Жанр: Любовные романы
Козел отпущения
...ие в трубке, которую все еще бессознательно держал у
уха: кто-то подслушивал мой разговор по телефонному отводу — я почти не
сомневался в этом — и теперь ждал, не узнает ли чего-нибудь еще. Я ничего не
сказал и продолжал плотно прижимать трубку. Через несколько минут
присоединилась центральная станция, меня спросили, переговорил ли я с
Парижем, и, когда я ответил
да
и линия замерла, я вновь услышал чье-то
дыхание, затем негромкий щелчок — тот, кто подслушивал мой разговор, повесил
трубку. Тот, но кто? Где был второй аппарат? Я тоже повесил трубку и вышел в
холл. Шаги, которые раздались на лестнице, когда меня соединили с Парижем,
возможно, были плодом моей тревоги и воображения. Так или иначе, вниз никто
не спустился, всюду была тишина. Но дыхание у самого уха я не вообразил. Я
вышел на террасу — какое это теперь имело значение, заметят меня или
нет? — и посмотрел на крышу здания, но увидел лишь основной телефонный
провод, проведенный внутрь между башней и стеной. Высокие трубы башенки,
даже головы горгулий скрывали все остальные электрические и телефонные
провода, если они и были, к тому же я был слишком невежествен в этих
вопросах, чтобы догадаться, куда шел какой провод.
Я знал теперь, что в замке есть второй аппарат и кто-то меня подслушал, но
это могло подождать. Гораздо важней и безотлагательней было выяснить
финансовое положение Жана де Ге. В наполовину использованной чековой книжке,
за которой я поднялся в гардеробную, были внесены какие-то загадочные цифры
и буквы, но баланса я не нашел, и единственное, что я узнал и что могло мне
пригодиться, было название его банка и адрес филиала в соседнем городке. Ни
бюро, ни конторки здесь не было. Но ведь где-нибудь в замке должна быть
комната, где его владелец пишет письма и держит деловые бумаги. Я вспомнил
про библиотеку, в которой семья собралась перед завтраком. Снова спустился в
холл и прошел через столовую. Распахнув закрытые двери, очутился в
полумраке, так как ставни высоких окон в другом конце библиотеки были
закрыты для защиты от солнца. Я распахнул их и увидел в углу то, что
искал, — секретер. Он был заперт. Но связка ключей, а также мелочь,
бумажник, чековая книжка и водительские права — личные вещи Жана де Ге, ни
одну из которых мне не довелось пустить в ход до этой минуты, — были
при мне с того времени, как я надел его костюм. Я попробовал ключи, и один
подошел. То, что я занимаюсь взломом, не волновало меня. Я снова играл в
тайного агента
, и кому я причинял этим вред?
Я откинул крышку, и взору предстал чудовищный хаос, как обычно в шкафах у
большинства людей, — не сравнить с идеальным порядком в бумагах у меня
дома, — битком набитые верхние ячейки, письма отдельно от конвертов,
счета, квитанции — все вперемешку, сунуто как попало. С ящиками было не
лучше.
Заполненные до отказа книгами и документами, бумагами и фотографиями —
здесь, без сомнения, заключалась не только история жизни владельца замка, но
и летопись всего рода де Ге, — чуть приоткрывшись, они намертво
застревали.
Упорное нежелание пыльных ящиков расстаться со своим содержимым доводило
меня до исступления. Поиски были тщетны. Как вор, который ищет жемчужное
ожерелье и не может его найти, я был готов схватить что угодно, лишь бы
удовлетворить неутоленное любопытство. Наконец на глаза мне попался красный
кожаный переплет, это вполне мог быть гроссбух. Я с трудом вытащил его из
упрямого ящика, но это была всего-навсего охотничья книга с бесконечными
списками фазанов, куропаток и зайцев, убитых еще до войны. Я просунул руку в
освободившееся место и нашарил сперва револьвер, а затем еще один пахнувший
плесенью фолиант; он оказался старомодным семейным альбомом, полном
выцветших, засунутых в прорези фотографий.
Банковские счета вылетели у меня из головы. Я не мог побороть желания хоть
мельком взглянуть на прошлое моего двойника.
На первой странице альбома был герб: голова охотничьей собаки на фоне
дерева, а под гербом узким косым почерком было написано:
Мари де Ге
. Я
перевернул страницу и увидел молодую женщину лет двадцати пяти — без
сомнения, графиня; на месте теперешней тяжелой нижней челюсти был округлый,
хоть и решительный подбородок, на месте седой гривы — густые белокурые
волосы, завитые щипцами; блузка с оборочками украшала покатые плечи, теперь
сутулые, укутанные шалями; надень я платье с накладным бюстом и парик, чтобы
участвовать в шарадах, и эта фотография могла быть сделана с меня. Внизу
стояла дата: 1914. Затем один за другим последовали все остальные члены
семьи: Жан де Ге, отец — вот в кого Поль, — но со щетинистыми усами и
проницательным взглядом, снятый в ателье на чудовищном фоне из драпировок и
искусственных цветов; оба, он и маман, вместе, взирающие с любовью и
затаенной родительской гордостью на холеного и украшенного лентами младенца,
судя по всему — Бланш. Затем пошли друзья и родственники старшего поколения,
тут — дядюшка, там — тетушка, престарелый дедушка в коляске.
Даты были написаны не всегда, и мне частенько приходилось гадать, в какое
именно лето маленькие мальчик и девочка катались верхом на пони или какой
зимой возле голубятни, покрытой снегом, эта же пара в шарфах и рукавицах
позировала перед объективом, обняв друг друга за шею. Брат и сестра всегда
были вместе. Если один стоял с удочкой или ружьем, другой обязательно
прятался где-то рядом, и я с удивлением, даже какой-то брезгливостью
заметил, что эта вторая, скрывающаяся фигура, Бланш, была в детстве точной
копией сегодняшней Мари-Ноэль — те же длинные ноги, худенькое тельце и
коротко остриженные волосы. Меняться она начала лишь позднее, лет в
пятнадцать, овальное лицо удлинилось, взгляд стал более недоверчивый, более
серьезный, и все равно я не мог узнать в этом задумчивом и несомненно
привлекательном лице теперешнюю тонкогубую старую деву.
Молодой Жан серьезен не бывал никогда. На каждой карточке он смеялся, или
стоял в смешной позе, или насмешливо смотрел на того, кто его снимал, и я
подумал, как сильно отличались снимки Жана, хотя мы и были на одно лицо, от
снимков мальчика с тревожным и тусклым взглядом — моих собственных детских
фотографий.
Поль нечасто появлялся в альбоме. Обычно он был не в фокусе — самая
расплывчатая фигура в группе — или наклонялся завязать шнурок в ту секунду,
когда щелкал затвор. Даже на самой четкой фотографии, засунутой между
страницами, где все трое были сняты подростками, он был наполовину заслонен
крепким плечом Жана, да и вообще вытеснен его победоносной улыбкой.
Я узнавал на групповых карточках то одну, то другую фигуру: вот кюре, худее,
моложе, но с тем же ангельским лицом, а перевернув обратно страницы, там,
где были детские снимки, я узнал Жюли с Полем на руках. На более поздних
страницах альбома — чем дальше, тем чаще — стал появляться человек по имени
Морис. Он был в группах рабочих стекольной фабрики и в замке, а на одной
фотографии они с Жаном стояли вместе возле каменной статуи в парке.
Внезапно снимки кончились. Оставалось три или четыре пустые страницы.
То ли Жан де Ге-старший умер, то ли началась война, то ли графине вдруг
надоело фотографировать, трудно было сказать. Эпоха кончилась, цикл был
завершен.
Я захлопнул альбом со странным ностальгическим чувством. Для меня, с головой
ушедшего в изучение истории, привыкшего рыться в старых письмах, документах
и прочих памятниках далекого прошлого, в этом взгляде украдкой на летопись
современной мне семьи, семьи моего поколения, было что-то непонятным образом
трогающее сердце. Меня волновало не то, что красивая графиня с первых
страниц альбома постарела и ее белокурые волосы стали седыми, а то, как
именно она постарела: властные, уверенные глаза стали заискивающими,
тревожными, гордый рот сделался алчным, округлые шея и плечи отяжелели,
покрылись жиром. Меня волновало, что Бланш, такая грациозная и
привлекательная в детстве, такая серьезная и пытливая в юности, изменилась
до неузнаваемости, превратилась в грубую карикатуру на самое себя. Даже
Поль, смазанный на всех снимках, укрывшийся за смеющимся Жаном или стоящий
на одной ноге с краю группы, на глазах — упавшая прядь волос, вызывал
умиление. А сейчас он неприятный, мрачный, все видит в черном свете и из
апатии вышел лишь тогда, когда я ткнул его в больное место — видит Бог, не
нарочно, — уличив в изъяне, которого он стыдился, и выставил в смешном
виде.
Но тут покой, исходивший от этих картинок прошлого, был нарушен вторжением
настоящего. Я услышал, как кто-то трогает ручку дверей в столовую, и только
успел сунуть альбом обратно в ящик, как передо мной возникла Рене. Она, как
и Франсуаза, отсутствовала на выцветших фотографиях.
На их долю выпали уныние и мрак дальнейшей жизни в замке, однообразие и
скука Сен-Жиля без прошлого очарования.
Рене закрыла за собой дверь и теперь стояла, не сводя с меня глаз.
— Я слышала, как подъехала машина, — сказала она, — и
подумала, вдруг Поль вернулся вместе с вами. Но Шарлотта — я встретила ее в
коридоре — сказала, что вы приехали один. Франсуаза все еще отдыхает в
гостиной, и я догадалась, что вы здесь. Вы не собираетесь попросить
прощения?
Неужели мне опять слушать укоры за эти злосчастные подарки. Безусловно, на ее взгляд, я их заслужил.
Я вздохнул и пожал плечами.
— Я уже извинился перед Полем, — сказал я. — Не хватит ли?
Напряженное тело, дрожащие руки — все выдавало затаенное волнение, а взгляд,
которым она смотрела на меня, озадаченный и вместе с тем исступленный,
раздражал и тревожил одновременно; я тут же посочувствовал Полю, которому,
без сомнения, приходилось больше всех страдать от ее настроений.
— Зачем вы это сделали? — спросила она. — Все и так непросто,
зачем еще вызывать у них подозрения, а главное — причинять боль Полю? Или вы
устроили все это нарочно, чтобы и меня поставить в глупое положение?
— Послушайте, — сказал я, — я выпил лишнего в Ле-Мане и
напрочь забыл, что в каком пакете. Я вообще думал, там книги...
— И вы ждете, что я этому поверю? — сказала она. — Когда вы
давали подарок Франсуазе, вы не ошиблись. Кстати, сколько он стоил? Или вы
не платили?
Завидовать тому, что муж сделал подарок жене! Что может быть противней?
Я был рад, что медальон с миниатюрой достался Франсуазе, а не Рене.
— Я привез Франсуазе то, что, я знал, она оценит, — сказал
я. — Если вы разочарованы своим подарком, мне очень жаль. Отдайте его
Жермене, мне абсолютно безразлично, что вы сделаете с ним.
Можно было подумать, что я ее ударил. Лицо женщины залилось краской, не
сводя с меня глаз, она отошла от двери и медленно направилась к секретеру; я
уже запер его и спрятал ключи. И, прежде чем я догадался, что она хочет
сделать, Рене обвила меня руками и прижалась щекой к щеке. Я стоял, как
деревянный, как третьестепенный актер на провинциальной сцене.
— В чем дело? — спросила она. — Что с вами стало? Почему вы
так изменились? Боитесь, что про нашу связь узнают?
Вот оно что! Возможно, мне следовало и самому догадаться, но ее слова
поразили меня как гром с ясного неба и привели в смятение. Я не хотел ее
целовать, цепляющиеся за меня руки вызывали отвращение, слишком жадно ищущий
меня рот охлаждал, а не разжигал ответный пыл. Чем бы Жан де Ге ни занимался
здесь со скуки, этого не будет делать его заместитель.
— Рене, — проговорил я, — сюда кто-нибудь может войти. —
Слабая, пустая отговорка всех трусливых любовников, чья страсть
угасла, — и я весьма нелюбезно попятился назад, чтобы избежать ее
неожиданного и тягостного соседства. Но даже сейчас, когда я,
полусогнувшись, приникал к секретеру, она не отступила: руки ее по-прежнему
тянулись ко мне с ласками, и я подумал, как некрасиво и жалко выглядит
мужчина, становясь жертвой насилия, а когда нападают на женщину, ее слабость
и хрупкость лишь придают ей очарование.
Мои попытки ублаготворить Рене выглядели неубедительно: неуклюжее
похлопывание по плечу, приглушенный поцелуй в волосы не могли утолить ее
жажду, и я попробовал удержать ее на расстоянии потоком слов.
— Мы должны быть осторожны, — сказал я, — и не терять головы.
Думаю, Поль понял, почему я подарил вам эту безделушку. Я отмахнулся от
разговора, свел все на шутку и с Франсуазой объясняться не намерен, но наши
встречи здесь, в замке, надо прекратить. Нас могут увидеть слуги, а стоит им
что-то заподозрить, наша жизнь сильно осложнится.
Слова потоком лились с моих губ: мотивы, поводы, резоны, и чем дальше, тем
мне становилось яснее, что я сам ставлю себя в безвыходное положение. Я не
отрицал их интрижку и, как последний трус, упускал счастливую возможность
сказать пусть грубо, зато честно:
Я вас не люблю, и я вас не хочу. Это
конец
.
— Вы имеете в виду, — прервала меня Рене, — что нам нужно
встречаться в другом месте? Но как? Где?
Ни слез, ни смиренной мольбы о любви. На уме у нее одно, только одно.
То, что Жан де Ге затеял для развлечения — в этом я не сомневался, —
превратилось в обязанность. Интересно, как глубоко он увяз и до какой
степени, когда прошел первый угар, она ему опостылела.
— Я что-нибудь придумаю, — сказал я, — но не забывайте, мы
должны быть осторожны. Слишком глупо погубить будущее счастье какой-нибудь
нелепой оплошностью.
Сам Жан де Ге не смог бы произнести эти слова с таким двуличием.
Оказывается, быть подлецом совсем не трудно. Мои слова успокоили ее, а ее
непрошеные ласки, как ни быстро я положил им конец, должно быть, разрядили
напряжение и притупили аппетит. И тут, к моей радости, из соседней комнаты
донесся голос Мари-Ноэль. Рене, сердито пожав плечами, отошла от меня.
— Папа! Где ты?
— Здесь. Я тебе нужен?
Девочка влетела в комнату, и я инстинктивно раскинул руки, спрашивая себя в
то время, как она повисла на мне, точно обезьяна, не смогу ли я в дальнейшем
использовать ее в качестве буфера между собой и взрослым миром,
предъявляющим на меня свои права.
— Бабушка проснулась, — сказала девочка, — я уже поднималась
к ней.
Она зовет нас обоих к чаю. Я рассказала ей про подарки и как дядя Поль был
недоволен. И знаешь, папа, с подарком для тети Бланш ты тоже напутал. Она не
хотела его открывать, и тогда мы с маман сами развернули пакет и нашли
внутри записку:
Моей красавице Беле от Жана
. Беле, а вовсе не Бланш. Там
оказался огромный флакон духов под названием
Fame
в хорошенькой коробке,
завернутой в целлофан; там даже цена сохранилась: десять тысяч франков.
Глава 10
Когда мы поднимались, держась за руки, по лестнице, Мари-Ноэль сказала мне:
— Ничего не пойму, похоже, от этих твоих подарков у всех испортилось
настроение. Утром маман так радовалась своему медальону, а после завтрака
сняла его и положила в шкатулку вместе с остальными украшениями. Тетя Рене
даже и не поглядела толком на рубашку, а сейчас, когда я рассказывала тебе
об ошибке с подарком для тети Бланш, я думала, что тетя Рене съест нас
обоих. Кто эта Бела, папа?
Слава Богу, я этого не знал. Избавляло от дальнейших осложнений. И все же
Жану де Ге следовало быть предусмотрительней и не ограничиваться одной кое-
как нацарапанной буквой
Б
.
— Кто-то, кто любит дорогие духи.
— А маман ее знает?
— Сомневаюсь.
— Я тоже. Когда я спросила ее, кто это, она скомкала записку и сказала,
что, наверно, какой-нибудь деловой знакомый в Париже пригласил тебя на обед
и духи — ответный жест вежливости.
— Возможно, — сказал я.
— Понимаешь, плохо то, что у тебя стала хуже память. Надо же так все
перепутать и подарить духи тете Бланш! Я сразу поняла: тут что-то не так. Я
не помню, чтобы ты когда-нибудь ей что-нибудь дарил. Я никогда не могла
понять, почему взрослые так странно себя ведут. Но даже я понимаю: нет
смысла что-то дарить человеку, если он не разговаривает с тобой целых
пятнадцать лет.
Пятнадцать лет... Это оброненное мимоходом неожиданное сообщение так меня
потрясло, что, забыв о своей роли, я остановился на полпути и вытаращил на
девочку глаза; она нетерпеливо потянула меня вперед.
— Пошли же, — сказала она.
Я молча последовал за ней, тщетно пытаясь прийти в себя. Значит, то, что я
считал временным разладом, было пустившей глубокие корни враждой.
Между Бланш и Жаном де Ге вторглось нечто, касающееся лишь их двоих,
ожесточившее их друг против друга, а вся семья, даже девочка, принимали это
как должное.
— Вот и мы, — сказала Мари-Ноэль, распахивая дверь огромной
спальни, и опять, как и накануне, меня захлестнула волна жара от горящей
печи.
Терьеры, отсутствовавшие утром, снова были здесь. Они выскочили из-под
кровати, заливаясь пронзительным лаем, и, как Мари-Ноэль ни успокаивала их,
то браня, то гладя, они не желали умолкнуть.
— Поразительно, — сказала девочка. — Все собаки в доме
взбесились.
Утром Цезарь вел себя точно так же: лаял на папу.
— Шарлотта, — сказала графиня, — выводили вы сегодня Жужу и
Фифи или проболтали внизу все это время?
— Естественно, я выводила их, госпожа графиня, — ответила,
обороняясь, Шарлотта, задетая за живое. — Я гуляла с ними по парку не
меньше часа. Неужто я могу про них забыть?
— Поторапливайтесь, забирайте их отсюда, — сердито приказала
графиня.
Подняв на меня глаза с подпертой валиком подушки — серое, обвисшее складками
лицо, глубокие тени под глазами, — она протянула руку и привлекла меня
к себе. Целуя дряблую щеку, я подумал о том, что эта сыновняя ласка, как ни
странно, не вызывает во мне протеста, напротив, приятна мне, а легкое
прикосновение хорошенькой Рене было тягостно и омерзительно.
— Mon Dieu, — шепнула графиня, — ну и позабавила меня
малышка! — Затем, оттолкнув меня, громко сказала:
— Садись и пей чай. Чем ты занимался весь день, кроме этой путаницы с
подарками?
И снова, как прежде, я чувствовал себя с ней как дома, я болтал, я смеялся,
словно мановением волшебной палочки она вызывала на свет веселость, которой
я даже не подозревал в себе. Нам троим — графине, девочке и мне — было легко
и свободно друг с другом; графиня, налив чай в блюдце, пила его маленькими
глотками, а Мари-Ноэль, возведенная в почетное звание хозяйки, не спуская с
нас глаз, откусывала крошечные кусочки торта.
Я сообщил о посещении фабрики; зная, что мой конфиденциальный звонок в Париж
привел, вернее, мог привести хотя бы к временному решению вопроса, я ощущал
большую уверенность в себе; графиня стала подробно рассказывать, как это
свойственно пожилым людям, о добрых старых временах, и мы слушали ее, я — со
скрытым любопытством, Мари-Ноэль — с восторгом. Она рассказала нам, что когда-
то, уже на ее памяти, стекло выдували вручную, а еще раньше, до нее,
плавильную печь топили дровами из соседнего леса — именно по этой причине
все стекольные фабрики ставили в лесу, — и о том, как лет сто, а то и
больше назад на verrerie были заняты около двухсот лошадей, и женщины, и
дети. Имена рабочих, их жен и детей были записаны в какой-то книге,
возможно, та лежит в библиотеке, она не помнит.
— Да что говорить, — вздохнула графиня, — всему этому пришел
конец.
Старых дней не вернешь.
Ее слова напомнили мне о Жюли, она так же безропотно приняла перемены, так
же вычеркнула из памяти то, чего нельзя было вернуть, но когда я рассказал
маман о своем посещении Жюли и бедном искалеченном Андре, лежащем в постели,
она с неожиданным бессердечием пожала плечами.
— Ох уж эти мне люди, — сказала графиня. — Они вытянут из нас
последний франк, если смогут. Хотела бы я знать, на сколько Жюли нагрела на
мне руки в свое время. Что до ее сына, он всегда был бездельник. Я не виню
его жену за то, что она убежала в Ле-Ман к механику.
— Их домик в чудовищном состоянии, — заметил я.
— Не вздумай там ничего делать, — сказала графиня. — Стоит
только начать, просьбам конца не будет. Нам только о них тревожиться, мы и
так обнищали. Да нищими и останемся, если Франсуаза не родит сына или...
Графиня замолкла, и, хотя я не понял, о чем речь, тон ее и взгляд, брошенный
искоса, привели меня в замешательство. А она продолжала:
— В наше время каждый заботится о себе. И по какому поводу они ворчат?
Чем недовольны? Им не нужно платить за жилье.
— Жюли не ворчала, — сказал я. — И ни о чем не просила.
— Знаете, — сказала Мари-Ноэль, неожиданно вторгаясь в
разговор, — было так странно, когда мы с маман открыли папин подарок на
глазах у тети Бланш. Маман сказала:
Ну, не упрямьтесь, Бланш. Не умрете же
вы от этого; раз Жан привез вам подарок, значит, не такой уж он
бесчувственный; своим подарком он и хочет вам это показать
. Тетя Бланш
опустила глаза и через тысячу лет сказала:
Можете его развернуть. Я не
возражаю... Мне все равно
.
Но я знаю, что ей тоже было интересно посмотреть, потому что она сложила
губы так, как иногда это делает. Поэтому мы развернули пакет, и когда маман
увидела этот большущий, огромный, полный до краев флакон с духами, она
сказала:
О, Боже, ничего другого он не придумал!
, и тете Бланш пришлось
посмотреть на флакон, и, знаете, она стала вся белая-белая, поднялась из-за
стола и вышла. Я сказала маман:
Это же не лекарство, как то, что папа
подарил дяде Полю. Почему она обиделась?
, и маман сказала как-то странно:
Боюсь, это все же шутка, и довольно жестокая
. Ну, а потом мы, конечно,
нашли записку кому-то другому, какой-то Беле, и маман сказала:
Нет, это не
шутка, это ошибка. Подарок не предназначался Бланш
. Но я так и не понимаю,
почему они считают, что это жестоко.
Казалось, ее слова проделали в тишине дыру. В воздухе колыхались волны
молчания. Как ни удивительно, мы с Мари-Ноэль были в равном положении: мое
неведение и ее невинность соединяли нас в одно. Маман пристально смотрела на
меня, и в ее взгляде было нечто, чего я не мог расшифровать. Не осуждение,
не упрек, скорее, догадка, словно, не веря сама себе, она пыталась нащупать
во мне слабую струну, словно — хотя я знал, что это невозможно, — какое-
то внутреннее чувство помогло ей разоблачить меня, раскрыть мою тайну,
поймать с поличным. Но когда она заговорила, слова ее были обращены к Мари-
Ноэль.
— Знаешь, малышка, — сказала она, — поступки женщин бывают
необъяснимы, особенно тех, кто очень религиозен, как твоя тетя. Помни об
этом и не становись, подобно ей, фанатичкой.
У графини вдруг сделался утомленный вид, она на глазах постарела.
— Ну-ка, — сказал я Мари-Ноэль, — давай уберем чайный столик.
Мы отодвинули его обратно к стене, туда, где он стоял подле туалетного
столика; среди серебряных щеток для волос я заметил большую раскрашенную
фотографию Жана де Ге в военной форме. Что-то подсказало мне взглянуть на
графиню. Она тоже смотрела на снимок с тем же странным выражением, что и
раньше, словно догадываясь о чем-то. Наши глаза встретились, и мы
одновременно опустили их. В этот момент в комнату вошла Шарлотта, за ней —
кюре. Мари-Ноэль подошла к нему и присела.
— Добрый вечер, господин кюре, — сказала она. — Папа подарил
мне житие Цветочка. Принести сюда книжку, чтобы вам показать?
Старик погладил ее по голове.
— Попозже, мое дитя, попозже, — сказал он. — Покажешь мне ее,
когда я спущусь вниз.
Он подошел к изножью кровати и, сложив руки на круглом животе, смотрел на
серое, измученное лицо графини.
— Значит, сегодня мы в миноре? — сказал он. — Слишком бурный
день был вчера; не удивлюсь, если это привело к бессонной ночи и дурным
снам. У святого Августина есть что сказать об этом. Он тоже страдал.
Из складок сутаны он извлек какую-то книгу, и я видел, каким огромным
усилием воли графиня сосредоточила блуждающие мысли на словах кюре. Она
жестом указала ему на кресло, с которого я только что встал, и,
...Закладка в соц.сетях
