жана де Ге. Он
улыбался. По-видимому, курьезное происшествие позабавило его.
— Жан валял дурака, — сказал он. — Я видел его, когда
вылетели птицы. Он вертелся и крутился, чтобы развлечь вашу жену, а потом
послал Цезаря за птицей маркиза, и пес сцепился со стариком Жюстином. Вряд
ли маркиз теперь станет с вами разговаривать.
Поль обратил ко мне белое как бумага лицо.
— Что все это значит? — спросил он. — Раз ты сам не можешь
охотиться, надо испортить удовольствие всем другим?
Рене вступилась за меня, что было ошибкой.
— Ты несправедлив, Поль! — вскричала она. — Жан вовсе не
валял дурака. У него разболелась рука, и он чуть не потерял сознание. А
Цезарь совершенно перестал слушаться. С ним что-то сделалось, как бы он не
взбесился.
— Тогда надо его пристрелить, — сказал Поль. — А если Жану
плохо, зачем вообще было выходить из дома?
Гости тактично отошли в сторону. Кому приятно слушать семейную ссору?
Человек из Ле-Мана подмигнул мне и пожал плечами. Я увидел доктора Лебрена,
он спешил к нам по аллее.
— Что случилось? — взволнованно спросил он. — Правда, что
маркиз де Плесси-Бре прострелил себе ногу?
Поль что-то воскликнул и поспешил вниз за возмущенным гостем, чья
приземистая фигура виднелась вдали, — не замедляя шага, он шел к
далекой дорожке между живыми изгородями.
— Пожалуй, нам лучше вернуться домой, — сказал я Рене, но по ее
лицу увидел, что она огорчилась; Мари-Ноэль тоже. Зачем еще и им портить
день?
— Мы же только приехали, — сказала Рене. — Неужели вас задели
слова Поля?
— Вы оставайтесь, — сказал я, — а с меня хватит. Ну-ка,
передайте мне пса.
Я схватил бедного Цезаря за поводок, но тут впавший в немилость пес, Бог
знает как учуяв в лесу подранка, вдруг, чуть не выдернув мне руку, сделал
огромный скачок, и мы оба нырнули в густой подлесок, темный, как обиталище
ведьмы. Мне послышался предостерегающий крик Поля, но я ничего не м
...Закладка в соц.сетях
