Жанр: Любовные романы
Козел отпущения
...пакеты, похожие на
подарки. Что в них было, я не знал, не знал я и того, где они сейчас
находились.
Шарлотта сказала быстро:
— Идите и скорей найдите
это
, господин граф. Иначе она будет
страдать.
Я прошел по коридору, спустился по винтовой лестнице на второй этаж и снова
остановился на площадке, не зная, куда повернуть. Слева из какой-то комнаты
раздался звук льющейся воды. Ванная? Зашел в следующую комнату, благо двери
стояли настежь, а внутри никого не было. Быстро обвел ее глазами и, к своему
облегчению, увидел, что мне повезло. Я попал в небольшую гардеробную и узнал
халат, брошенный на стул, и щетки для волос. Кто-то уже вынул вещи и убрал
чемоданы, но на столе аккуратно, рядком, как подарки под елкой, лежали
пакеты, которые я видел в одном из них. Я вспомнил, что на каждом была
записка, подсунутая под ленточку. Когда я впервые видел их, они ничего мне
не сказали, но теперь за всеми этими
Ф
,
Р
,
Б
,
П
и
М-Н
стояло
определенное имя. Среди них был пакет, адресованный
Маман
, в простой
оберточной бумаге, без затейливой упаковки, на бечевке — печать. Я взял его,
вышел из комнаты и снова поднялся по лестнице.
Шарлотта уже ждала меня на площадке.
— Принесли? — спросила она.
— Да, — ответил я. — Она хочет, чтобы я сам дал
это
ей?
Служанка снова пристально взглянула на меня и ответила:
— Нет-нет... — словно мои слова удивили и обидели ее. Взяв пакет у
меня из рук, она сказала:
— Спокойной ночи, господин граф.
Затем быстро пошла от меня по коридору.
Отказ от моих услуг, должно быть, означал, что во мне больше не нуждались, и
я снова медленно направился в гардеробную комнату, спрашивая себя, как
понять внезапный конец моего визита. Возможно, у графини какое-то
психическое расстройство, бывают припадки... Шарлотта и Жан де Ге знают, как
ей помочь, а остальные члены семейства, вероятно, нет. Я надеялся, что
содержимое пакета — не важно, что это, — принесет ей облегчение.
Графиня казалась вполне нормальной, вполне владела собой — я не говорю о ее
нраве.
Нет, она не произвела на меня впечатления душевнобольной.
Я вошел в гардеробную и остановился, внезапно почувствовав, как я устал и
подавлен. Передо мной стояло лицо графини. Я не знал, что предпринять, и тут
из ванной раздался голос:
— Ты уже пожелал маман доброй ночи?
Я узнал его, это был голос Франсуазы, белокурой поблекшей женщины, и я
впервые заметил, что из гардеробной в ванную ведет дверь, прикрытая от меня
большим шкафом. Должно быть, она услышала, как я вошел. У меня мелькнула
тревожная мысль. В гардеробной, естественно, не было кровати. Где,
интересно, спит Жан де Ге?
— Ты здесь, Жан? — снова позвал голос. — Я подумала, ты
захочешь принять ванну, и напустила воду. — Голос зазвучал глуше, точно
она вышла в другую комнату.
Я прошел в ванную. Судя по всему, ею пользовались двое. Две губки, две
коробочки с зубным порошком, два полотенца... Я узнал бритвенный прибор, но
тут же увидел резиновую шапочку, женские шлепанцы и купальный халат, висящий
на двери.
Я стоял совершенно неподвижно, боясь, что меня услышат. Раздался щелчок
выключателя, вздох, затем плачущий голос:
— Почему ты не отвечаешь, когда я обращаюсь к тебе?
Я собрался с духом и перешагнул порог. Передо мной была спальня той же
величины и формы, что у сестрицы Бланш, но веселей, со светлыми узорными
обоями и без картин на духовные сюжеты. В алькове вместо аналоя стоял
туалетный столик с зеркалом и канделябрами. Напротив алькова была большая
двуспальная кровать без полога. В ней, опершись спиной о подушки, полулежала
женщина по имени Франсуаза — волосы накручены на папильотки, на плечах —
воздушная розовая ночная кофточка. Казалось, женщина внезапно съежилась,
стала меньше, чем выглядела в гостиной.
Она сказала по-прежнему жалобно, по-прежнему обиженно:
— Конечно, ты не мог не просидеть весь вечер наверху... Хотя бы когда-
нибудь подумал обо мне... Даже Рене, которая всегда на твоей стороне,
сказала, что ты становишься невозможным.
Я перевел глаза с ее усталого, хмурого лица на пустую подушку на другой
стороне кровати. Узнал дорожные часы на столике и пачку сигарет. Даже
полосатая пижама, в которой я спал в отеле, была аккуратно сложена на
подвернутой простыне.
Я по глупости думал, будто Франсуаза — жена Поля, а я, то есть Жан де
Ге, — ее брат. У меня упало сердце, когда я понял, что он был,
напротив, ее мужем.
Глава 5
Моим первым безотчетным движением — автоматическим и нелепым — было забрать
с постели пижаму; я подошел к кровати, не глядя на Франсуазу, схватил вещи и
направился в ванную. К моему ужасу, Франсуаза заплакала, говоря сквозь слезы
о том, что я ее не люблю, что она несчастна и что маман всегда встает между
нами. Я ждал в ванной, пока она не утихнет. Наконец она высморкалась, и я
услышал приглушенное всхлипывание и прерывистые вздохи, которые обычно
следуют за слезами, когда человек пытается взять себя в руки.
При мысли о том, что она может слезть с постели и пойти следом за мной, я
пришел в полное расстройство и, захлопнув дверь в спальню, запер ее, ощущая,
что, по-видимому, правильно играю свою роль. Именно так поступил бы Жан де
Ге, если бы ему было стыдно, или скучно, или и то и другое вместе. Я опять
рассердился, как тогда, в отеле, когда был вынужден надеть его одежду. Как
бы он смеялся, если бы видел сейчас меня, нелепую фигуру с его пижамой в
руке, увидел, как я прячусь в ванной в то время, как рядом, в спальне, лежит
в постели его жена. Та самая ситуация, что вызывает в театре взрывы смеха, и
я подумал о том, как близко от комического до ужасного и отвратительного. Мы
смеемся, чтобы защититься от страха, нас привлекает то, что внушает нам
омерзение. В альковых сценах фарса публика хохочет и визжит от восторга как
раз потому, что отвращение, с которым мы ждем развязки, щекочет нам нервы.
Интересно, предвидел ли Жан де Ге этот момент или думал, подобно мне, когда
я ехал в замок, что через час-другой пьеса будет доиграна, маскарад подойдет
к концу. Возможно, ему никогда и в голову не приходило, что я поступлю так,
как я поступил. И все же наш разговор накануне, мои стенания о том, что
жизнь моя пуста и ничто не привязывает меня к людям, давали ему прекрасный
шанс сказать со смехом:
Что ж, поживите моей жизнью!
.
Если он действительно хотел сбежать и сделать меня козлом отпущения, это
доказывает, что ему не дорог никто в замке. Мать и жена, нежно его любящие,
ничего для него не значат. Ему безразлично, что с ними станет, да и с
остальными тоже; я могу делать с ними все, что захочу. Если учесть все
обстоятельства, маскарад был мало сказать жестоким — бесчеловечным.
Я закрыл капающий кран и перешел в гардеробную. На смену душевному подъему,
внутренней свободе, которые я испытывал во время обеда с графиней, пришло
уныние, как только у нее изменилось настроение. Я мог бы выкинуть из мыслей
ее искаженное страданием лицо — еще одно звено в цепи событий этого
фантастического вечера, — а я поспешил утешить ее, побыстрей найти
пакет и передать его Шарлотте. Сейчас, догадавшись, что плачущая Франсуаза —
жена де Ге, я ее тоже хотел утешить: ее слезы огорчили меня. Внизу, в
гостиной, эти люди казались мне нереальными, но здесь, каждая в отдельности,
они были беззащитны и возбуждали во мне жалость. Тот факт, что, сами не
сознавая того, они были невинными жертвами легкомысленной шутки, больше не
казался мне смешным. К тому же я не был до конца уверен, что это шутка.
Скорее своего рода проверка моих сил, испытание стойкости и долготерпения,
точно Жан де Ге сказал мне:
Ладно. Я позволил семье завладеть мной.
Посмотрим, что удастся вам на моем месте
.
Я подошел к столу и взял пакет с буквой
Ф
. Маленький, твердый, он был в
нарядной оберточной бумаге. С минуту я стоял, взвешивая его в руке, затем
неторопливо прошел через ванную и подошел к двери. В спальне было темно.
— Ты не спишь? — спросил я.
С постели донесся шорох, затем зажегся свет: Франсуаза сидела на кровати,
глядя на меня. Папильотки скрывал ночной чепчик из тюля, завязанный под
подбородком розовым бантом, вместо ночной кофточки на плечах была шаль.
Наряд этот плохо сочетался с ее бледным усталым лицом. Она зевнула и
посмотрела на меня из-под полуопущенных ресниц.
— А что? — спросила она.
Я подошел к ней.
— Послушай, — сказал я, — прости, если я был сейчас груб.
Маман вдруг стало плохо, и я встревожился. Я бы раньше спустился, но ты сама
знаешь, как с ней трудно. Погляди, что я купил тебе в Париже.
Она недоверчиво взглянула на пакетик, который я сунул ей в руку, затем
уронила его на одеяло, вздохнула.
— Пусть бы это случалось время от времени, — сказала она, —
тогда ладно, но это бывает так часто, каждый день, всегда. Порой мне
кажется, что маман меня ненавидит, и не только маман, все вы — Поль, Рене,
Бланш. Даже Мари-Ноэль не питает ко мне никаких нежных чувств.
Видно было, что она не ждет ответа, и слава Богу, потому что у меня не было
слов.
— Вначале, когда мы только поженились, все было иначе, —
продолжала она. — Мы были моложе, страна освободилась после оккупации,
жизнь сулила нам так много. Я чувствовала себя такой счастливой. А затем,
мало-помалу, это чувство ушло. Я не знаю, чья это вина — моя или твоя.
Измученное лицо под уродливым тюлевым чепцом, в упор смотрящие на меня
глаза, в которых потухла надежда.
— Рано или поздно это происходит со всеми, — медленно сказал
я. — Муж и жена привыкают друг к другу, принимают друг друга как
должное. Это неизбежно, у тебя нет никаких оснований чувствовать себя
несчастной.
— О, я говорю не о том, — прервала она. — Я знаю, что мы
принимаем друг друга как должное. Меня бы все это не трогало, если бы ты был
моим. Но здесь все важней, чем мы. Я делю тебя со множеством людей, и — что
самое ужасное — ты даже не замечаешь этого, тебе все равно.
Обед с графиней не представлял трудностей, но сейчас... Я не знал, что
сказать.
— Здесь все давит на меня, — продолжала Франсуаза, — замок,
семья, даже природа. Мне кажется, меня душат. Я уже давно бросила попытки
вмешиваться во что-нибудь: отдавать приказания по хозяйству, менять здесь
что-то — твои родственники ясно дали мне понять, что это не мое дело. В
замке все должно идти своим чередом. Единственное, на что я отважилась за
последние месяцы, это заказать материю на новые занавески в спальне и рюш
для туалетного столика, и даже их сочли слишком экстравагантными. Но тебе
этого не понять.
Она продолжала сидеть, подняв на меня глаза, и я догадался, что от меня ждут
хоть какого-то извинения.
— Мне очень жаль, — сказал я, — но ты и сама знаешь, как это
получается. Здесь, в провинции, мы живем по старинке, поступаем, как
заведено.
— Как заведено? Уж кому говорить об этом, только не тебе. Ты уезжаешь
когда вздумается под тем предлогом, что у тебя дела. Это ты живешь по
старинке, ты сидишь изо дня в день дома, как я?! Ты ни разу не пожелал взять
меня с собой. Всегда речь идет о
как-нибудь потом
или
в следующий раз
. Я
уже привыкла к твоим отговоркам и даже не прошу. К тому же сейчас это все
равно было бы невозможно, я слишком плохо себя чувствую.
Она пощупала мой подарок, так и не развязав, и я подумал, что в таких
обстоятельствах муж обязательно пожалел бы ее, успокоил, утешил, но я совсем
не представлял себе, что может испытывать будущая мать. Неожиданно она
сказала — просто, не жалуясь, не обвиняя:
— Жан, я боюсь.
Я снова не знал, как ей ответить. Я взял у нее из рук пакетик и принялся его
разворачивать.
— Ведь ты слышал слова доктора Лебрена, когда я потеряла последнего.
Это не так легко для меня.
Что я мог сказать, что сделать? Какой от меня толк? Я развязал ленточку,
развернул бумагу, в которую была упакована коробочка, и вынул из нее
небольшой бархатный футляр. Я открыл его и увидел медальон, обрамленный
жемчугом; когда я нажал на пружину и крышка открылась, внутри оказался мой
собственный миниатюрный портрет, вернее, портрет Жана де Ге. Носить медальон
можно было и как зажим, и как брошь, так как на обратной стороне была
золотая застежка. Хорошо придумано, еще лучше сработано, и стоило тому, кто
купил эту безделушку, немалые деньги.
Франсуаза вскрикнула от удивления и восторга:
— Ах, какая прелесть! Как красиво! И как мило с твоей стороны подумать
об этом. Я ворчу, жалуюсь, всем недовольна... а ты привозишь мне такой
чудесный подарок... Прости меня. — Она протянула ладони к моему лицу. Я
принужденно улыбнулся. — Ты так добр, так терпелив со мной. Будем
надеяться, что скоро все кончится и я снова стану похожа на себя. Когда я
говорю с тобой, я слышу, как с моих губ срываются слова, которых я вовсе не
хочу произносить, и мне становится стыдно, но удержаться я не могу.
Она защелкнула крышку медальона, затем снова открыла его и так несколько
раз, радуясь невинному фокусу. Затем приколола медальон к шали.
— Видишь, — сказала она, — я ношу своего мужа на сердце. Если
теперь кто-нибудь спросит меня:
Где Жан?
, — я просто открою медальон.
Ты здесь очень похож. Миниатюра, верно, скопирована с той фотографии на
старом удостоверении личности, которая так мне нравилась. Ты специально
заказывал ее для меня в Париже?
— Да, — ответил я. Возможно, так оно и было, но для меня это
звучало низкой ложью.
— Поль страшно рассердится, когда его увидит, — сказала
Франсуаза. — Значит, все в порядке и твоя поездка в результате
оказалась удачной? Как это на тебя похоже — отпраздновать победу дорогим
подарком. Знаешь, я чувствую себя так беззащитно, так беспомощно, когда Поль
принимается говорить, что придется закрыть фабрику; я знаю, на что он
намекает — что мои деньги заморожены таким нелепым образом. Вот если у нас
родится мальчик... — Она откинулась назад, не переставая поглаживать
приколотый к шали медальон. — Теперь я усну, — сказала она. —
Не копайся. Если ты весь вечер проговорил с маман о делах, ты, должно быть,
очень устал.
Она потушила свет, и я услышал, как она со вздохом снова умащивается на
подушке.
Я вернулся в гардеробную, распахнул окно и высунулся наружу. Была светлая
лунная ночь, ясная и холодная. Подо мной тянулся покрытый сорняками
крепостной ров, темнели неровные, увитые плющом каменные стены, которые его
обрамляли; за ними уходил вдаль запущенный парк, вернее, это раньше было
парком, теперь он зарос травой, где паслись коровы, протаптывая тропинки,
терявшиеся среди тенистых деревьев. Прямо перед окном стояло какое-то
круглое строеньице, похожее на башню, охраняющую подъемный мост через ров.
По его форме я догадался, что это colombier — старая голубятня, рядом с ней
были детские качели с лопнувшей веревкой.
Над притихшей землей нависла смутная грусть, казалось, некогда здесь звучал
смех, кипела жизнь, а теперь все это ушло и тот, кто, подобно мне, смотрит в
окно, испытывает лишь печаль и сожаление. Мертвая тишина нарушалась глухими
прерывистыми звуками, точно откуда-то сверху редкими каплями падала в
глубину вода; я высунулся из окна и вытянул шею, чтобы увидеть, откуда
доносятся эти звуки, но так ничего и не увидел: изо рта ухмыляющейся
горгульи, которая пялилась на меня с карниза башни, вода не текла.
В деревне за замком церковные часы пробили одиннадцать ударов — высокий,
пронзительный звук, — и хотя в нем не было той глубины, что в
благовесте, доносившемся из собора в Ле-Мане, я услышал такое же
предостережение, как там. Когда отзвучала последняя нота и затихла вдали,
мои подавленность и тоска стали еще сильнее; голос рассудка, казалось,
говорил мне:
Что ты тут делаешь? Выбирайся отсюда, пока не поздно
.
Я открыл дверь в коридор и прислушался. Все было спокойно. Интересно, уснула
ли уже графиня, успокоенная таинственным подарком, переданным Шарлотте, или
все еще сидит, сгорбившись, в кресле? А что делает сестра Бланш — молится,
стоя на коленях, или смотрит на бичуемого Христа? Я не мог забыть слов
Франсуазы:
Жан, я боюсь
. Они тронули меня до слез. Но говорились они не
мне. Мне здесь не принадлежит ничего. Я здесь чужой. Мне нет места в их
жизни.
Я пошел по коридору, спустился на первый этаж. Только я повернул ручку
двери, чтобы выйти на террасу, как услышал за спиной шаги и, обернувшись,
увидел на ступеньках лестницы черненькую Рене — в пеньюаре и домашних
туфлях; волосы, днем зачесанные в высокую прическу, рассыпались по плечам.
— Куда вы? — шепнула она.
— Наружу, подышать свежим воздухом, — тут же солгал я. — Я не
мог уснуть.
— Что с вами? — спросила она. — Я сразу догадалась, что все
эти разговоры, будто вы устали с дороги и много выпили вчера, — просто
отговорки для Франсуазы. Я слышала, как вы спустились от маман, и ждала, что
вы зайдете, даже оставила дверь открытой. Вы разве не заметили?
— Нет, — сказал я.
Она недоверчиво взглянула на меня.
— Вы же не могли не понять, что я нарочно уговорила Поля поехать на
этот обед, как только узнала о вашем возвращении. А теперь вечер потерян. В
любую минуту он будет здесь.
— Очень жаль, — сказал я. — У маман накопилась куча
новостей... уйти было просто немыслимо. Но ведь мы сможем поговорить завтра.
— Завтра? — отрывисто повторила она каким-то странным
тоном. — Проведя в Париже десять дней, нетрудно подождать до завтра? Я
могла бы догадаться. Верно, по той же причине вы не удосужились ответить на
мои письма.
Стоя перед ней в дверях, я ломал голову над ее словами, но все усилия были
тщетными; интересно, отразилось ли мое недоумение у меня на лице?
Раньше, в гостиной, эта женщина показалась мне союзником, другом. Сейчас
единомышленница чем-то недовольна, я догадывался, что в глубине души она
кипит гневом. Хотелось бы мне знать, тревожно думал я, чья она жена или
сестра и в чем заключается то дело, которое она так настоятельно хочет
обсудить со мной наедине.
— Могу лишь повторить, что мне очень жаль, — снова сказал
я. — Я не знал, что есть какая-то особая причина для нашей встречи.
Надо было передать мне, чтобы я вышел, когда я был наверху у маман.
— Это что — сарказм или вы на самом деле пьяны?
Ее злость действовала мне на нервы. Мать тронула мое сердце, жена — тоже,
хоть и по иной причине. На эту женщину, которая неожиданно встала между мной
и спасением, у меня не было времени.
— Так можно простудиться, — сказал я, — почему вы не
ложитесь?
Она пристально посмотрела на меня, затем, судорожно вздохнув, сказала:
— Mon Dieu, как я вас иногда ненавижу!
И, повернувшись ко мне спиной, пошла вверх по лестнице.
Я распахнул дверь на террасу и вышел. Как приятно было вдохнуть свежий,
чистый воздух после затхлой атмосферы закупоренных на ночь и все же
промозглых комнат! Под ногами захрустел гравий, затем начались ступени; я
осторожно спустился вниз и пошел по подъездной дорожке. Направился было к
службам в крепостной стене возле рва, налево от замка, — судя по всему,
это были конюшни и гараж, — когда в липовой аллее, спускающейся по
холму, блеснул огонек. Должно быть, возвращался домой Поль. Я спрятался за
кедром, возле которого как раз проходил, надеясь, что на меня не попал свет
фар.
Через минуту машина пересекла мост, въехала в ворота и свернула направо, по
направлению к гаражу. Я слышал, как хлопнула дверца
рено
, затем с
шуршанием раздвинулись в стороны двери гаража. Через одну-две минуты
раздались шаги и Поль прошел на террасу совсем близко от меня. Поднялся по
ступеням, вошел в дом, захлопнув за собой двери.
Несколько минут я не шевелился. Ждал. Потом вышел из укрытия и осторожно
двинулся к стене у рва. Не доходя нескольких шагов до арки, под которой
проехал Поль, услышал тихое рычание. И тут заметил, что возле ворот в стене
была ниша, а в ней — большой охотничий пес; увидев меня, он яростно залаял.
Я попробовал его унять, но это мне не удалось, звук моего голоса привел его
в еще большую ярость; я снова спрятался за кедр, где не был ему виден, чтобы
он успокоился и я мог обдумать, что делать дальше. Лай длился бесконечно,
затем перешел в рычание и, наконец, смолк, и я рискнул выйти и осмотреться.
Надо мной под ясным светом луны, тускло поблескивая, возвышались массивные
стены замка, грозные и все же прекрасные. Дверь в стене вела в парк, что-то
заставило меня пройти через нее; остановившись, я глядел на заросший ров и
лужайку за ним, где вечером паслись коровы, на еле видные тропинки, ведущие
к лесу, на безмолвную голубятню, на увечные качели.
Где-то спит спокойным сном автор злой шутки, в которой мы оба были повинны,
а возможно, бодрствует и потешается надо мной, представляя, в какой я
растерянности. Он считает, что он свободен, раз надел на себя мое платье.
Здесь, в замке, страдают не мои — его родные, а ему безразлично, что с ними
станет, какую жестокую боль им предстоит испытать.
Опять где-то рядом послышался тот же глухой звук, что потревожил меня в
гардеробной, и я понял, что это стучат каштаны, падающие с деревьев на
гравиевую дорожку за рвом. Ни туман, ни листопад, ни шелест дождя не сумели
бы с такой бесповоротностью показать, что лету конец. В этом звуке
воплотилась вся осень. Я поднял глаза на закрытые ставнями окна замка и
спросил себя, в какой из двух башен спит графиня и где келья ее дочери
Бланш. Надо мной была гардеробная, откуда совсем недавно я глядел сюда, а
рядом — высокие окна спальни. Церковные часы пробили половину двенадцатого —
пора отправляться в путь, я и так задержался среди этих чужих мне людей.
Идти мимо пса было слишком рискованно, он мог поднять на ноги весь дом, и я
решил пройти по мосту, добраться по липовой аллее до дороги и идти по ней
хоть всю ночь до ближайшего городка.
Здесь, у рва, не было деревьев, однако каштаны продолжали падать, один
ударил меня по голове и отлетел на землю. Странно. Я взглянул вверх и
заметил в узком окошке в башенке над гардеробной какую-то фигуру. Пока я
всматривался в нее, меня снова ударил по лбу каштан, рядом упал еще один,
следом другой, кинутые той же рукой: тот, кого я видел в окне, по какой-то
причине хотел привлечь мое внимание. Внезапно фигура поднялась и встала
ногами на наружный подоконник, и я разглядел, что это ребенок лет десяти в
белой ночной рубашке. Одно неверное движение — и он полетит с высоты на
землю. Я не мог различить, кто это: девочка или мальчик, не видел его лица,
я видел лишь одно — опасность.
— Лезь назад, — сказал я. — Лезь обратно в комнату.
Фигура не шевельнулась. По голове ударил еще один каштан.
— Лезь назад, — снова сказал я. — Лезь назад, ты упадешь.
И тут ребенок заговорил, до меня ясно донесся его высокий, абсолютно
спокойный голос.
— Клянусь тебе, — сказал он, — что если ты не придешь ко мне,
пока я досчитаю до ста, я выброшусь из окна.
Я стоял молча, голос донесся снова:
— Ты ведь знаешь, я всегда держу слово. Начинаю считать, и если тебя не
будет со мной здесь, когда я дойду до ста, клянусь Святой Девой, я сделаю
это. Раз... два... три...
В памяти всплыли, вытесняя друг друга, слова:
жар
,
видения
.
Наконец-то до меня дошел смысл
святые
, разговора в гостиной. Мне не
приходило на ум, что набожная праведница Мари-Ноэль — ребенок. Голос
продолжал считать, и я повернулся и кинулся через садовую дверцу на террасу,
оттуда — к парадному входу; к счастью, дверь не была заперта. Ощупью
поднялся на второй этаж и принялся вслепую искать, нет ли здесь черной
лестницы, которая ведет прямо в башенку над гардеробной. Наконец обнаружил
двустворчатую дверь и распахнул ее ногой — не важно, если меня услышат, если
даже я подниму переполох. Я думал об одном: как предотвратить несчастье.
За дверью была винтовая лестница, освещенная тусклой синей лампочкой, и я
кину
...Закладка в соц.сетях
