Жанр: Любовные романы
Козел отпущения
...ода под аркой, ведущего к службам; свернув налево,
чтобы не попасться на глаза псу, я увидел внизу женщину, стоявшую на коленях
у небольшого углубления в стене, которое наполнялось водой из реки. Она
стирала простыни на деревянной стиральной доске: во все стороны летели
мыльные брызги. Увидев меня над собой, она откинула со лба пряди волос
покрытой коричневыми пятнами рукой, улыбнулась и сказала:.
Я нашел в стене дверь, за которой был узкий пешеходный мостик; перейдя ров и
повернув налево, мимо гаража и конюшни, я очутился среди коровников —
солома, мокрая истоптанная земля, — за которыми был обнесенный каменной
стеной огород, занимавший акра три-четыре, а за ним, до самой кромки
леса, — обработанные поля. Здесь, у коровника, стоял огромный, плотно
сложенный золотисто-коричневый стог, под ним громоздились одна на другую
тыквы, гладкие и круглые, как попки младенцев, с розовой, лимонной и светло-
зеленой мякотью, а на самом верху груды лежали грабли, вилы и белая кошка,
зажмурившаяся от солнца.
Через другую дверь в другой стене я снова вышел к замку, туда, где росли
каштаны, испещрившие песок дорожки золотисто-зеленым узором из опавших
листьев. Здесь, в этом бывшем парке, тоже не было ничего парадного,
голубятня стояла посреди пастбища для коров; пастбище тянулось до самого
леса, а лесные дорожки расходились из одного центра, как тянутся во все
стороны света тени от стержня солнечных часов.
Я прошел до конца одну из этих длинных дорожек, чтобы издали посмотреть на
замок. Передо мной было полотно в раме: черно-синяя крыша, башенки, высокие
трубы и стены из песчаника сжались до размеров иллюстрации к сказке; за
этими стенами больше не было живых, чувствующих людей, я рассматривал
картинку в детской книжке, холст на стенах галереи, на котором задержишь на
миг взгляд из-за его красоты и тут же забудешь.
Я повернул обратно и вскоре очутился у голубятни: она была забита сеном, но
воркующие трубастые голуби не собирались ее покидать — они прихорашивались,
красовались друг перед другом, с важным видом заходили внутрь через узкие
оконца и вновь выходили, кланялись и распускали веером хвосты. Вдруг высокие
окна гостиной распахнулись и на террасе появились Франсуаза и Рене; они
замахали, увидев меня, а идущая между ними детская фигурка вырвалась вперед
и с криком
Папа!.. Папа!..
пустилась ко мне, не слушая матери, сердито
велевшей ей вернуться. Промчавшись по пешеходному мостику через ров, она
запрыгала по траве, мне навстречу, а подлетев почти вплотную, стремительно
взметнулась вверх, и я был вынужден поймать ее на лету, как балерину.
— Почему ты не поехал на фабрику? — спросила Мари-Ноэль, повиснув
у меня на шее и трепля мне волосы. — Дяде Полю пришлось поехать одному,
и он очень сердился.
— Я поздно лег спать... по твоей вине, — сказал я и поставил ее на
землю. — Ты бы лучше шла в дом, я слышу, мама тебя зовет.
Девочка рассмеялась и, дернув меня за руку, потащила к качелям у голубятни.
— Я совсем здорова, — сказала она. — У меня сегодня ничего не
болит.
Ведь ты вернулся домой. Почини мне качели. Видишь, веревка лопнула.
Пока я неумело возился с качелями, Мари-Ноэль, не сводя с меня глаз, болтала
ни о чем, задавала вопросы, не требующие ответа, а когда я, наконец,
закрепил сиденье, стала на него и начала энергично раскачиваться; тонкие
ноги под коротким клетчатым платьем, таким ярким, что рядом с ним ее личико
казалось еще бледней, были пружинистые, как у обезьянки.
Я зашел ей за спину, чтобы сильней ее раскачать, но через минуту она
неожиданно сказала:
— Пошли. — И, рука в руке, мы двинулись бесцельно вперед; когда мы
достигли дорожки, она принялась подбирать каштаны, но, набив ими кармашек,
остальные кинула на землю.
— Мальчиков всегда любят больше, чем девочек? — ни с того ни с
сего спросила она.
— Нет, не думаю. С чего бы их любить больше?
— Тетя Бланш говорит, что да, но зато святых мучениц больше, чем
мучеников, а потому в райских кущах радость и ликование. Догоняй!
— Не хочу.
Она вприпрыжку побежала вперед, и через садовую дверцу в стене мы очутились
на террасе перед замком, в том самом месте, где я был в эту ночь.
Подняв глаза на окошечко в башенке, я увидел, как далеко было от подоконника
до земли, и мне снова стало страшно. Девочка шла дальше, к конюшням и прочим
службам. Взобравшись на стену надо рвом, она осторожно пошла по ней среди
плетей плюща. Недалеко от прохода под аркой спрыгнула на землю, и пес,
спавший на солнце, потянулся и стал вилять хвостом; она открыла дверцу в
загородке и выпустила его наружу. Увидев меня, пес залаял, а когда я
крикнул:
Ко мне, что с тобой, дружище?
— он остался на месте, у ног Мари-
Ноэль, словно охраняя ее, и продолжал на меня рычать.
— Перестань, Цезарь, — сказала девочка, дергая его за
ошейник. — Ты что, вдруг ослеп? Не узнаешь хозяина?
Он снова завилял хвостом и лизнул ее руку, но ко мне не подошел, и я тоже
остался на месте; внутренний голос говорил мне, что стоит сделать один шаг,
он опять зарычит, а мои попытки подружиться с ним скорее усилят его
подозрения, чем успокоят их.
— Оставь пса в покое, — сказал я. — Не распаляй его.
Мари-Ноэль отпустила ошейник, и пес, все еще тихонько рыча, вприпрыжку
подбежал ко мне, обнюхал и равнодушно побежал дальше, тыкаясь носом в плющ
на стене.
— Он словно и не рад тебе. Такого еще не бывало. Может быть, он болен.
Цезарь, ко мне! Цезарь, дай я пощупаю твой нос.
— Не трогай его, — сказал я. — Он здоров.
Я двинулся по направлению к дому, но пес не побежал за мной и растерянно
стоял, глядя на девочку; Мари-Ноэль подошла к нему, погладила по широким
бокам, пощупала нос.
Я перевел глаза от замка на мост и деревню за мостом и увидел, что от церкви
спускается вниз какая-то женщина и подходит к въездным воротам.
Женщина была в черном, на голове — старомодная шляпка без полей, в руках
молитвенник. Наверно, Бланш. Не глядя по сторонам, словно не замечая, что
кругом ясный день, она шла, гордо выпрямившись, по гравиевой дорожке к
ступеням парадного входа. И даже когда к ней подбежала Мари-Ноэль, ничто не
дрогнуло в каменном лице, жесткие черты не смягчились.
— Цезарь рычал на папу, — крикнула девочка, — и был вовсе не
рад его видеть! Этого никогда не бывало. Вы не думаете, что он заболел?
Бланш кинула взгляд на пса, который трусил к ней, виляя хвостом.
— Если никто не собирается взять собаку на прогулку, надо ее снова
запереть, — сказала она, поднимаясь на террасу; поведение пса явно не
встревожило ее. — А ты, раз недостаточно здорова, чтобы гулять, вполне
можешь прийти ко мне заниматься после ленча.
— Мне сегодня не обязательно заниматься, да, папа? —
запротестовала девочка.
— Почему бы и нет? — сказал я, полагая, что этот ответ поможет мне
снискать милость Бланш. — Спроси лучше маму, как она думает.
Словно не услышав моих слов, Бланш прошла мимо нас прямо в дом; казалось, я
просто для нее не существую. Мари-Ноэль взяла меня за руку и сердито ее
затрясла.
— Почему ты на меня сердишься? — спросила она.
— Я не сержусь.
— Нет, сердишься. Ты не хочешь со мной играть, и при чем тут мама, если
я не стану сегодня заниматься?
— А кто же должен приказывать здесь — я?
Она вытаращила на меня глаза.
— Но ты всегда это делаешь! — сказала она.
— Прекрасно, — твердо сказал я. — В таком случае, если твоя
тетя согласна потратить на тебя время, ты будешь сегодня заниматься. Это
тебе не повредит. А теперь пойдем наверх, у меня что-то для тебя есть.
Мне вдруг пришло в голову, что гораздо проще будет раздать подарки во время
завтрака, когда все соберутся внизу за столом, а не вручать их порознь. Но
девочке придется отдать подарок сейчас, чтобы задобрить ее, — она
всерьез надулась на меня из-за того, что я велел ей заниматься.
Мари-Ноэль поднялась со мной в гардеробную, и я отдал ей сверток с книгой,
взяв его со стола. Она нетерпеливо сорвала оберточную бумагу и, когда
увидела, что внутри, вскрикнула от радости и прижала к себе книгу обеими
руками.
— Как я о ней мечтала! — воскликнула она. — О, мой любимый,
мой дорогой папочка, как ты всегда угадываешь, что мне нужно?
Не в силах сдержать восторга, она кинулась мне на грудь, и я снова подвергся
ее детским ласкам: она обвила мою шею руками, терлась щекой о мою щеку и
осыпала меня беспорядочными поцелуями. Но теперь я этого ждал и закружил ее
вокруг себя по комнате; казалось, будто играешь со львенком или длинноногим
щенком, — любое молодое животное привлекает нас юностью и грацией
движений. Я больше не чувствовал себя неловко, она пробудила во мне
невольный отклик. Я дергал ее за волосы, щекотал сзади шейку, мы оба
смеялись; ее естественность, ее доверие придавали мне смелости и уверенности
в себе... и в ней. Узнай это прелестное, льнущее ко мне существо, что я —
чужак, я вызвал бы у нее неприязнь и страх. Представил, как она тут же
замкнется в себе, нас ничто не будет связывать, в лучшем случае я стану ей
безразличен, как псу. Мысль о том, что этого не произойдет, поднимала во мне
дух, вызывала ликование.
— Мне обязательно идти к тете Бланш? — спросила Мари-Ноэль,
догадавшись, что у меня изменилось настроение, и желая обратить это себе на
пользу.
— Не знаю, — ответил я, — решим это попозже.
Опустив ее на пол, я остался стоять у стола, глядя на остальные свертки.
— Я хочу тебе что-то сказать, — заговорил я, — я привез из
Парижа подарки не только для тебя. Маме я отдал подарок вчера вечером,
бабушке тоже. Давай отнесем те, что лежат здесь, в столовую, пусть все
развернут их перед ленчем.
— Дяде Полю и тете Рене? — сказала она. — Зачем? Ведь у них
нет дня рождения.
— Да, но дарить подарки — хорошо. Это показывает, что ты дорожишь
человеком, ценишь его по заслугам. У меня есть подарок и для тети Бланш.
— Для тети Бланш? — Она смотрела на меня, раскрыв глаза от
удивления.
— Да. А почему бы и нет?
— Но ты никогда ничего ей не даришь. Даже на Рождество и Новый год.
— Ну и что? А теперь подарю. Может быть, она станет от этого чуть
добрее.
Девочка продолжала изумленно смотреть на меня. Затем принялась грызть ногти.
— Мне не нравится, как ты придумал, — положить подарки внизу на
столе. Слишком похоже на день рождения или другой праздник. У нас не
случится ничего такого, о чем бы ты мне не сказал? — встревоженно
спросила она.
— Что ты имеешь в виду?
— Сегодня не должен родиться мой братец?
— Конечно, нет. Подарки не имеют к этому никакого отношения.
— Волхвы приносили подарки... Я знаю, что ты привез маман медальон, она
приколола его к платью. Она сказала тете Рене, что медальон стоит кучу денег
и с твоей стороны было гадко его покупать, но это показывает, как ты ее
любишь.
— Что я тебе говорил? Нет ничего лучше, чем дарить людям подарки.
— Да, но не на виду у остальных, а каждому свой. Я рада, что ты не
положишь в столовой мой
Маленький цветочек
. А что ты привез остальным?
— Сама увидишь.
Положив книжку на пол, Мари-Ноэль стала на четвереньки и раскрыла первую
страницу. Я смутно вспомнил, что, в отличие от взрослых, дети читают, лежа
животом на полу, рисуют стоя, а есть предпочитают на ходу. Я вдруг подумал,
что надо бы подняться наверх, узнать, как чувствует себя графиня, и сказал
Мари-Ноэль:
— Пойдем спросим, как здоровье бабушки. — Но она продолжала читать
и, не поднимая головы и не отрывая глаз от книжки, сказала:
Шарлотта
говорит, ее нельзя беспокоить
. Однако я пошел наверх со странной
уверенностью, что я делаю все, как надо.
Я без труда нашел дорогу на третий этаж и, пройдя по коридору, подошел к
двери в его конце. Я постучал, но не получил ответа, не слышно было даже
лая. Я осторожно приоткрыл дверь; в комнате было темно, ставни закрыты,
портьеры задернуты. Я с трудом разглядел на кровати фигуру графини,
прикрытую одеялом. Я подошел и посмотрел на нее. Она лежала на спине,
подтянув простыню к подбородку, и тяжело дышала, на бледном лице — серовато-
грязный отлив. В комнате было душно, пахло чем-то затхлым. Хотел бы я знать,
насколько серьезно она больна, подумал я, и как это нехорошо со стороны
Шарлотты оставить мать без присмотра. Я не мог сказать, действительно ли она
спит или лежит с закрытыми глазами, и шепнул:
Вам что-нибудь нужно?
— но
она не ответила. Тяжелое дыхание казалось жестким, мучительным. Я вышел из
комнаты, тихонько прикрыв дверь, и в конце коридора столкнулся нос к носу с
Шарлоттой.
— Как маман себя чувствует? — спросил я. — Я только что
заглядывал к ней, но она меня не услышала.
В черных глазах женщины мелькнуло удивление.
— Она теперь будет спать часов до двух-трех, господин граф, —
шепнула она.
— Доктор уже был? — спросил я.
— Доктор? — повторила она. — Нет, само собой.
— Но если она заболела, — сказал я, — будет разумней его
позвать.
Женщина вытаращила на меня глаза:
— Кто вам сказал, что она больна? С ней все в порядке.
— Я понял со слов Гастона...
— Просто я, как обычно, велела передать на кухню, чтобы госпожу графиню
не беспокоили.
Голос ее звучал обиженно, точно я несправедливо обвинил ее в какой-то
оплошности, и я понял, что совершил ошибку, поднявшись сюда, чтобы
осведомиться о здоровье ее пациентки, которая и больной-то не была, а просто
спала.
— Должно быть, я не то услышал, — коротко сказал я, — мне
показалось, он говорил, будто она заболела.
Повернувшись, я спустился вниз и пошел в гардеробную за подарками, которыми
намеревался оделить своих ничего не подозревавших родственников.
Мари-Ноэль все еще была здесь, ее так захватило чтение, что она заметила
меня только тогда, когда я тронул ее носком туфли.
— Знаешь, папа, — сказала девочка, — святая Тереза была самым
обыкновенным ребенком, вроде меня. В детстве в ней не замечали ничего
особенного. Иногда она плохо себя вела и причиняла горе родителям. А затем
Бог избрал ее своим орудием, чтобы принести утешение сотням и тысячам людей.
Я взял со стола свертки.
— Такие вещи нечасто случаются, — сказал я. — Святых редко
когда встретишь.
— Она родилась в Алансоне, папа, это почти рядом с нами. Интересно,
воздух здесь такой, что делает из человека святого, или человек сам должен
для этого что-то сделать?
— Спроси лучше тетю.
— Спрашивала. Она говорит, просто молиться и поститься — еще
недостаточно, но если ты действительно смиренен и чист сердцем, на тебя
может вдруг, без предупреждения, снизойти божья благодать. Я чиста сердцем,
папа?
— Сомневаюсь.
Я услышал, что к замку подъехала машина; Мари-Ноэль подбежала к окну и
высунула голову.
— Дядя Поль, — сказала она. — Для него у тебя самый маленький
подарок. Не хотела бы я быть на его месте. Но мужчины умеют скрывать свои
чувства.
Мы, как заговорщики, спустились вниз, в столовую, где я еще не был, —
длинная узкая комната налево от входа с окнами на террасу, — и я,
схитрив, попросил девочку разложить подарки, что она сделала с явным
удовольствием, забыв прежние сомнения. Во главе стола было, очевидно, мое
место, так как оно осталось без подарка, а напротив, к моему удивлению,
оказалось место Бланш, а не Франсуазы, как я думал; подарок Рене девочка
положила рядом со мной, сверточек, предназначенный Полю, — рядом с
Бланш, а свою книжку — с другой стороны от меня. Я пытался разгадать эту
головоломку, но тут в столовую вошел Гастон, уже не в полосатой куртке, а во
фраке, за ним — розовощекая Жермен и еще одна горничная, которую я раньше не
видел, но, судя по полноте и кудрявым, как у барашка, волосам, она была
дочерью женщины, стиравшей белье у рва.
— Можете себе представить, Гастон, — сказала Мари-Ноэль, —
папа привез всем подарки, даже тете Бланш. Это не потому, что у нас какой-
нибудь праздник, просто в знак того, что папа ценит нас всех по заслугам.
Я заметил, как Гастон кинул на меня быстрый взгляд, и спросил себя, что в
этом необычного — привезти из поездки подарки. Может быть, ему пришло в
голову, что, покупая их, я был пьян? Спустя минуту он распахнул двойные
двери в конце столовой, ведущие, как оказалось, в библиотеку, и объявил:
Госпоже графине подано!
. Небольшая группа, открывшаяся моим глазам, могла
сойти с жанровой картины, написанной в чопорной манере XVIII века. Франсуаза
и Рене сидели поодаль друг от друга в высоких жестких креслах, одна — с
книгой, другая — с вышиванием. Поль облокотился на спинку кресла своей жены,
высокая темная фигура Бланш вырисовывалась на фоне задней двери. Все подняли
головы, когда в комнату вошли мы с Мари-Ноэль.
— Папа приготовил вам сюрприз, — крикнула девочка, — но я не
скажу какой.
Я подумал: будь сейчас на моем месте настоящий Жан де Ге, смог бы он увидеть
их моими глазами или родственная связь — ведь это была его семья, он
составлял с нею единое целое — притупила бы остроту восприятия, и их
красноречивые позы ни о чем не говорили бы ему, казались бы естественными,
проистекали бы из их прошлого и настоящего, известного ему, как никому
иному. Я, чужак, был зрителем в театре, но в каком-то смысле я был также и
режиссер: обстоятельства вынуждали их подчиняться мне, их поступки зависели
от моих. Я был Мерлин, Просперо, а Мари-Ноэль — Ариэль, исполняющий мои
приказания, посредник между двумя различными мирами. Я сразу же увидел страх
на лицах Франсуазы и Рене, но выраженный в разной степени и, безусловно,
вызванный разными причинами. На первом отразились неуверенность, боязнь, как
бы ей не причинили боль. На втором, настороженном и подозрительном, было
видно не столько опасение, сколько недоверие. Поль, не скрывая неприязни,
кинул на меня косой, враждебный взгляд. Бланш, стоявшая у двери, не проявила
вообще никакого интереса. Но я заметил, что она вся напряглась и посмотрела
мимо меня на Мари-Ноэль.
— Что это, Жан? — спросила Франсуаза, поднимаясь с места.
— Ничего особенного, — сказал я. — Мари-Ноэль любит все
окутывать тайной. Просто я привез вам по подарочку, и мы с ней положили их в
столовой у ваших приборов.
Напряжение ослабло. Рене перевела дыхание. Поль пожал плечами.
Франсуаза улыбнулась, дотронувшись до медальона, приколотого к кофточке.
— Боюсь, ты истратил в Париже слишком много денег, — сказала
она. — Если ты и дальше будешь дарить мне такие подарки, у нас ничего
не останется.
Она прошла в столовую, остальные за ней. Я сделал вид, будто завязываю
шнурок, чтобы все остальные сели и я мог убедиться, что мое место
действительно во главе стола. Так оно и оказалось, и я тоже сел. Наступила
тишина в то время, как Бланш читала молитву, а мы сидели, склонив головы над
тарелками. Я заметил, что Мари-Ноэль, как зачарованная, смотрит в конец
комнаты на Бланш, а та не сводит взгляда со свертка возле салфетки. На ее
обычно неподвижном лице изумление боролось с гадливостью и ужасом, словно
перед ней была живая змея. Затем губы ее сжались, она овладела собой и, не
глядя больше на подарок, взяла салфетку и положила себе на колени.
— Вы разве не развернете пакет? — спросила Мари-Ноэль.
Бланш не ответила. Она отломила кусок хлеба, лежавшего у ее тарелки, и тут я
увидел, что все остальные глядят на меня так, точно произошло нечто
небывалое. Может быть, что-нибудь — то, как я сел за стол, как держался, какой-
нибудь невольный жест — наконец выдало меня и они догадались, что я
обманщик?
— В чем дело? — сказал я. — Почему вы все на меня уставились?
Девочка, мой домашний ангел-хранитель, снова выручила меня:
— Все удивляются, что ты подарил подарок тете Бланш.
Вот оно что! Я вышел из образа. Но уличен пока не был.
— Вы же сами знаете, что я люблю тратить деньги, — громко сказал
я, вспомнив слова Жана де Ге в бистро в Ле-Мане и подумав о том, как
тщательно он выбирал подарки, чтобы они пришлись по вкусу тем, кому он их
купил, добавил:
— Надеюсь, я привез каждому то, в чем он больше всего нуждается.
Это входит в мою систему.
— Знаете, — сказала Мари-Ноэль, — папа подарил мне
Маленький
цветочек
— житие святой Терезы из Лизье. А я хотела иметь эту книжку больше
всего на свете. Навряд ли папа подарил тете Бланш житие святой Терезы из
Авила. Я щупала пакет, там не книга, он не той формы.
— Может быть, ты перестанешь болтать, — сказал я, — и начнешь
есть.
Развернуть подарки можно и попозже.
— Лично я хотел бы получить один-единственный подарок, — сказал
Поль, — возобновленный контракт с Корвале, ну и неплохо бы еще в
придачу чек на десять миллионов франков. Тебе случайно не удалось выполнить
мое желание?
— Я бы сказал, что твой подарок тоже не той формы, — ответил
я, — и я терпеть не могу говорить о делах во время еды. Однако охотно
поеду с тобой после ленча на фабрику.
Ощущение собственной мощи было безграничным. Я ничего не знал ни о делах
Жана де Ге, ни о контракте, но чувствовал, что сумел их провести, обман
удался, так как все с аппетитом принялись за еду. Моя уверенность в себе
росла с каждой минутой, и я кивнул Гастону, чтобы он налил мне вина. Я
вспомнил, с каким успехом рассказывал матери о поездке в Париж, о театрах и
встрече со старыми друзьями, и решил повторить свой рассказ; и точно так же,
как вчера я получил от нее немало полезных сведений, сегодня мне удавалось
то тут, то там ухватиться за путеводную нить. Постепенно я узнал, что во
время войны Жан де Ге участвовал в движении Сопротивления, а Поль был в
плену, что Жан де Ге и Франсуаза встретились и поженились сразу же после
Освобождения. Отдельные обрывки фамильной истории мелькали передо мной,
никак не связанные между собой. Факты, собранные по мелочам, еще надо было
на досуге рассортировать и просеять, я все еще не имел понятия, что
связывает между собой Жана де Ге, Поля и Рене, знал лишь, что эти двое — муж
и жена и что Поль, по всей видимости, управляет или помогает управлять
принадлежащей семье стекольной фабрикой. У Бланш ни в цвете волос и глаз, ни
в чертах лица не было ничего общего с матерью, братом и племянницей, так
поразительно похожими друг на друга, а Рене и Поль, оба смуглые и
черноволосые, вполне могли бы сойти за родственников, не будь мне известно,
что это не так.
Бланш почти не участвовала в разговоре и ни разу за время еды не обратилась
ко мне; помогала мне больше всех, как это ни странно, Франсуаза — главный
источник моей информации. Жалобные нотки исчезли из ее голоса, она казалась
счастливой, даже веселой, и я догадывался, что причиной тому был медальон, к
которому она то и дело прикасалась. Я полагал, что Рене полностью завладеет
разговором, но она сидела хмурая и почти не раскрывала рта, а когда
Франсуаза спросила, как ее мигрень, коротко ответила, что лучше ей не стало.
— Почему ты не примешь чего-нибудь? — раздраженно спросил
Поль. — Без сомнения, какое-нибудь лекарство против нее есть. Я думал,
доктор Лебрен дал тебе таблетки.
— Ты сам прекрасно знаешь, что они мне не помогают, — сказала
Рене.
— Лучше лягу днем и попробую уснуть, у меня была ужасная ночь.
— Может быть, тетя Рене заразилась корью? — вступила в разговор
Мари-Ноэль. — Говорят, она начинается с головной боли. Но для тети Рене
это не страшно, ведь она не собирается рожать ребеночка.
Не очень удачное замечание. Рене вспыхнула и бросила на племянницу злобный
взгляд, а Франсуаза, с неодобрением посмотрев на дочь, находчив
...Закладка в соц.сетях
