Жанр: Любовные романы
Козел отпущения
... обе стороны от площадки;
следующий пролет вел на третий этаж. Я остановился в нерешительности, затем
повернул налево. Коридор освещала одна тусклая лампочка без абажура. Я шел
крадучись вдоль стены, и меня все сильней била нервная дрожь. Под ногами
скрипели половицы. Подойдя к самой дальней двери, протянул руку и приоткрыл
ее. За дверью было темно. Я нащупал выключатель. При свете вспыхнувшей лампы
увидел высокую мрачную комнату: окна были закрыты темно-красными портьерами,
над узкой односпальной кроватью, покрытой таким же темно-красным покрывалом,
висела большая репродукция картины Гвидо Рени.
По форме комнаты я понял, что она расположена в одной из башен.
Полукруглые окна образовывали нечто вроде алькова, и это углубление было
приспособлено для молитвы: здесь стояли скамеечка для коленопреклонения,
распятие и чаша со святой водой. Ничто не украшало эту крошечную келью. В
остальной части комнаты я увидел, кроме тяжелого комода и платяного шкафа,
бюро и стол со стульями — не очень уютное сочетание спальни и гостиной.
Напротив кровати была еще одна картина на религиозный сюжет — репродукция
Бичевания Христа
, на стене у двери, возле которой я стоял, другая —
Христос, несущий крест. Мне стало зябко, казалось, здесь никогда не топят.
Даже запах был неприятный: смесь мастики и пыли от тяжелых портьер. Я
погасил свет и вышел. Идя по коридору, увидел, что за мной следили. С
верхнего этажа спустилась какая-то женщина и теперь, остановившись на
площадке, смотрела на меня.
— Bonsoir, monsieur le Comte, — сказала она. — Вы ищете
мадемуазель Бланш?
— Да, — быстро ответил я, — но в комнате ее нет.
Было неудобно к ней не подойти. Маленькая, тощая, немолодая, она, судя по
платью и манере говорить, была одной из служанок.
— Мадемуазель Бланш наверху у госпожи графини, — сказала она, и я
подумал, уж не почуяла ли она инстинктивно что-нибудь неладное, потому что в
глазах ее были любопытство и удивление и она то и дело посматривала через
мое плечо на дверь комнаты, из которой я только что вышел.
— Неважно, — сказал я, — увижу ее поздней.
— Что-нибудь случилось, господин граф? — спросила она; взгляд ее
стал еще более испытующим, а голос звучал доверительно, даже несколько
фамильярно, точно я скрывал какую-то тайну, которой должен был поделиться с
ней.
— Нет, — сказал я, — с чего бы?
Она отвела от меня взор и посмотрела в конец коридора на закрытую дверь.
— Прошу прощения, господин граф, — сказала она, — просто
подумала, раз вы зашли к мадемуазель Бланш, значит, что-нибудь случилось.
Ее глаза снова метнулись в сторону. В ней не было тепла, не было любви, ни
капли веры в меня, которые я видел у Гастона, и, вместе с тем,
чувствовалось, что между нами есть давняя и тесная связь какого-то
малоприятного свойства.
— Надеюсь, поездка господина графа в Париж была успешной? —
спросила она, и в том, как она это сказала — отнюдь не любезно, — был
намек на какие-то мои возможные промахи, которые навлекут на меня нарекания.
— Вполне, — ответил я и хотел было пойти дальше, но она остановила
меня.
— Госпожа графиня знает, что вы вернулись. Я как раз шла вниз, в
гостиную, чтобы сказать вам об этом. Лучше бы вы поднялись к ней сейчас, не
то она не даст мне покоя.
Госпожа графиня... Слова звучали зловеще. Если я — господин граф, то кто же
она? Во мне зародилась смутная тревога, уверенность стала покидать меня.
— Зайду попозже, — сказал я, — время терпит.
— Вы и сами прекрасно знаете, господин граф, что она не станет
ждать, — сказала женщина, не сводя с меня черных пытливых глазок.
Выхода не было.
— Хорошо, — сказал я.
Служанка повернулась, и я пошел следом за ней вверх по длинной винтовой
лестнице. Мы вышли в точно такой же коридор, как внизу, от которого отходил
второй, перпендикулярно первому, и сквозь приотворенную, обитую зеленым
сукном дверь я заметил лестницу для прислуги, откуда доносился запах еды. Мы
миновали еще одну дверь и остановились перед последней дверью в коридоре.
Женщина открыла ее и, кивнув мне, словно подавая сигнал, вошла, говоря кому-
то внутри:
— Я встретила господина графа на лестнице. Он как раз поднимался к вам.
Посредине огромной, но до того забитой мебелью комнаты, что с трудом можно
было протиснуться между столами и креслами, возвышалась большая двуспальная
кровать под пологом. От пылающей печки с распахнутыми дверцами шел страшный
жар; войдя сюда из прохладных нижних комнат, было легко задохнуться. Ко мне,
звеня колокольцами, привешенными к ошейникам, с пронзительным лаем бросились
два фокстерьера и стали кидаться под ноги.
Я обвел комнату глазами, стараясь получше все разглядеть. Здесь были три
человека: высокая худая женщина, которая покинула гостиную, когда я туда
вошел, рядом с ней старый седой кюре в черной шапочке на макушке — его
славное круглое лицо было розовым и совершенно гладким, а за ним, чуть не
вплотную к печке, в глубине высокого кресла сидела тучная пожилая женщина;
ее щеки и подбородок свисали множеством складок, но глаза, нос и рот так
поразительно и так жутко напоминали мои, что у меня на секунду мелькнула
дикая мысль: уж не приехал ли Жан де Ге в замок, чтобы увенчать свою шутку
этим маскарадом?
Старуха протянула ко мне руки, и я, влекомый к ней точно магнитом,
непроизвольно опустился на колени перед креслом и тут же утонул в удушающей,
обволакивающей горе плоти и шерстяных шалей; на миг я почувствовал себя
мухой, попавшей в огромную паутину, и вместе с тем был зачарован нашим
сходством, еще одним подобием меня самого, только старым и гротескным, не
говоря уж о том, что передо мной была женщина. Я подумал о своей матери,
умершей давным-давно — мне тогда было лет десять, — и образ ее,
туманный, тусклый, с трудом всплыл в памяти, в нем не было ничего общего с
этим моим живым портретом, распухшим до неузнаваемости.
Руки ее стискивали меня в объятиях и в то же время отталкивали прочь, она
шептала мне в ухо:
Ну-ну, полно, убирайся, мое большое дитя, мой шалун.
Я знаю, ты опять развлекался
.
Я отодвинулся и взглянул ей в глаза, почти скрытые тяжелыми веками и мешками
внизу; это были мои собственные глаза, погребенные под плотью, мои
собственные глаза, а в них — насмешка.
— Все, как обычно, были расстроены, что ты не вернулся вовремя, —
продолжала она. — Франсуаза в истерике, у Мари-Ноэль жар, Рене дуется,
Поль ворчит. Уф! Глядеть противно на всю эту публику. Одна я не волновалась.
Я знала, что ты появишься, когда будешь готов возвратиться домой, и ни
секундой раньше.
Она снова притянула меня к себе, тихо посмеиваясь, и похлопала по плечу,
затем оттолкнула.
— Я — единственная в этом доме, кто не потерял веру, не так ли? —
сказала она, обращаясь к кюре.
Тот улыбнулся ей, кивая головой; кивок следовал за кивком, и я понял, что
это — нервный тик, нечто вроде непроизвольного спазма, и вовсе не выражает
его согласия. Это привело меня в замешательство, я отвел от него глаза и
посмотрел на худую женщину — сама она ни разу с тех пор, как я вошел, не
взглянула на меня; сейчас она закрывала книгу, которую держала в руках.
— Вы не хотите, чтобы я дальше читала вам, маман, я не ошибаюсь? —
сказала она; голос у нее был бесцветный, тусклый — мертвый голос.
Из слов служанки я понял, что это — мадемуазель Бланш, в чью комнату я зашел
ненароком, следовательно, она — старшая сестра моего второго
я
.
Графиня обернулась к кюре:
— Поскольку Жан вернулся, господин кюре, — сказала она учтивым и
уважительным тоном, ничуть не похожим на тот, который звучал у меня в ушах,
когда она, тихо посмеиваясь, обнимала меня, — как вы думаете, очень
невежливо будет с моей стороны, если я попрошу вас освободить меня от нашей
обычной вечерней беседы? Жану надо так много мне рассказать.
— Разумеется, госпожа графиня, — сказал кюре, благодаря
благожелательной улыбке и беспрерывным кивкам — само согласие, вот отказ на
его губах, верно, будет звучать неубедительно. — Я прекрасно знаю, как
вы соскучились по нему даже за это короткое время; у вас, должно быть,
отлегло от сердца, когда он вернулся. Я надеюсь, — продолжал он,
поворачиваясь ко мне, — в Париже все прошло хорошо. Говорят, что
уличное движение стало просто невозможным: чтобы добраться от площади
Согласия до Notre Dame, уходит не меньше часа. Мне бы это вряд ли
понравилось, но вам, молодежи, все нипочем.
— Зависит от того, — сказал я, — зачем ты приехал в Париж: по
делу или для развлечения.
Если я вовлеку его в разговор, я буду в безопасности. Мне вовсе не улыбалось
остаться наедине с моей мнимой матерью, без сомнения, она инстинктивно
почувствует, что тут что-то не так.
— Именно, — сказал кюре, — и я надеюсь, что вы соединили одно
с другим. Что ж, не буду вас дольше задерживать...
И, неожиданно соскользнув с кресла на колени, он закрыл глаза и стал быстро-
быстро шептать молитву; мадемуазель Бланш последовала его примеру, а графиня
сложила ладони и опустила голову на массивную грудь. Я тоже стал на колени;
фокстерьеры подбежали ко мне, втягивая носом воздух, и стали теребить
карманы. Глянув уголком глаза, я заметил, что служанка, приведшая меня сюда,
также преклонила колени и, крепко зажмурившись, произносит нараспев
ответствия на вопросы в молитве кюре. Тот дошел до конца своего ходатайства
перед Богом и, воздев руки, осенил всех присутствующих крестом, затем с
трудом поднялся на ноги.
— Bonsoir, Madame la Comtesse, bonsoir, Monsieur le Comte, bonsoir,
Mademaiselle Blanche, bonsoir, Charlotte, — сказал он, перемежая
поклоны и кивки, его розовое лицо расплылось в улыбке.
Перед дверьми кюре и мадемуазель задержались, так как, состязаясь в
учтивости, настойчиво пропускали друг друга вперед; наконец кюре вышел
первым, сразу же следом за ним, низко опустив голову, как церковный
прислужник, мадемуазель Бланш.
В углу комнаты Шарлотта смешивала какие-то лекарства. Подойдя к нам со
стаканом, она спросила:
— Господин граф тоже будет здесь обедать, как обычно?
— Разумеется, идиотка, — сказала графиня. — Я не собираюсь
пить эту дрянь. Выплесни ее. Пойди принеси подносы с обедом. Ступай!
Она нетерпеливо указала рукой на дверь, лицо ее сморщилось от раздражения.
— Подойди ко мне. Ближе, — сказала она, подзывая меня и указывая
рукой, чтобы я сел рядом; собачонки вспрыгнули ей на колени и улеглись там.
— Ну как, удалось тебе? Ты договорился с Корвале?
Это был первый прямой вопрос, заданный мне в замке, от которого я не мог
отшутиться или отделаться какой-нибудь незначащей фразой. Я проглотил комок
в горле.
— Что удалось? — спросил я.
— Возобновить контракт, — сказала она.
Значит, Жан де Ге ездил в Париж по делу. Я вспомнил, что в бюваре письменных
принадлежностей, который был в одном из чемоданов, я видел конверты и папки.
Его приятель, окликнувший меня у станции, намекнул, что поездка не удалась.
Дело, по видимости, было серьезным, а выражение глаз графини снова напомнило
мне слова Жана де Ге о человеческой алчности:
...главное — утолить ее... дать людям то, чего они хотят...
. Раз это его
кредо, он, несомненно, удовлетворил бы сейчас желание матери.
— Не волнуйтесь, — сказал я, — я все уладил.
— Ах, — она облегченно пробормотала что-то, — тебе
действительно удалось столковаться с Корвале?
— Да.
— Поль такой болван, — сказала она, устраиваясь поудобней в
кресле, — вечно брюзжит, вечно недоволен, видит все в черном свете. По
его словам, мы полностью разорены и должны прямо завтра ликвидировать дело.
Ты уже видел его?
— Мельком, — сказал я, — он как раз собирался в город.
— Но ты сообщил ему новости?
— Нет, он спешил.
— Столько ждал, мог бы и еще подождать, чтобы их услышать, —
ворчливо проговорила она. — Что с тобой? Ты болен?
— Я слишком много пил в Ле-Мане.
— В Ле-Мане? Зачем пить в Ле-Мане? Ты что, не мог задержаться в Париже,
если тебе хотелось отметить свой успех?
— В Париже я тоже пил.
— Ах! — На этот раз в ее вздохе было сочувствие. — Бедный
мальчик, — сказала она. — Тебе здесь трудно, да? Надо было
остаться подольше и позабавиться всласть. Подойди, поцелуй меня
снова. — Она притянула меня к себе, и я опять был погребен под
оплывшими складками ее тучного тела. — Надеюсь, ты весело провел
время, — понизив голос, сказала она. — Весело, да?
Намек в ее голосе был достаточно прозрачным. Но это не вызвало во мне
отвращения, напротив, меня позабавило, даже заинтриговало то, что эта
чудовищно похожая на меня туша, которая только что молилась вместе с кюре,
хочет разделить интимные секреты сына.
— Естественно, я хорошо повеселился, маман, — сказал я,
отодвигаясь; я заметил, что назвать ее
маман
не стоило мне усилий. Как ни
странно, это поразило, мало того — ужаснуло меня больше, чем все, что
говорила она сама.
— Значит, ты привез мне подарочек, который обещал?
Глаза ее совсем утонули в веках, тело напряглось от ожидания. Внезапно
атмосфера в комнате неуловимо изменилась, стала накаленной. Я не знал, что
ей ответить.
— Разве я обещал вам подарок? — спросил я.
Подбородок ее обмяк, челюсть отвисла, глаза глядели на меня с такой жгучей
мольбой, с таким страхом, каких я не мог и представить минуту назад.
— Ведь ты не забыл? — сказала она.
К счастью, мне не пришлось отвечать — да и что я мог ей ответить? — так
как в комнату вошла Бланш. Мать тут же изменила выражение лица, точно надела
маску. Наклонившись к собакам, лежавшим у нее на коленях, она принялась их
ласкать:
— Полно, полно, Жужу, перестань кусать свой хвост, веди себя хорошо,
пожалуйста. Отодвинься немного, Фифи, ты разлеглась на обоих коленях. Ну-ка,
пойди к своему дяде.
Она сунула мне в руки собачонку, та извивалась и корчилась, пока не
вырвалась от меня и не забилась под огромное кресло матери.
— Что такое с Фифи? — удивленно сказала та. — Она никогда
раньше от тебя не убегала. Взбесилась она, что ли?
— Оставьте ее, — сказал я. — Она чувствует дорожный запах.
Животное не поддалось обману. Это было любопытно. В чем заключалось мое
чисто физическое различие с Жаном де Ге? Графиня снова откинулась на спинку
кресла и мрачно смотрела на дочь. Та застыла, прямая, как палка, руки — на
спинке стула, глаза устремлены на мать.
— Я правильно поняла — сюда требуют подать два подноса с обедом? —
сказала она.
— Да, — отрывисто бросила маман, — Жану приятней обедать тут,
со мной.
— Вы не думаете, что и так уже достаточно возбуждены?
— Ничего подобного. Я совершенно спокойна, как ты видишь. Тебе просто
хочется испортить нам удовольствие.
— Я никому ничего не хочу портить. Я думаю о вашем благе. Если вы
перевозбудитесь, вы не сможете уснуть, и завтра, как уже бывало не раз, вас
ждет тяжелый день.
— У меня будет еще более тяжелый день и тяжелая ночь, если Жан сейчас
уйдет.
— Хорошо, — невозмутимо произнесла Бланш; говорить сейчас больше
было не о чем, и она принялась прибирать разбросанные повсюду газеты и
книги; меня вновь поразил ее монотонный, бесстрастный голос. Ни разу за все
время она не взглянула в мою сторону, словно меня вообще не было в комнате.
На вид я дал бы ей года сорок два — сорок три, но могло быть и меньше, и
больше.
Единственным украшением ее одежды — черная юбка и джемпер — был висевший на
цепочке крест. Она поставила рядом с креслом матери обеденный столик.
— Шарлотта уже дала вам лекарство? — спросила она.
— Да, — ответила мать.
Дочь села подальше от гудящей печки и взяла в руки вязанье. Я заметил на
столе молитвенник в кожаном переплете и Библию.
— Почему ты не уходишь? — выйдя из терпения, внезапно спросила
мать.
— Ты нам не нужна.
— Я жду, пока Шарлотта принесет обед, — последовал ответ.
Они обменялись всего несколькими фразами, и я сразу же встал на сторону
матери. Почему — трудно сказать. То, как она держалась, было не очень
похвально, и все же она вызывала во мне симпатию, а дочь — наоборот. Я
подумал: уж не потому ли мне так нравится мать, что она похожа на меня?
— У Мари-Ноэль опять были видения, — сказала графиня.
Мари-Ноэль... Кто-то внизу, в гостиной, упомянул, что у Мари-Ноэль
температура. Кто она — еще одна набожная сестра? Я чувствовал, что от меня
ждут отклика.
— Наверно, потому что у нее жар, — сказал я.
— Нет у нее никакого жара. Она вообще не больна, — сказала
графиня.
— Просто она любит быть в центре внимания. Что такое ты ей сказал перед
тем, как уехал в Париж? Это очень ее расстроило.
— Ничего я ей не говорил, — ответил я.
— Ты забыл. Она без конца твердила Франсуазе и Рене, что ты не
вернешься. И не только ты сказал ей это, но и Святая Дева. Не так ли, Бланш?
Я взглянул на молчавшую сестру. Она перевела бледные глаза с пощелкивающих
спиц на мать; на мать, не на меня.
— Если у Мари-Ноэль бывают видения, — сказала она, — а я, в
отличие от всех вас, в это верю, пора отнестись к ним серьезно. Я уже давно
твержу об этом, и кюре со мной согласен.
— Глупости, — возразила ей мать. — Я как раз сегодня
беседовала насчет девочки с кюре. Он говорит, что довольно распространенная
вещь, особенно среди бедняков. Возможно, Мари-Ноэль наслушалась этого от
Жермен. Я спрошу Шарлотту. Шарлотта все знает.
На лице Бланш не отразилось никаких чувств, но губы ее сжались.
— Не надо забывать, — сказала она, — что кюре не делается
моложе, он теряется, когда с ним заговаривают сразу несколько человек. Если
видения не прекратятся, я напишу епископу. Он найдет, что нам посоветовать,
и я не сомневаюсь в том, каков будет его совет.
— Каков же? — спросила мать.
— Он посоветует, чтобы Мари-Ноэль жила среди людей, которые не станут
растлевать ее душу, там, где она сможет положить свой дар на алтарь
Всевышнего для его вящей славы.
Я ждал, что последует взрыв, но графиня, ничего не сказав, погладила
собачонку у себя на коленях и, вынув из бумажного кулька сбоку кресла
облитую глазурью конфету, сунула ей в зубы.
— Ешь, ешь... Вкусно, да? — сказала она. — Где Фифи? Фифи,
хочешь конфетку?
Второй терьер выбрался из-под кресла и, вспрыгнув ей на колени, стал
тыкаться носом в кулек.
— Ты дурочка, Бланш, — продолжала графиня. — Если уж в нашей
семье заведется святая, будем держать ее дома. Это открывает большие
возможности.
Что нам мешает превратить Сен-Жиль в центр паломничества? Естественно, без
одобрения епископа и церкви тут не обойтись, но, пожалуй, об этом стоит
подумать. Наконец-то появятся деньги, чтобы починить крышу нашей церкви. От
общества
Защитников памятников
помощи не жди.
— Душа Мари-Ноэль важней, чем крыша церкви, — сказала
Бланш. — Если бы это было в моей власти, она завтра же покинула бы
замок.
— Ты завистлива, вот в чем твоя беда, — сказала мать, — ты
завидуешь ее хорошенькому личику, ее большим глазам. Наступит день, и Мари-
Ноэль забудет обо всех этих видениях, она захочет иметь мужа.
Графиня толкнула меня локтем в бок. Я не удивился, что Бланш молчит.
— Не так ли, Жан? — сказала мать.
— Возможно, — ответил я.
— Дай Бог, чтобы я успела увидеть свадьбу. Он должен быть богат...
В комнату вошла Шарлотта с подносом в руках, следом — маленькая краснощекая
femme de chambre лет восемнадцати; увидев меня, она покраснела, хихикнула и
сказав:, — поставила поднос с моим обедом на столик. Я тоже пожелал ей
доброго вечера. Бланш поднялась, отложив в сторону вязанье.
— Вы хотите видеть Франсуазу или Рене перед тем, как ляжете
спать? — спросила она.
— Нет, — ответила ей мать. — Они обе пили у меня чай. Я буду
хорошо спать, раз Жан вернулся, и не желаю, чтобы меня беспокоили, в
особенности — ты.
Бланш подошла к матери и, поцеловав, пожелала спокойной ночи. Затем вышла из
комнаты, так и не заговорив со мной и ни разу на меня не взглянув.
Интересно, что сделал Жан де Ге, чтобы вызвать такую обиду? Я открыл супницу
на своем подносе. Запах казался аппетитным, а я был голоден. Маленькая
горничная, которую Шарлотта назвала Жермен, вышла следом за Бланш, но
Шарлотта осталась и теперь из глубины комнаты наблюдала, как мы едим.
Подстегиваемый любопытством, я отважился задать матери вопрос:
— Что такое с Бланш?
— Ничего особенного, — ответила она. — Во всяком случае,
сегодня она меньше действовала мне на нервы, чем обычно. Ты заметил, она не
набросилась на меня, когда я сказала, что иметь в семье святую открывает
большие возможности?
— Она, верно, была возмущена, — сказал я.
— Возмущена? Ты хочешь сказать
восхищена
! Сам увидишь, она
постарается реализовать эту мысль. Если видения Мари-Ноэль покроют
отраженной славой саму Бланш и Сен-Жиль, что может быть лучше? У Бланш
появится цель в жизни... Шарлотта, ты здесь? Убери супницу, я больше не
хочу. И дай господину Жану вино... Почему ты не рассказываешь мне о Париже,
Жан? Ты еще ничего не рассказал.
Я стал рыться в памяти, стараясь представить себе Париж. Во время последнего
отпуска я там не был, да к тому же то, что я знал и любил — музеи,
исторические здания, — вряд ли было интересно графине. Я принялся
рассказывать о ресторанах, что было ей понятно, о ценах, что понравилось ей
еще больше, а затем, словно по наитию свыше, о воображаемых посещениях
театра и встрече с друзьями военных лет — она сама подсказывала мне их
имена, и это сильно меня выручало. К тому времени, как мы кончили есть — а
поели мы хорошо — и Шарлотта забрала подносы, я чувствовал себя с графиней
непринужденней, чем с кем-либо другим когда-либо в жизни. Причина была
проста: она шла мне навстречу, принимала меня таким, какой я есть, любила
меня, верила мне, полагалась на меня; в подобной ситуации я еще не бывал.
Если бы мы встретились как посторонние люди, нам нечего было бы сказать друг
другу. Как ее сын я мог не бояться, что мои слова вызовут у нее неодобрение.
Я смеялся, шутил, болтал чепуху, и непривычная свобода доставляла мне
неизъяснимое наслаждение. Пока графиня не спросила меня, когда Шарлотта
вышла из комнаты:
— Жан, ты ведь не мог забыть о подарочке для меня? Ты просто шутил, да?
И снова — отвисшая челюсть, молящие глаза. Перемена была разительной.
Куда исчезли злой юмор, чертики в глазах, вспыльчивость, непринужденная
веселость и сердечное тепло? Передо мной, крепко вцепившись мне в руки,
сидело жалкое, дрожащее создание. Я не знал, что сказать, что сделать. Я
поднялся, подошел к дверям и позвал:
— Шарлотта, где вы?
Собачонки, разбуженные моим голосом, соскочили с колен графини на пол и
принялись яростно лаять.
Шарлотта тут же вышла из соседней комнаты, и я сказал:
— Госпоже графине нехорошо. Лучше пойдите к ней.
Она взглянула на меня и спросила:
— Вы разве не привезли ей
это
?
— Что —
это
? — недоумевающе проговорил я; она пристально на меня
посмотрела, чуть прищурив глаза.
— Вы сами знаете, господин граф, что вы обещали привезти из Парижа.
Я попытался представить содержимое чемоданов и вспомнил
...Закладка в соц.сетях
