Жанр: Любовные романы
Козел отпущения
...отрела направо, в сторону городских ворот и площади святого
Жюльена. Сиеста еще продолжалась, на улице не было ни души.
— Поблизости никого, — сказала она. — Входи.
Судя по всему, Жан де Ге пользовался в Вилларе довольно сомнительной
репутацией. Я был в нерешительности, но тут, взглянув на площадь, увидел
Рене. Это перевесило чашу весов в пользу приглашения. Я уже успел забыть про
свою невестку, а она, давным-давно уйдя из парикмахерской, по-видимому,
исходила весь городок в поисках меня. Я вспомнил также, что Мари-Ноэль
исчезла в неизвестном направлении, уехала из городка на грузовике, и теперь
мне придется возвращаться в Сен-Жиль наедине с Рене. Я попал в западню.
Блондинка проследила за моим взглядом и поняла, какая передо мной стоит
дилемма.
— Быстрей, — шепнула она. — Твоя родственница еще тебя не
заметила — она смотрит в другую сторону.
Я кинулся по пешеходному мостику и влетел на балкон; по-прежнему смеясь,
хозяйка домика втащила меня в комнату.
— Повезло, — сказала она. — Еще секунда, и ты был бы пойман.
Она закрыла высокое окно и с улыбкой повернулась ко мне; на ее лице было то
же радостное оживление, которое я заметил — и разделил с ней — на рыночной
площади. Но сейчас ничто не сдерживало и не скрывало его, женщина смотрела
на меня открыто и свободно.
— Твоя дочка — прелесть, — сказала она, — но нехорошо было
посылать ее сюда. И, ради всего святого, зачем ты завернул осколки в
целлофан и бумагу с карточкой, адресованной мне? Девочка говорила что-то
насчет ошибки и какого-то знакомого в Париже, но скоро твои шутки, мой
ангел, зайдут слишком далеко.
Она сунула руку в карман жакета и вытащила кусок скомканного целлофана и
обрывок бечевки.
— Я займусь этими фигурками и всем, что ты сочтешь нужным прислать мне
из Сен-Жиля, но не отряжай сюда твою дочку, или жену, или сестру, потому что
это ставит их в глупое положение, а я очень уважаю вашу семью.
Она сунула руку во второй карман и вынула смятую визитную карточку. На ней
было написано:
Моей красавице Беле от Жана
. Осколки фарфоровых животных
лежали на столе. Единственным недостающим звеном был огромный флакон духов
под названием.
Глава 12
Хотя Бела закрыла высокое окно и задернула от чужих глаз занавески, комната
была полна света. От серо-голубого, холодного вроде бы оттенка стен и
диванных подушек она казалась воздушной. Принесенные с рынка красные и
золотые георгины, все еще напоенные солнцем, с трудом умещались в стоящей в
углу вазе. Я увидел книжный шкаф, корзину с фруктами на столике, над камином
— рисунок Мари Лоренсен. В одном из глубоких кресел умывалась персидская
кошка. У окна стоял низкий стол с кисточками и плотной бумагой —
принадлежности художника. Пахло абрикосами.
— Что ты делаешь днем в Вилларе? — спросила Бела.
— Заходил в банк, — сказал я, — и позабыл о времени, а я
обещал захватить от парикмахера одного из членов моей семьи на обратном пути
в Сен-Жиль.
— Ты слишком надолго это отложил, — сказала Бела. — Думаешь,
ей доставляет удовольствие бродить по городу?
Она подошла к угловому шкафчику и вынула бутылку
дюбонне
и два бокала.
— А где девочка?
— Не знаю. Исчезла. Уехала в грузовике с какими-то рабочими.
— Что ж, у нее хороший вкус. Ты правильно ее воспитываешь. Поешь со
мной? Все уже готово: ветчина, салат, сыр, фрукты и кофе.
Она отодвинула заслонку окошечка между этой комнатой и соседней, и я увидел
полный поднос с едой.
— Как я могу есть, когда моя невестка ждет меня на улице?
Бела подошла к окну и, открыв его, посмотрела на площадь святого Жюльена.
— Ее уже нет. Если она хоть что-нибудь соображает, она пойдет и посидит
в машине, а когда ей надоест ждать, уедет обратно в Сен-Жиль.
Интересно, Рене умеет водить машину? Впрочем, это неважно. Куда любопытней
было бы узнать, почему моя сотрапезница называет себя Белой — наследственным
именем венгерских королей.
Я сел в одно из глубоких кресел и принялся потягивать
дюбонне
.
Внезапно пришло ощущение свободы от всех обязательств — пусть все идет своим
чередом. В жизни Жана де Ге слишком много женщин.
— Можешь представить, как я разволновалась, — сказала Бела, —
когда сегодня утром ко мне заглянул Винсент и сказал, что к нам пришла твоя
дочка и просит починить какую-то очень ценную вещь, принадлежащую ее маман.
Я и вообразить не могла, что произошло. На какой-то миг у меня возникла
бредовая мысль, будто твоя жена каким-то образом узнала, что миниатюру
делала я.
Кстати, о миниатюре. Ты отдал ее? Она ей понравилась?
Я немного задержался с ответом, подыскивая слова и вспоминая ход событий.
— Да, — ответил я наконец. — Очень. Мало сказать —
понравилась, она в восторге.
— И тебе удалось достать ту оправу, о которой я тебе говорила?
Оставили для тебя медальон после моего звонка?
— Да. Он идеально подошел.
— Я так рада... Это была блестящая мысль, видно, она пришла тебе в
голову в светлый момент. Девочка ничего не говорила о миниатюре,
естественно, я тоже не упомянула о ней. Она сказала, что маман была очень
расстроена, когда фарфоровые фигурки разбились; из этого я поняла, что они
очень дороги ей. Разумеется, починить их нельзя, но я могу заказать копии в
Париже. Ты хоть понимаешь, что это датский фарфор? Ну, ладно. Давай есть. Не
знаю, как ты, а я умираю с голоду.
Бела накрыла на стол и пододвинула его к моему креслу; я подумал, что
впервые с тех пор, как начался мой маскарад, от меня не требуется никаких
усилий. Самый приятный момент за все это время. Можно даже сказать — дар
судьбы, которая пока не очень-то баловала меня. Единственное, что меня
тревожило, была Рене, бродившая в ярости по улицам Виллара.
Должно быть, подруга Жана де Ге прочитала мои мысли, потому что она сказала:
— Винсент вернется с минуты на минуту. Когда он придет, я пошлю его
посмотреть, сидит ли она в машине. Где ты припарковался — на площади
Республики?
— Да. (Да? Я не был в этом уверен.) — Не беспокойся. Она вернется
домой без тебя. Я бы так сделала на ее месте. А Гастон пригонит машину
обратно. Ты шутил, когда сказал, что девочка уехала куда-то в грузовике?
— Нет, это действительно так. Мне сообщили об этом в банке.
— Ты относишься к этому очень спокойно.
— Я думаю, грузовик — с нашей фабрики. Да и что я мог сделать?
Грузовик и Мари-Ноэль вместе с ним уже исчезли из виду, когда я поднялся из
подвалов.
— А зачем ты туда спускался?
— Хотел заглянуть в сейф.
— Вот тут ты, верно, потерял спокойствие.
— О, да.
Я ел ветчину и салат, отламывал кусочки хлеба и думал о том, насколько
приятней мой сегодняшний ленч в компании этой сидящей напротив женщины, чем
вчерашняя трапеза в столовой замка.
Ход мыслей привел меня к единственному, еще не врученному, подарку.
— В Сен-Жиле на комоде в гардеробной комнате стоит для тебя флакон
духов, — сказал я.
— Спасибо. Мне что — сбегать за ним?
Я рассказал ей без утайки — теперь я уже мог смеяться над этим — об ошибке
по вине буквы
Б
.
— Не представляю, как это могло случиться, — сказала Бела, —
ведь ты никогда не разговариваешь с сестрой. Или ты, наконец, решил сделать
ей подношение в знак мира?
— Нет, — ответил я, — просто я ничего толком не соображал.
Слишком много выпил накануне в Ле-Мане.
— Надо было напиться до полного бесчувствия, чтобы совершить такой
чудовищный промах.
— О чем и речь, — сказал я.
Она подняла брови.
— Поездка в Париж оказалась неудачной?
— Весьма.
— У Корвале не захотели пойти навстречу?
— Они не желают продлевать контракт на наших условиях. А я, вернувшись,
сказал братцу Полю, что продлил его. Вся семья и рабочие с verrerie думают,
что я добился успеха. Вчера я снова начал переговоры по телефону, и в
результате они согласились продлить контракт... на их условиях. Об этом еще
не знает никто, кроме меня. Вот почему я поехал сегодня утром в банк —
проверить, смогу ли я восполнить урон. Я все еще не знаю ответа.
Я оторвал взгляд от тарелки: ее широко раскрытые синие глаза пристально
смотрели на меня.
— Как это ты не знаешь ответа? Прекрасно знаешь. Ты сказал мне перед
отъездом, что фабрика работает себе в убыток и, если у Корвале не пойдут на
твои условия, ее придется закрыть.
— Я не хочу ее закрывать, — сказал я. — Это будет
несправедливо по отношению к рабочим.
— С каких это пор ты беспокоишься о рабочих?
— С тех самых пор, как напился в Ле-Мане.
Вдали хлопнула дверь. Бела поднялась и вышла в коридор.
— Это вы, Винсент? — окликнула она.
— Да, мадам.
— Пойдите посмотрите, стоит ли машина графа де Ге на площади Республики и сидит ли в ней дама.
— Сейчас, мадам.
Бела вернулась, неся корзинку с фруктами и сыр, налила мне еще вина.
— Похоже, ты основательно все запутал после возвращения из Парижа. Что
ты собираешься по этому поводу предпринять?
— Понятия не имею, — ответил я. — Я живу сегодняшним днем.
— Ты живешь так уже много лет.
— Но сейчас в еще большей степени. Говоря по правде, я живу теперь
настоящей минутой.
Бела отрезала ломтик швейцарского сыра и передала его мне.
— Знаешь, — сказала она, — неплохо время от времени
пересматривать свою жизнь. Так сказать, подводить итог. Найти свои ошибки. Я
иногда спрашиваю себя, почему я продолжаю жить в Вилларе. Я с трудом
зарабатываю на хлеб в магазине и существую в основном на то, что мне оставил
Жорж, а это сущие пустяки в наше время.
Жорж? Кто это? Вероятно, муж. Видимо, надо было что-то сказать.
— Так почему тогда ты живешь здесь? — спросил я.
Бела пожала плечами.
— Привычка, должно быть. Мне все здесь подходит. Я люблю этот домик.
Если ты полагаешь, что я остаюсь здесь ради твоих случайных визитов, ты себе
льстишь.
Она улыбнулась, и я спросил себя, действительно ли Жан де Ге льстил себе.
В любом случае результат был в мою пользу.
— Тебе не кажется, — спросила Бела, — что твой внезапный
интерес к verrerie вызван тем, что ей уже два с половиной века, а у тебя,
возможно, появится наконец наследник?
— Нет, — ответил я.
— Ты уверен?
— Абсолютно. Мой интерес вызван тем, что вчера я увидел фабрику новыми
глазами. В первый раз я наблюдал за рабочими. Я понял, что они гордятся
своим делом, да и хозяин фабрики им не безразличен. Если она закроется, они,
мало того, что окажутся на улице, будут обмануты, потеряют в него веру.
— Значит, тобой движет гордость?
— Вероятно. Можешь назвать это так.
Бела принялась чистить грушу и давать мне ее по кусочкам.
— Твоя ошибка в том, что ты предоставил управление фабрикой брату.
Если бы ты не был так чудовищно ленив, ты взял бы все в свои руки.
— Я тоже об этом думал.
— Еще не поздно начать сначала.
— Нет, время упущено. Да к тому же я ничего в этом не смыслю.
— Глупости. Ты бывал на фабрике с самого детства. Даже если стекольное
дело ни чуточки тебя не интересовало, ты не мог не набраться каких-то
практических знаний. Я иногда спрашиваю себя...
Она замолчала и принялась чистить яблоко.
— О чем?
— Неважно... Не люблю залезать людям в душу.
— Продолжай, — сказал я. — Ты разбудила мое любопытство. Моя
душа к твоим услугам.
— Просто, — сказала Бела, — я иногда спрашиваю себя, уж не
потому ли ты не проявляешь интереса к фабрике, что не хочешь ворошить
прошлое. Не хочешь думать о Морисе Дювале.
Я молчал. Морис Дюваль — человек, о котором говорил Жак, человек, стоявший
на фотографии рядом с Жаном де Ге?.. Я ничего о нем не знал.
— Пожалуй, — проговорил я.
— Вот видишь, — мягко сказала Бела, — тебе неприятен мой
вопрос.
Она ошибалась. Было крайне существенно выяснить все, что можно, о Жане де
Ге. Но без риска совершить еще одну оплошность.
— Нет, — ответил я, — ты не права. Прошу тебя, продолжай.
В первый раз Бела отвела глаза и посмотрела поверх моей головы в
пространство.
— Оккупация кончилась пятнадцать лет назад, — сказала она. —
Во всяком случае, для Мориса Дюваля. Однако люди все еще помнят его — какой
прекрасный он был человек и как ужасно умер. Вряд ли у тех, кто был
причастен к его смерти, от этого делается легче на сердце.
В дверь тихонько постучали, и на пороге возник невысокий худой человек в
берете. Увидев меня, он улыбнулся.
— Bonjour, Monsieur le Comte, — сказал он. — Рад вас видеть. Как вы себя чувствуете?
— Спасибо, прекрасно.
— В машине не было никакой дамы. Но на сиденье лежала записка.
Он с поклоном протянул ее мне. Записка была короткая и деловая:
Чуть не
целый час искала вас и Мари-Ноэль. Наняла машину, чтобы вернуться в Сен-
Жиль. Р.
.
Я показал записку Беле.
— Можешь теперь успокоиться, — сказала она. — Винсент, будьте
другом, отнесите все это на кухню, ладно?
— Разумеется, мадам.
— Тишь да гладь, да божья благодать, — проговорила Бела. —
Надолго?
Для меня — до трех часов. Для тебя — пока ты здесь. Дать тебе еще одну
подушку?
— Нет, мне и так чудесно.
Бела убрала все со столика, принесла сигареты и кофе.
— По правде говоря, я рада, что у тебя проснулись нежные чувства к
verrerie, — сказала она. — Это показывает, что ты не такой
черствый, каким хочешь казаться. Но я все же не понимаю, если ты и так
теряешь на ней деньги, а новый контракт с Корвале еще менее выгоден, чем
прежний, как тебе удастся продолжать дело?
— Я и сам этого не понимаю, — сказал я.
— А что, если обратиться к этому твоему приятелю, что приезжает в Сен-
Жиль охотиться? Самый подходящий человек. Он ведь всегда дает тебе советы,
да?
Бела скинула синий жакет, оставшись в платье из тонкой шерсти
неопределенного серого цвета, приятного для глаз. Так покойно было глядеть
на нее и знать, что здесь, в этом доме, от меня ничего не требуют.
Интересно, часто Жан де Ге приезжал сюда из замка и сидел в этом кресле,
откинув голову на подушку, как сижу сейчас я? Небрежное дружелюбие Белы
подкупало и манило к ней. В нем были легкость и свобода, говорившие о
взаимном понимании без претензии на глубокое ответное чувство. Как было бы
хорошо, подумал я, если бы мой маскарад не требовал от меня ничего иного,
если бы я не был владельцем Сен-Жиля и мог остаться здесь навсегда, сидеть,
как сейчас, в кресле с кошкой на коленях, греться на солнышке, есть грушу,
ломтики которой кладет мне в рот Бела из Виллара...
— Ты не можешь продать какие-нибудь ценные бумаги или часть
земли? — спросила Бела. — А как насчет твоей жены? Ее деньги
заморожены, да?
— Да.
— Вы получите их, только если у вас родится сын. Теперь я вспомнила.
Бела налила мне еще одну чашку кофе.
— Как она себя чувствует, твоя жена? У нее довольно слабое здоровье,
если я не ошибаюсь. Кто ее пользует?
— Доктор Лебрен, — ответил я.
— Он сильно постарел, ты не находишь? Я бы на твоем месте вызвала врача-
акушера. Ты с самого начала почему-то держишься в стороне. Надеюсь, дома ты
проявляешь больше сочувствия.
Я притушил сигарету. Бела была единственным человеком, кому правда не
причинила бы ни боли, ни вреда, однако, как это ни странно, мне была
ненавистна мысль, что она может ее узнать. Я представлял себе ее поднятые
брови и веселый смех, ее практический подход к забавной ситуации — надо же
решить, что предпринять, — а затем неизбежное отдаление, быстрое, хотя
и учтивое, ведь теперь перед ней посторонний человек.
— Я вовсе не держусь в стороне, — сказал я. — И я стараюсь
выражать сочувствие. Беда в том, что я недостаточно знаю Франсуазу.
Бела задумчиво смотрела на меня. Ее прямой взгляд приводил меня в
замешательство.
— В чем дело? — спросила она. — Речь не только о деньгах, да?
О чем-то куда более глубоком? Что в действительности произошло с тобой в Ле-
Мане?
Я вспомнил старую детскую игру в наперсток —
холодно — горячо
, как ее еще
зовут, — в которую я играл со своей незамужней теткой. Для нее это была
спокойная легкая игра, ведь от взрослого требовалось одно — сидеть,
зажмурившись, на месте, но как билось мое детское сердце, когда я крался на
цыпочках по уставленной мебелью гостиной и, наконец, прятал наперсток позади
настольных часов. Затем, открыв глаза, тетя начинала задавать вопросы,
которых я так страшился. Когда взгляд ее достигал часов, честность вынуждала
меня скрепя сердце сказать:
Теплей, теплей
, — хотя мне ужасно не
хотелось, чтобы золотой наперсток покинул свое уютное, спокойное убежище. На
этот раз я сам закрыл глаза и продолжал гладить кошку, лежащую у меня на
коленях. Что безопасней — уйти от ответа или сказать правду?
— Ты говорила, что полезно время от времени подводить жизненные итоги.
Возможно, последнее время я этим именно и занимался, и вечером в Ле-Мане мои
раздумья достигли высшей точки. То
я
, которым я был, потерпело фиаско.
Единственный способ избежать за это ответственности — стать кем-то другим.
Пусть этот кто-то берет все на себя.
Бела ничего не сказала. Видимо, обдумывала мои слова. Я ее не видел, мои
глаза были закрыты.
— Другой Жан де Ге, — проговорила она, — тот, кто все эти
годы скрывался под внешней веселостью и шармом. Я часто спрашивала себя,
существует ли он. Если он намерен выйти из подполья, сейчас самое время. Еще
немного, и будет поздно.
Интуитивно, каким-то сверхъестественном чутьем она частично догадалась, о
чем я думал, но настоящий смысл моих слов от нее ускользнул. Наперсток
позади часов был в безопасности, отгадчик
замерзал
. Было так покойно
лежать в глубоком кресле, что не хотелось двигаться с места.
— Ты не понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать, — проговорил я.
— Нет, понимаю, — возразила она. — Ты не единственный человек
с раздвоением личности. У всех нас множество
я
. Но никто не пытается таким
образом уйти от ответственности. Проблемы все равно остаются, и их надо
решать.
Холодней
и
холодней
. Отгадчик ищет наперсток в другом конце комнаты.
— Нет, — сказал я, — ты упустила самую суть. И проблемы, и
ответственность за их решение становятся иными, если человек, который за все
в ответе, иной.
— А каким ты его видишь, того, кто за все в ответе? — спросила
Бела.
На башне главной церкви Виллара пробило два часа. Торжественный звон
колокола, откуда бы он ни доносился, всегда напоминал мне благовест, а эти
глубокие, звучные удары раздались совсем близко и нарушили мой душевный
покой.
— Иногда он кажется мне бесчувственным, — сказал я, — а
иногда — слишком чувствительным. То он готов убить самых близких себе людей,
то рискует жизнью ради чужих. Он говорит, что человечеством движет одно —
алчность и сам он может уцелеть, лишь утоляя ее. Мне кажется, у него в
голове сумбур, но он недалек от истины.
Я слышал, что Бела поднялась с места, поставила мою чашку на поднос и
отнесла его к окошечку в стене. Затем вернулась и села на подлокотник моего
кресла. Странно: мне это было неприятно. Не само это ласковое и
естественное, хотя и небрежное движение, а то, что оно говорило о ее
симпатии к моему второму
я
, Жану де Ге, за которого она принимала меня.
Неприятен мне был и флакон духов, что стоял на комоде в гардеробной.
— Интересно, — сказал я, — почему тот, кто за все в ответе,
купил тебе?
— Потому, что ему нравится их запах и мне тоже.
— Как ты думаешь — он утоляет этим твою алчность?
— Это зависит от размеров флакона.
— Он огромный.
— Тогда я бы сказала, что он проявляет предусмотрительность.
Вряд ли я узнал бы запах. Я никогда в жизни никому не дарил духов, почти все
употребляющие духи женщины вызывали во мне отвращение, и я старался их
избегать. Бела не душилась, от нее пахло абрикосами.
— Дело в том, — сказал я, — что это вовсе не алчность. Тут он
ошибается. Это голод. А если это голод, как, спрашивается, мне всех их
насытить? Как дать им то, что они хотят, ведь каждому надо свое? Мать, жена,
дочь, брат, невестка, даже рабочие с фабрики — все заявляют на меня права,
рвут меня на части. Честно говоря, я не знаю, что мне делать, с чего начать.
Бела не ответила, но я почувствовал ее ласковую руку у себя на лбу. Кто я,
где я, как мое имя? Я был в неведомом море между двумя мирами. Уединенный
остров, узкий и скалистый, — некогда мое пристанище, моя
темница, — остался позади, а ждущий меня многолюдный, многоголосый
континент, предъявляющий мне свои требования, на мгновение скрылся из вида.
Моя личина сулила не только освобождение, но и новые пути. Что-то во мне
ожило, что-то иссякло. Если бы можно было забыть все претензии, уйти от
действительности, кем бы я был — самим собой или Жаном де Ге?
Я протянул ладони и коснулся ее лица.
— Почему я должен обо всем думать? — сказал я. — Я не хочу.
Бела засмеялась и, чуть коснувшись губами, поцеловала меня в закрытые глаза.
— Потому-то ты и приходишь сюда? — спросила она.
Когда я вышел из домика, все желтые от лишайника крыши горели золотом под
предвечерним солнцем. Из ближнего здания высыпали гурьбой ребятишки с
ранцами за спиной и учебниками в руках и перебежали на противоположную
сторону канала по соседнему мостику. Мимо городских ворот медленно цокала
копытами лошадь, запряженная в крытую повозку; сгорбившись на облучке, кучер
лишь изредка пощелкивал кнутом. На торговой улице ставни были распахнуты,
двери открыты. Вдоль платановой аллеи неподалеку от рыночной площади, возле
которой во время базарной шумихи и сутолоки стояли повозки и грузовики,
теперь сидели старики и старухи, греясь в последних лучах солнца, а рядом,
шурша опавшими листьями и роясь в пыли, щебетали дети. Интересно, как он
будет выглядеть ночью, этот Виллар, обитатели которого, как во всех
провинциальных городках, рано ложатся спать, заперев двери и закрыв ставни;
тишина, дома объяты тенью, серые от времени островерхие крыши круто
спускаются к карнизам, готический шпиль церкви пронзает темно-синее небо; ни
звука, разве что раздадутся шаги спешащего домой гуляки да послышится еле
уловимый плеск воды в темных, недвижных, подступающих к стенам каналах.
Я никогда не мог устоять против соблазна, встречая en route такие городки,
остаться в них ночевать. Поужинав, я, единственный путник на улице, бродил
мимо безмолвных домов, окна которых, наглухо закрытые ставнями, ничего не
говорили мне об их обитателях; лишь изредка слабый свет, пробивающийся
сквозь щель между створками, выдавал, что внутри есть жизнь. Порой глаз, как
в темную пропасть, падал в открытое окно на верхнем этаже, порой я видел
тени от зажженной свечи, пляшущие по потолку, или слышал плач младенца, но
чаще всего кругом было тихо и спокойно, и я один рыскал по городку в
компании с тощими голодными кошками, которые бесшумно крались по мощенным
булыжником улицам, выискивая в канавах какую-нибудь поживу. Я прошел бы
мимоходом под аркой городских ворот, кинул бы беглый взгляд на канал,
посмотрел бы мельком на пешеходный мостик и домик, спрятавшийся в саду, и
вернулся бы в отель, а утром навсегда уехал оттуда, так ничего и не узнав. А
теперь, когда вся жизнь моя переменилась и я смотрю на все другими глазами,
хотя бы этот уголок Виллара останется со мной навсегда.
Предзакатное солнце окрашивало все в гу
...Закладка в соц.сетях
