Жанр: Любовные романы
Козел отпущения
...веренность. — Я не хочу быть
нескромным, но... не желает ли господин граф, чтобы я отвез его в Виллар?
Я молчал, не понимая, о чем он говорит, надеясь, что следующие его слова прояснят смысл этой фразы.
— У вас был тяжелый день, господин граф, — продолжал он. —
Здесь, в замке, все думают, что вы спите. Если я отвезу вас сейчас в Виллар,
вы проведете несколько часов в удобстве и покое, а рано утром я заеду за
вами туда. Я предлагаю это только потому, что сейчас вы не можете сами вести
машину.
Он деликатно отвел глаза, будто просил прощения, и я тут же понял, что в том
смятенном состоянии ума и духа, в котором я находился, это было настолько
идеальным решением, что Гастон и не ожидал от меня никаких слов, даже слов
согласия.
Он вернулся к машине, дал задний ход и подогнал ее к террасе. Открыл дверцу.
Я забрался внутрь, и в то время, как под шум дождя, барабанящего по
ветровому стеклу, мы молча ехали во тьме по направлению к Виллару, я
подумал, что во мне не осталось и частицы того меня, который сменил свое
я
на чужое в номере гостиницы в Ле-Мане. Все мои поступки, инстинкты, слабости
не были больше мои — так чувствовать и поступать мог только Жан де Ге.
Глава 18
В первую секунду я решил, что это дождь, извергающийся из зева горгульи,
унося с собой мусор, скопившийся за год, что сама горгулья с плоскими
остроконечными ушами трещит у основания, камень крошится и рассыпается под
капором воды. Затем кошмар рассеялся, я увидел, что наступил день и шумит
вода, пущенная Белой в ванну. Ночной мрак исчез, а с ним и дождь, раннее
утреннее солнце золотило крыши. Я откинулся назад, заложил руку за голову. В
открытое окно мне были видны неровные очертания крыш, желтая от лишайника
черепица, покосившиеся печные трубы, слуховые окна, а позади — возвышающийся
над городком желобчатый шпиль церкви. Снизу, с улицы, доносились первые
звуки пробуждающегося дня: распахивались ставни, на мостовую с шумом лилась
вода из шланга, слышались чьи-то шаги, чей-то свист — в неторопливом
рыночном городке начиналась очередная неделя. Журчанье текущей в ванну воды
приятно сливалось с бодрыми уличными звуками, мной владела ленивая
умиротворенность, я знал, что рядом, так близко, что стоит мне крикнуть, и
она тут же закроет кран и подойдет ко мне, находится та, кто никогда не
задает вопросов, кто принимает меня таким, какой я есть, участником ее жизни
от случая к случаю, в зависимости от времени и настроения — моих, не ее. Так
взрослый человек откладывает в сторону свое занятие, чтобы поиграть с
любимым ребенком. Моя рука, не тронутая никем накануне, была заново
обработана и перевязана, шелковая повязка приятно холодила кожу; чувство,
что за мной ухаживают, проявляют заботу и ничего от меня не требуют, не
заявляют на меня никаких прав, было непривычно как для старого моего
я
,
так и для нового. Мне не хотелось расставаться с этим чувством, я хотел
смаковать это новое лакомство как можно дольше.
Я слышал, как Бела распахнула ставни в комнате напротив, как, болтая с ними,
вынесла на балкон клетку с птицами, чей щебет звучал вариацией на тему
бегущей воды. Я позвал ее, и она тут же пришла ко мне — на ней был пеньюар и
домашние туфли — и, наклонясь, поцеловала меня с безмятежностью человека, у
которого ты под присмотром, чьи рассудок и сердце ничто не тревожит.
— Ты хорошо спал? — спросила она.
— Да, — ответил я.
Какое наслаждение было касаться ее рук и плеч, голых под свободно
ниспадающими рукавами, вдыхать аромат абрикосов, идущий от ее тела, и знать,
что благодаря ей я вступил в иное измерение, которое не было частью первого
мира или второго, но каким-то неведомым образом, как футляр китайской
головоломки, заключало их в себе.
— Я сейчас сварю тебе кофе, — сказала Бела, — а как только
придет Винсент, пошлю его в булочную за рогаликами. Рука не болит?
Прекрасно. Я перевяжу ее опять перед тем, как ты уедешь.
И она исчезла, а я вновь погрузился в сладкий дремотный покой.
У Белы было одно прекрасное свойство — ее ничто не могло застать врасплох.
Вчера вечером, когда Гастон высадил меня у городских ворот и я, перейдя
канал по пешеходному мостику, постучал в закрытое ставнем окно, она
немедленно его открыла, без испуга, без удивления. Заметив мою забинтованную
руку и то, что я едва держусь на ногах, она молча указала мне на то глубокое
кресло, где я сидел в первый раз, и тут же принесла мне вина. Она не задала
ни одного вопроса, и первым молчание нарушил я; пошарив в кармане, я вытащил
ампулу с отбитым кончиком и бросил в мусорную корзину.
— Я когда-нибудь говорил тебе, что моя мать — морфинистка? —
спросил я.
— Нет, — ответила Бела, — но я догадывалась.
— Почему?
Она колебалась.
— По некоторым намекам, которые ты ронял время от времени. Я не хотела
вмешиваться. Это меня не касается.
Голос ее был деловой, спокойный, словно она хотела предупредить меня: все,
что Жан де Ге сочтет нужным сообщить ей, она примет без похвалы или
порицания и свое мнение оставит при себе.
— Если бы ты узнала, — сказал я, — что я снабжал ее морфием,
привозил его из Парижа в подарок, как привез тебе духи, ты бы очень меня
осудила?
— Я ни за что не осуждаю тебя, Жан, — ответила она. — Я
слишком хорошо тебя знаю, чтобы меня мог оттолкнуть хоть какой-нибудь твой
поступок.
Бела глядела на меня, не отводя глаз. Я наклонился и взял сигарету из
коробки, стоящей на столике возле меня.
— Сегодня утром она спустилась и пошла вместе со всеми к мессе, —
сказал я, — а затем принимала гостей на террасе — под дождем, человек
пятьдесят. Она выглядела, как королева. Сделала она это, разумеется, назло
Рене, чтобы испортить ей праздник. Рене хотела играть роль хозяйки, ведь
Франсуаза больна и не встает. Вечером маленькая femme de chambre позвала
меня к ней — ее личная горничная Шарлотта была внизу... Я поднялся;
оказалось... — Я замолчал, все снова возникло у меня перед глазами:
темная, душная спальня, гардеробная, шкафчик над раковиной... —
Оказалось, что она хочет получить от меня вот это. — Я глядел на
мусорную корзинку, куда бросил ампулу.
— И получила?
— Да.
Бела ничего не сказала, она продолжала глядеть на меня.
— Вот почему я пришел к тебе, — продолжал я, — из жалости к
себе и отвращения.
— Ты должен сам найти, как с этим бороться. Я не могу служить
слабительным, чтобы очистить тебя.
— Но раньше ты это делала.
— Да?
Возможно, у меня разыгралось воображение, но мне казалось, что Бела говорит
со мной жестче, более резко, чем два дня назад. Или просто без интереса,
безразлично?
— Хотел бы я знать, сколько раз, — сказал я, — я приходил к
тебе, в этот дом, желая забыть, что происходит в замке, и достигал желанного
забвения благодаря тому, что находил здесь.
Я представлял, как он оставляет машину у городских ворот, проходит по узкому
мостику и стучит в окно, как вчера вечером — я, сбрасывая с себя всю вину,
все заботы, как только он переступает порог, избавляясь от всех тревог, как
сейчас хотел сделать я.
— Какая разница, — сказала Бела, — брось об этом думать.
Прошлое настоящему не поможет. К тому же ты в пятницу говорил, что,
возможно, твои трудности в будущем станут легче, что ты собираешься решать
свои проблемы другим путем. Может быть, новый Жан де Ге в результате добился
успеха?
Теперь она улыбалась, и насмешка, проскользнувшая в ее голосе, показала мне,
что Бела в него не верит и никогда не поверит, а потому и не приняла всерьез
то, что я говорил ей о своем желании спасти verrerie и защитить своих
рабочих, отмела это, как пустую минутную причуду, порожденную опьянением.
— Нет, он потерпел фиаско, — сказал я, — точно так же, как
раньше.
Он дает своей семье то, что они просят, и не только матери, дочери — тоже.
Из-за трусости, из-за нерешительности. Разница в том, что раньше это
делалось весело и привлекало к нему людей. Сейчас это делается неохотно, с
отвращением.
— Возможно, это шаг к успеху, — сказала Бела, — все зависит
от точки зрения.
Улыбка постепенно исчезла с ее лица, насмешка — из ее голоса. Она подошла ко
мне, взяла мою руку и сказала:
— Значит, ты не охотился сегодня. Хочешь, я перевяжу тебя заново? Я
слышала, ты обжегся.
— Кто тебе сказал? — спросил я.
— Один из chasseurs, — сказала Бела, — кто не очень был
доволен на этот раз и после завтрака в амбаре решил вернуться домой, в
Виллар.
Говоря это, она разбинтовала повязку.
— Не думаю, что тебе все еще больно, — сказала она, — но все
же лучше ее перевязать. Это в моих силах, пусть я и не могу освободить тебя
от грехов.
Бела вышла из комнаты, и я спросил себя, насколько лучше меня знал ее Жан де
Ге и долго ли длилась их близость — месяцы, годы? И кто был мужчина в
военной форме на фотографии над камином, с надписью наискосок:
Жорж
— ее
покойный муж? Больше всего мне хотелось узнать, какой ценой добился ее тот,
кем я не был, любила ли она его или презирала, принимала таким, как он есть,
или просто терпела.
Бела вернулась, держа в руках все, что требовалось для перевязки, и став
коленями на пол рядом с моим креслом, принялась перебинтовывать руку не
менее умело, чем Бланш. И тут я сказал:
— Я обжегся нарочно. Я не хотел стрелять.
Уж теперь-то в ее правдивых глазах вспыхнет удивление — ведь ее Жан де Ге,
которого она так хорошо знала, чей характер и образ действий не вызывали у
нее возмущения, предстал перед ней в новом свете и — уж во всяком случае —
познакомил с неожиданной для нее чертой.
— Почему? — спросила она. — Боялся промахнуться?
Правда, услышанная из ее уст, произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Я
молча ждал, пока она забинтует руку, затем в замешательстве высвободил ее.
— Однажды, — сказала Бела, — после такой же попойки, как в
Ле-Мане, ты был в таком состоянии, что ни прицелиться не смог бы, ни
удержать в руках ружье, и ты придумал какой-то предлог — не помню
какой, — чтобы не участвовать в охоте. Это было не в Сен-Жиле, а где-то
за Мондубло. Совать руку в огонь — довольно крутая мера. Но, возможно, тот,
кто за все в ответе, смотрел на это как на жертвоприношение?
В голосе Белы снова звучала ирония, и, поднявшись на ноги, она потрепала
меня по плечу ласково, но небрежно.
— Подбодрись, — сказала она, — садись снова в кресло и кончай
сигарету. Если я не ошибаюсь, днем ты выпил куда больше, чем съел, так что
сейчас вполне справишься с омлетом.
Значит, о моей речи в амбаре ей тоже известно, и о том, что никто не хлопал,
и о том, как растаяли гости. Рассказать ей об этом мог кто угодно, тот же
коммерсант или взбешенный маркиз Плесси-Бре. Какая разница? Позор был вполне
оправдан, владелец Сен-Жиля не придал блеска этому дню.
Я прошел следом за Белой в кухоньку и смотрел, как она готовит омлет.
— Так или иначе, — сказал я ей, — я нарушил свое правило и не
стал утолять алчность гостей — ведь они ждали от меня лести и бессмысленных
банальностей, которые произносятся в подобных случаях. Я старался быть
правдивым. Я и представить себе не мог, что это до такой степени выведет их
из равновесия.
— Правда глаза колет, — ответила Бела. — Кто-кто, а уж ты
должен это знать. А во время завтрака на охоте говорить то, что ты сказал,
было совсем некстати.
— Я не виноват, — продолжал я, — если моя правда совпала с их
правдой. Да и что я такого сказал? Что, если бы в моих руках оказалось
ружье, многих из них к вечеру не было бы в живых.
Бела деловито взбивала яйцо вилкой.
— Согласись, что обращенные бывшим вожаком Сопротивления к известным
всем коллаборационистам слова эти звучали несколько странно.
Я тупо уставился на нее. Тогда, в амбаре, я чуть не выболтал правду о себе
самом; я вовсе не собирался складывать кусочки головоломки, чтобы получить
картину прошлого Жана де Ге.
— Но я совсем не об этом говорил, — сказал я, снова видя перед
собой сквозь винные испарения и сигаретный дым, застилавшие амбар, тут и там
отдельные напряженные лица среди других, сохраняющих невозмутимость. —
Я совсем не об этом говорил.
— Так они тебя поняли, — возразила Бела, и смех в глубине ее глаз
напомнил мне усмешку Гастона. Она ни одобряла, ни порицала: что было, то
было. — Не спрашивай меня, заслужили ли они это, неважно — сознательно
ты ткнул их в больное место или нет. Я не знаю, что тогда происходило в Сен-
Жиле, я все еще пыталась выбраться из Венгрии.
Из Венгрии? Это, по крайней мере, объясняло ее имя, хотя почему у нее имя
было мужское, я все равно не понимал.
Бела вылила яйцо на сковородку и теперь стояла с миской и вилкой в руках,
глядя на меня.
— Если твое вновь обретенное чувство ответственности требует
восстановить справедливость, — сказала она, — есть лишь один
человек, который может тебе помочь, — твоя сестра Бланш.
С минуту Бела молча глядела на меня в упор, затем отвернулась к плите.
И годы, ушедшие в прошлое, годы, куда я не имел права вторгаться, казалось,
слились в единое целое, как яйца, масло и зелень на сковороде. Никогда
больше не отделятся они один от другого, никогда я не смогу рассматривать их
поодиночке. Я отвечал за настоящее, а не за прошлое семьи.
— Ты надолго можешь остаться?
— До утра.
— И не будет никаких расспросов? Как насчет возмущенной жены и
любопытной маман?
— Нет. Об этом позаботится Гастон.
Бела переложила омлет на тарелку, поставила ее на поднос, а поднос — на
столик возле кресла в крошечной гостиной; тут же откупорила бутылку и налила
мне вина.
— Итак, новый Жан, — сказала она, — вырвался из-под власти
семьи?
— Он никогда не был в ее власти, — возразил я.
— Тут ты ошибаешься, — сказала Бела. — Семейные узы нелегко
разорвать. Подожди до завтра...
И вот оно настало, это завтра, птицы пели в клетке на балконе, часы на
соборе пробили один раз, внизу на улице кто-то поздоровался с прохожим, и
идиллия, которую я похитил у Жана де Ге, подошла к концу.
Когда одетый, готовый к отъезду, я пил кофе на выходящем в сад балконе, я
увидел Гастона. Верный своему слову, он ждал меня в машине у городских
ворот. Этот миг был как сон во сне, я не принадлежал сейчас ни миру Белы, ни
тому миру, что меня ожидал. Возлюбленный, которого Бела держала ночью в
объятьях, был только тенью, хозяин, которого охранял Гастон, был призраком,
существующим только в его воображении, любимым за то, что он некогда
представлял собой.
Возвращение в Сен-Жиль прошло в таком же молчании, как поездка в Виллар.
Гастон в двух словах заверил меня, что в замке все полагают, будто я сплю.
— Я передам всем, — сказал он, не отрывая глаз от дороги, —
что господин граф не хочет, чтобы его беспокоили. Я даже взял на себя
смелость запереть обе двери в гардеробную.
Он протянул мне ключи.
— Спасибо, Гастон, — сказал я.
Мы въехали на вершину холма и стали спускаться к реке. Дома Сен-Жиля, мост,
крепостной ров, стены замка, все — мокрое после вчерашнего ливня, сверкало
серебром под ранним утренним солнцем.
— Сколько раз, Гастон, — спросил я, — вы вытаскивали меня из
передряг, в которые я попадал по собственной вине?
Гастон свернул на липовую аллею, в конце которой виднелся фасад замка; ставни все еще были закрыты.
— Не считайте, месье Жан, — сказал он. — Это входит в мои
обязанности по отношению к господину графу, так я на это гляжу. И к его
семье тоже.
Гастон не повел машину через ворота к подъездной дорожке, но, объехав
крепостные стены, попал в гараж через боковой вход. Я прошел под аркой,
затем мимо загородки Цезаря, не потревожив его, постоял с минуту под кедром;
никогда еще замок не казался мне таким мирным и спокойным. Сейчас, при
безоблачном небе и ярком солнце, в нем не было ничего мрачного, ничего
загадочного и колдовского; изменчивые тени сумерек и ночи исчезли вместе с
мраком и дождем, стены, крыша и башни купались в мягком, прозрачном сиянии,
какое бывает только в первые часы дня вслед за утренней зарей. Не может
быть, чтобы это сияние не отразилось на спящих за стенами замка, чтобы они
не повернулись инстинктивно к сочащемуся сквозь ставни свету, ведь он
прогонит мучительные виденья, и те покинут их, найдя убежище в
непробудившихся лесах, которых не коснулся еще луч солнца. Как бы я хотел,
чтобы раннее утро не переходило в день с его тревогами, разногласиями,
столкновением желаний и поступков разобщенных, далеких по сути и чувству
людей, чтобы для всех них время остановилось, как для придворных в
Спящей
красавице
, защищенных от будущего баррикадой из паутины.
Я пересек террасу и вошел в темный холодный холл. Одно то, что я вторгся в
спящий замок, каким-то неведомым образом рассеяло чары тишины и покоя,
витающие здесь. Меня охватило предчувствие чего-то дурного, словно
обитателей замка, когда он проснется, встретит не ясный, солнечный день за
его стенами, а какая-то угроза, притаившаяся внутри, что-то злобное,
враждебное, подстерегающее их в тени под лестницей.
Я тихонько поднялся на второй этаж и прошел по коридору к гардеробной;
повернул в замке ключ. Когда открыл дверь, я наступил на листок бумаги,
подсунутый под него. Он был розовый, с веточкой цветов в уголке; я смутно
припомнил, что такую бумагу и конверты кладут в наборы, которые дарят детям
на день рождения или на Рождество. Круглым, неоформленным почерком там было
написано:
Дорогой папочка, ты сказал, что не уйдешь, и я тебе поверила. Но
ты так и не пришел пожелать мне доброй ночи, и дверь у тебя заперта. Святая
Дева сказала мне, что ты несчастлив, что ты страдаешь за то зло, которое ты
причинил, поэтому я буду молиться, чтобы за твои грехи Бог покарал меня,
ведь я молода и сильна, и мне легче будет вынести наказание. Спи спокойно и
верь в свою Мари-Ноэль, которая горячо тебя любит
.
Я положил бумажку в карман и сел в кресло у открытого окна. Чувство
подавленности нарастало. В действие пришли какие-то силы, неподвластные мне.
Лучше бы я не уезжал из замка, лучше бы не было этих часов свободы в
Вилларе. Там в пять утра горожане уже были на ногах, и случайные утренние
звуки радовали мое ухо, но здесь, когда церковные часы пробили семь, ничто
не нарушило тишину и единственные живые существа были черно-белые коровы,
выходящие, как привидения, из ворот фермы и бредущие в парк.
Я продолжал сидеть у окна, дожидаясь, когда в урочное время Гастон принесет
мне завтрак. Было, должно быть, около восьми, когда я услышал в коридоре
торопливые шаги, стук в дверь спальни — к Франсуазе, не ко мне, —
невнятный шум голосов, восклицания, вскрики. Затем забарабанили в дверь
ванной, которую я еще не отпер, кто-то с грохотом дергал ручку, раздался
голос Франсуазы, пронзительный, настойчивый:
— Жан, Жан, ты не спишь?
Я соскочил с кресла, вынул из кармана ключи и отпер дверь. Франсуаза,
бледная, осунувшаяся, стояла перед дверью в ночной рубашке, за ее спиной —
Жермена, а в глубине комнаты высокая костлявая фигура — Бланш, с укором
глядящая на меня без единого слова.
Я протянул руку, чтобы поддержать Франсуазу.
— Не волнуйся, — сказал я. — Ничего не говори. Маман плохо,
да?
Франсуаза удивленно, словно не веря сама себе, взглянула на меня, затем,
поверх моего плеча, окинула взглядом комнату.
— Маман? — переспросила она. — Нет, конечно. При чем тут
маман? Что с ней могло случиться? Где Мари-Ноэль? Она исчезла. Жермена
зашла, чтобы ее разбудить... постель не смята, девочка даже не ложилась. Она
и не раздевалась, чтобы лечь. Если ее нет у тебя, значит, ее нет нигде. Она
исчезла, ушла, пропала без вести.
Все лица повернулись ко мне. Я видел полуодетого Поля на пороге спальни, а
рядом с ним Рене, разбуженных той же суматохой, что и я. Глава семьи — я —
был за все в ответе: решений, планов ждали от меня. Первой моей заботой была
Франсуаза, дрожавшая от холода в одной ночной рубашке.
— Иди в кровать, — сказал я, — мы скоро ее найдем. Ты тут
ничем не можешь помочь.
И, несмотря на ее слезы и протесты, Бланш повела Франсуазу обратно в
спальню.
— Возможно, девочка в парке или в лесу, — сказал я, — дети
часто встают рано. Совсем не обязательно всем нам впадать в истерику.
— Но она даже не ложилась, говорю тебе! — вскричала с порога
Франсуаза. — Жермена вошла к ней в комнату, чтобы позвать, а там все на
месте, ничего не тронуто, и ночная рубашка сложена, и постель не смята.
Жермена плакала навзрыд, ее круглое розовое лицо было мокро от слез, глаза
распухли.
— Постель была точь-в-точь как я ее расстелила вчера вечером, господин
граф, — всхлипывала она. — Мадемуазель даже не раздевалась. Она
ушла в своем лучшем платье и легких туфельках. Она простудится до смерти.
— Кто последний ее видел? — спросил я. — В котором часу она
пошла спать?
— Она была у Бланш, — ответила Франсуаза. — Бланш читала ей,
да, Бланш? И отправила в детскую около половины десятого. Она была очень
возбуждена, не могла усидеть на месте.
Я взглянул на Бланш — лицо у нее было застывшее, напряженное. На меня она не
смотрела.
— Вечно одно и то же, — сказала она Франсуазе. — Отец
взвинчивает ее, играет на ее чувствах, и она потом способна выкинуть любой
номер.
— Но Мари-Ноэль не видела Жана весь вечер, — прервала ее
Рене. — Жан спал у себя. Наша ошибка в том, что мы позволяем девочке
участвовать во всех праздничных событиях и общаться со взрослыми. Вчера она
весь день старалась быть в центре внимания. Это сразу бросалось в глаза.
Естественно, она перевозбудилась.
— А мне показалось, что она была тише, чем обычно, — сказал
Поль, — во всяком случае, вечером у нее был какой-то подавленный вид. И
не удивительно, если вспомнить, что это был за день. Представляю, как
смеется над нами вся округа от Виллара до Ле-Мана! Вы ничего не
потеряли, — обратился он к Франсуазе, — оставшись в стороне.
Залитые слезами глаза Франсуазы обратились от него ко мне.
— Неужели ты так напился? — спросила она. — Что подумают
люди?!
Жермена изумленно смотрела на нас из своего угла.
— Пойдите скажите Гастону, что я велел начать поиски вокруг замка и в
парке, — сказал я ей. — Пусть захватит Жозефа и любого, кто есть
поблизости. Месье Поль и я спустимся через несколько минут.
— Если хочешь знать мое мнение, — сказал Поль, — вот оно:
девочка убежала из дому, потому что Жан выставил себя на посмешище перед
всеми соседями. Ей было стыдно за него. Всем нам тоже.
— Ты ошибаешься, — сказала Рене, — я сама слышала, как Мари-
Ноэль говорила всем направо и налево, что Жан — самый мужественный человек
на свете, но никто, кроме нее, не знает — почему. Ох уж эти мне не по годам
развитые детки! Мне было так неловко... не представляю, что все думали про
нее.
— Мужественный? Что она хотела этим сказать? — спросила Франсуаза.
— О да, действительно, надо иметь мужество — своего рода, — чтобы
сознательно отравить день всем — и гостям, и домашним. Когда это бывало,
чтобы после конца охоты из пятидесяти приглашенных вернулось в замок не
более двадцати?! Я бы стерпел, если бы это запятнало лично меня, но ведь
пятно ложится на всю семью де Ге.
— Виновата погода, — сказала Рене. — Все промокли до нитки.
Пререкания прервал стук в дверь, все обернулись с надеждой и о
...Закладка в соц.сетях
