Жанр: Любовные романы
Дом на берегу
...е, оставаясь сухим, следовал за ним
по пятам. Он направился прямо к опушке небольшого леса, где, сжимая в руке
кнут, стоял Карминоу, и сказал:
— Я вручу госпоже лапку, если вам будет угодно мне ее дать.
Я подумал, что он сейчас получит по лицу удар кнутом; по-моему, он и сам так
думал. Но Карминоу, улыбаясь, поднял кнут и несколькими ударами отогнав
собак от растерзанной тушки выдры, вынул из-за пояса нож и отрезал две лапы.
— Ты покрепче духом, чем мой управляющий в Карминоу, — сказал
он. — Я уважаю тебя за это — больше, правда, не за что. Вот, бери лапу
и повесь ее у себя на кухне в Килмерте среди серебряных блюд и горшков,
которых ты наверняка достаточно натаскал из монастыря. Но сначала прогуляйся
с нами на вершину холма, засвидетельствуй свое почтение леди Изольде лично.
Может, она хоть раз за все это время предпочтет людское общество компании
ручной белки, с которой проводит все дни напролет.
Роджер взял у него лапу и, ни слова не говоря, сунул ее к себе в мошну; мы
вошли в лесок и стали пробираться между сгибавшимися под тяжестью снега
деревьями, все выше поднимаясь по склону холма, но в какую сторону — вправо
или влево — об этом я не имел ни малейшего понятия, поскольку абсолютно
перестал ориентироваться, сознавая лишь, что позади у нас река и что по-
прежнему идет снег.
Протоптанная в снегу дорожка, по краям которой высились сугробы, привела к
каменному дому, уютно примостившемуся на склоне холма; и пока слуги Карминоу
продолжали плестись позади нас, он сам пинком отворил дверь, и мы вошли в
квадратный зал, куда тут же выбежали домашние собаки, принявшиеся радостно
прыгать вокруг хозяина, и две девочки — Джоанна и Маргарет: в последний раз
я видел их летним днем, когда верхом на пони они перебирались через
тризмиллский брод. Третья девочка, постарше — на вид ей было лет
шестнадцать, — которую я принял за дочь Карминоу от первого брака,
улыбаясь, стояла возле очага; она не бросилась его обнимать, как две другие,
и, увидев, что он не один, капризно надула губки.
— Это Сибил, я ее опекун. Она скорей научит моих детей приличному
поведению, чем их собственная мать, — сказал Карминоу.
Управляющий поклонился ей и повернулся к двум девочкам, которые, поцеловав
отца, подошли поздороваться. Старшая, Джоанна, выросла, и уже стали заметны
первые признаки пробуждающейся женственности, о которых говорил ее отец: она
краснела, откидывала со лба пряди волос, хихикала без причины; а младшая,
которую еще отделяло несколько лет от того дня, когда она тоже попадет на
ярмарку невест, протянула ручонку и хлопнула Роджера по колену.
— В прошлый раз ты обещал подарить мне нового пони, — сказала
она, — и хлыст, как у твоего брата Робби. Я не буду с тобой водиться,
раз ты не умеешь держать слово.
— Все готово — и пони и хлыст, — с серьезным видом ответил
Роджер, — остается только попросить Элис проводить вас через долину,
когда сойдет снег.
— Элис ушла от нас, — ответила девочка. — Теперь вот она нами
занимается. — И Маргарет весьма непочтительно указала пальцем на
Сибил. — А она слишком важная, чтобы ездить верхом за спиной у тебя или
у Робби.
Когда девочка произносила эти слова, она вдруг стала так похожа на свою
мать, что я мгновенно проникся к ней симпатией. Роджер, очевидно, тоже
заметил это сходство, потому что он улыбнулся и коснулся ее волос, однако
отцу ее выходка явно не понравилась: он велел девочке прикусить язычок, не
то ее отправят спать без ужина.
— Иди обсохни возле огня, — приказал он Роджеру, пинками
расшвыривая путавшихся у него под ногами собак, — а ты, Джоанна, скажи
своей матери, что управляющий из Тайуордрета прошел через всю долину, чтобы
передать привет от своей госпожи. Узнай, соблаговолит ли она принять его.
Он достал из плаща лапку выдры и помахал ею перед носом у Сибил.
— Ну как, отдадим лапку Изольде или ты будешь сама носить ее для
тепла? — поддразнивал он ее. — Немного подсохнет и станет такая
мягонькая, пушистая — если ты холодными ночами будешь держать ее у тела, она
согреет тебя почти как мужская рука.
Она взвизгнула с притворным ужасом и побежала прочь, и пока он с хохотом
преследовал ее, я прочел в глазах Роджера, что он прекрасно уловил, какого
рода отношения связывают опекуна и подопечную. И совершенно не имело
значения, когда стает снег на холмах — через несколько дней или недель;
маловероятно, чтобы хозяин дома в ближайшее время отправился к себе в
Карминоу.
— Мама примет тебя, Роджер, — сказала, вернувшись, Джоанна, и мы,
пройдя по коридору, вошли в комнату напротив.
Изольда стояла у окна и смотрела, как падает снег; на полу возле ее ног
сидела рыжеватая белочка с колокольчиком на шее и трогала лапками подол ее
платья. Услышав, что мы вошли, Изольда обернулась и, хотя на мой
пристрастный взгляд она была, как всегда, прекрасна, я с горечью вынужден
был признать, что она сильно исхудала, померкла, а в золотых ее волосах
появилась седая прядь.
— Рада тебя видеть, Роджер, — сказала она. — В последнее
время мы с твоей госпожой редко встречаемся домами, да и сюда, в Триджест,
мы наведываемся нечасто. Впрочем, ты и сам это знаешь. Как здоровье моей
кузины? Ты принес от нее письмо?
Ее голос, который запомнился мне высоким и тонко — дерзким, сейчас звучал
глухо, бесцветно. Почувствовав, что Роджеру хотелось бы поговорить с ней без
свидетелей, она велела своей дочери Джоанне оставить их наедине.
— Я не принес вам письма от госпожи, — негромко сказал
Роджер. — Ваши родные сейчас в Трилауне — последнее письмо пришло
оттуда. А здесь я для того, чтобы выразить свое почтение — я узнал от вдовы
Роба Розгофа, что вам нездоровится.
— Лучше мне уже никогда не будет, — ответила она, — здесь ли,
в Карминоу ли, мне все равно.
. — Не годится вести такие речи, госпожа, — сказал Роджер. —
Прежде вы выказывали больше присутствия духа.
— Прежде — да, — ответила она, — но я тогда была моложе... Я
могла разъезжать, сколько хотела, благо сэр Оливер по большей части пропадал
в Вестминстере. А теперь уж не знаю отчего — возможно, с досады, что он,
вопреки своим ожиданиям, не получил после сэра Джона место смотрителя
королевских лесов и парков в Корнуолле, — он все время дома, и не один,
а с женщинами. Нынешнее его увлечение почти дитя. Ты видел Сибил?
— Видел, госпожа.
— Он действительно ее опекун. Если бы я умерла, им обоим это было бы
только на руку, потому что тогда они смогли бы пожениться и обосноваться в
Карминоу самым законным образом.
Она наклонилась, чтобы взять с пола белочку, что вертелась у ее ног, и
впервые с тех пор как он вошел в эту комнату, обставленную скромно, как
келья монахини, улыбнулась:
— Вот теперь моя наперсница. Она берет орешки с руки и всегда так
понимающе смотрит на меня своими блестящими глазками! — Затем, уже
серьезно, добавила: — Ты знаешь, со мной обращаются как с пленницей, и
здесь, и когда мы бываем в Карминоу. Я не могу даже послать весточку своему
брату — сэру Уильяму Феррерсу в Бер, которому жена наговорила, что я
лишилась рассудка и, стало быть, опасна. Они все в это верят. Телом я и
правда больна, и горе терзало меня, но все же рассудка я пока не лишилась.
Роджер бесшумно подошел к двери, отворил ее и прислушался. Из зала по-
прежнему доносился смех: лапка выдры продолжала их веселить. Он вновь закрыл
дверь.
— Верит сэр Уильям или нет этим слухам, я не берусь сказать, —
произнес он, — но разговоры о вашем недуге ведутся уже несколько
месяцев. Вот почему я пришел, госпожа, хотел сам убедиться, что это ложь, и
теперь я это точно знаю.
Когда Изольда, с белкой на руках, смотрела на управляющего, взвешивая в уме,
можно ли ему довериться, она очень напоминала свою младшую дочь Маргарет.
— Прежде я тебя недолюбливала, — сказала она. — Ты вечно
норовил из всего извлечь выгоду, и коль скоро тебя больше устраивало
прислуживать женщине, а не мужчине, ты даже пальцем не шевельнул, чтобы
помешать смерти моего кузена сэра Генри Шампернуна.
— Госпожа, — сказал Роджер, — он был смертельно болен. Он все
равно умер бы через несколько недель.
— Возможно, но его кончина выглядела подозрительно скоропостижной.
Однако я извлекла из этого хороший урок — остерегаться снадобий, если к ним
приложил руку французский монах! Когда сэр Оливер захочет избавиться от
меня, ему придется прибегнуть к другому способу — заколоть меня кинжалом или
задушить. Навряд ли он станет ждать моей естественной смерти.
Она сбросила белку на пол и, подойдя к окну, вновь принялась смотреть, как
падает снег.
— Но прежде чем он на это решится, — продолжала она, — я сама
выберусь из этих стен и погибну. Сейчас зима, снег кругом, так что я
замерзну очень скоро. Что скажешь, Роджер? Отнеси меня в мешке на какую-
нибудь скалу и брось там. Я бы тебе за это только спасибо сказала.
Это была, конечно, шутка, хоть и мрачная, но он пересек комнату и, встав у
окна рядом с ней, посмотрел на затянутое снежной пеленой небо и стал
тихонько насвистывать.
— Это можно было бы устроить, госпожа, — сказал он, — если у
вас достанет мужества.
— Мужества достанет — а вот достанет ли у тебя для этого сил? —
парировала она.
Они пристально взглянули друг другу в глаза — внезапно им пришла в голову
одна и та же мысль — и Изольда живо проговорила:
— Если мне удастся выбраться отсюда и я попаду к брату в Бер, сэр
Оливер не осмелится последовать туда за мной, поскольку станет ясно, что все
его измышления о моем больном рассудке — чистейший вымысел. Но в эту пору по
дороге не проехать, не так ли? Боюсь, мне не добраться до Девона.
— Сейчас — нет, — сказал он, — но как только снег сойдет, это
можно будет устроить.
— А где же ты спрячешь меня? — спросила она. — Стоит только
сэру Оливеру пересечь долину, и он уже в поместье Шампернунов, вмиг обыщет
там каждый угол.
— И пусть, — ответил Роджер. — Он никого там не найдет.
Полная тишина и пустота — госпожа-то ведь в Трилауне. У меня есть на примете
и другие места, если только вы захотите мне довериться.
— Какие же, например?
— Килмерт. Это мой собственный дом. Там живет Робби и моя сестра Бесс.
Простая ферма, но вы будете желанной гостьей, пока не установится погода.
Она какое-то время молчала, и по выражению ее глаз я понял, что у нее еще
оставались кое-какие сомнения относительно его порядочности.
— Это вопрос выбора, — сказала она. — Остаться здесь в
качестве пленницы и во всем зависеть от прихоти мужа, который ждет не
дождется, как бы избавиться от жены — для него она живой укор и
помеха, — или полностью положиться на твое гостеприимство, в котором ты
мне можешь отказать, когда тебе заблагорассудится.
— Мне не заблагорассудится, — ответил он, — и я не откажу вам
в гостеприимстве, если только вы сами не захотите уехать.
Она снова посмотрела в окно на падавший снег и постепенно темнеющее небо,
которое сулило непогоду и напоминало о том, что близится зимняя ночь, и кто
знает, какие новые опасности она несет с собой.
— Решено, — сказала она и открыла сундук, что стоял у стены.
Она достала оттуда плащ с капюшоном, шерстяное платье и пару кожаных
башмаков, которые, должно быть, ни разу не покидали дома, разве что в
специальном чехле, чтоб не запылились во время прогулки верхом.
— Моя дочь Джоанна, которая уже по всем статьям переросла меня, всего
неделю назад на спор вылезла из этого окна, — сказала она. —
Маргарет дразнила ее толстухой и говорила, что она ни за что не пролезет. Ну
а я-то пролезу, вне всякого сомнения. Что скажешь? Ты по-прежнему считаешь,
что мне не хватает силы духа?
— Силы духа вам не занимать, госпожа, но нужен был толчок, чтобы
раззадорить вас. Вы знаете лес внизу за пастбищем?
— Конечно! Я много раз скакала там верхом, когда еще вольна была это
делать.
— Тогда как только я выйду из комнаты, заприте дверь, вылезайте через
окно наружу и прямиком туда. А я прослежу, чтобы вся челядь находилась в
доме и путь был свободен, а сэру Оливеру пожалуюсь, что вы прогнали меня и
желаете побыть одна.
— А как же девочки? Джоанна-то станет подражать во всем Сибил, как она
уже это делает в последнее время, но Маргарет... — Она умолкла,
казалось, мужество вновь покинуло ее. — У меня только и есть в жизни,
что Маргарет, если я потеряю ее, что же останется? — Воля к жизни, а
это не мало, — сказал он. — Если вы ее сохраните, то остальное
приложится. Тогда и дети будут при вас.
— Уходи! Скорее! — сказала она. — Пока я не передумала.
Когда мы с ним вышли из комнаты, я услышал, как Изольда запирает дверь, и,
взглянув на Роджера, подумал, ведает ли он сам что творит, когда
подталкивает ее поставить на карту свою жизнь и будущее и пуститься в
авантюру, которая наверняка обречена на провал. В доме воцарилась тишина. Мы
прошли по коридору в зал, где застали только обеих девочек и собак. Джоанна
вертелась перед зеркалом, ее длинные волосы были заплетены в косы и украшены
лентой, которую незадолго до этого я видел на голове у Сибил. Маргарет
сидела верхом на скамье, на голове у нее была конусообразная отцовская
шапка, а в маленькой ручке — его кнут. Она строго посмотрела на вошедшего в
зал Роджера.
— Вот, полюбуйся! — сказала она. — Из-за тебя я вынуждена
скакать на скамейке и пользоваться чужими вещами. Больше я не стану
напоминать тебе о твоих упущениях, милостивый государь!
— В этом не будет нужды, — сказал он ей. — Я помню о своем
долге. Где ваш отец?
— Наверху, — ответила девочка. — Он поранил палец, когда
отрезал лапку у выдры, и Сибил его перевязывает.
— Учти, отец не скажет тебе спасибо, если ты его потревожишь, —
вмешалась Джоанна. — Он любит вздремнуть перед ужином, а Сибил поет ему
колыбельные, чтобы он быстрее засыпал. Зато потом у него всегда отменный
аппетит. По крайней мере, так он говорит.
— Охотно верю, — ответил Роджер. — В таком случае,
поблагодарите за меня сэра Оливера и пожелайте ему спокойной ночи. Ваша
матушка утомилась и не хочет никого видеть. Может быть, вы сами ему это
передадите?
— Передам, — сказала Джоанна, — если не забуду.
— Я скажу! — пообещала Маргарет. — И сама разбужу его, если
он не спустится к шести часам. Вчера мы ужинали в семь, а для меня это
слишком поздно.
Роджер пожелал им спокойной ночи, открыл дверь, вышел и мягко прикрыл ее за
собой. Он обогнул дом и прислушался. Из кухни доносился шум, но окна и двери
были плотно закрыты, ставни на засовах. За домом в пристройках поскуливали
псы. Через полчаса, даже раньше, стемнеет: лесок внизу за полем уже скрыла
снежная пелена, а холмы под серым небом казались невзрачными и голыми.
Тропу, которую мы протоптали, когда поднимались к дому, почти совсем занесло
снегом, но рядом пролегли новые следы, помельче — наподобие тех, что
оставляет ребенок, когда, стараясь остаться незамеченным, бежит на цыпочках.
Роджер шел прямо по ним; он быстро спускался по склону холма к лесу, широко
ступая и впечатывая каждый шаг — попутно успевая еще разметать верхний слой
снега; теперь, если кто и отважится высунуть нос до наступления полной
темноты, он не заметит ничего, кроме следов самого Роджера, да и те за какой-
нибудь час занесет снегом.
Изольда, прижимая к себе белочку, ждала нас на опушке. Она была плотно
закутана в плащ с капюшоном, завязанным под подбородком. Но ее длинное
платье, которое она пыталась подоткнуть повыше, туго обвязав плащ кушаком,
снова выбилось, и мокрый подол облеплял ей щиколотки. Она улыбалась
счастливой улыбкой, какой, наверное, озарилось бы лицо ее дочери Маргарет,
случись ей отважиться на какое-нибудь отчаянное приключение, в конце
которого ее ждал бы обещанный пони. Изольду же ждала леденящая душу
неизвестность. — Я надела на подушку свою ночную сорочку и
чепчик, — сказала она, — а сверху набросила одеяло. Это на какое-
то время может сбить их с толку, если им вздумается ломать дверь.
— Дайте вашу руку, — сказал он. — Не обращайте внимания на
юбки, пусть волочатся по снегу. Когда доберемся до дому, у Бесс найдется для
вас теплая одежда.
Она рассмеялась и вложила руку в его ладонь, и мне почудилось, будто и я
тоже сжимаю ее руку в своей и что мы вдвоем поддерживаем и тянем ее за собой
сквозь падающий снег, и Роджер уже не управляющий на службе у другой
женщины, а я — не призрак, забредший сюда из будущего, но оба мы — мужчины,
и у нас обоих одна цель и одна любовь, в которой ни один — ни он в своем
времени, ни я в своем — никогда не осмелится признаться.
Когда мы подошли к реке возле полусгнившего моста, который наполовину ушел под воду, Роджер сказал:
— Я должен просить вас еще раз довериться мне и позволить перенести вас
через реку на руках, как я перенес бы вашу дочь.
— Даже если ты меня уронишь, — ответила Изольда, — я не стану
колотить тебя по голове, как это непременно сделала бы Маргарет.
Он рассмеялся и благополучно перенес ее на другой берег, в очередной раз
вымокнув почти до пояса. Мы продолжили путь, пробираясь меж выстроившихся в
ряд низкорослых, запорошенных снегом деревьев; мертвая тишина вокруг уже не
казалась угрожающей, как тогда, когда я шел тут один, а была исполнена
волшебства и еще чего-то волнующего, радостного.
— Возле Триверрана снег будет глубже, — сказал он, — и если
Рик Триверран нас заметит, он вряд ли станет держать язык за зубами. Хватит
у вас сил, чтобы взобраться по склону холма до тропы, что наверху? Там меня
дожидается Робби с двумя пони. У вас даже будет выбор: ехать за спиной у
Робби, либо у меня. Из нас двоих я более осторожен.
— Тогда я выбираю Робби, — сказала она. — Сегодня вечером я
распрощалась с осторожностью — теперь уж навсегда.
Мы свернули влево и принялись карабкаться на холм, оставив внизу долину и
реку; снег доходил моим спутникам до колена и выше, и с каждым шагом,
который давался им нелегко, они медленно продвигались вперед.
— Подождите, — сказал Роджер, отпуская руку Изольды, — я
попробую расчистить проход до тропы.
И он ринулся вверх, руками разметая снег в стороны. Пока он прокладывал путь
на вершину холма, я остался с ней наедине и мог какое-то время без помех
смотреть на это бледное решительное личико, выглядывавшее из-под капюшона.
— Все в порядке! — крикнул он. — Здесь снег покрепче. Сейчас
я спущусь за вами.
Я увидел, что он возвращается, почти съезжая по склону, и вдруг мне
показалось, будто там не одна, а две мужские фигуры, и вот уже оба мужчины
протягивают руку, чтобы помочь Изольде взобраться на холм. Наверное, это
Робби услышал голос брата и спустился с верхней тропы.
Какой-то инстинкт удержал меня на месте — я не двигался, не полез наверх, а
позволил ей одной идти навстречу этим протянутым рукам. Она удалилась, и я
потерял из виду и ее, и Роджера, и третью смутную фигуру тоже, поскольку
внезапно густая снежная пелена поглотила их всех. Я стоял, весь дрожа; от
железной дороги меня отделяло заграждение из проволоки. И вместо снежного
ковра, покрывавшего холмы, я увидел серый брезент, прикрывавший груз на
платформах товарняка, который с грохотом и скрежетом выползал из туннеля.
Глава двадцатая
Инстинкт самосохранения присущ каждому живому существу и, очевидно,
непосредственно связан с тем
прошлым
мозгом, который, как считал Магнус,
входит в группу наследственных признаков. Вне всяких сомнений, только
благодаря этому инстинкту мне удалось избежать опасности, иначе бы я, как и
Магнус, погиб — и по той же причине. Помню, я, пошатываясь, сошел с
железнодорожной насыпи и вступил под арку подземного перехода — туда, где
спасались от мух коровы, — и тут же услышал у себя над головой грохот
вагонов. Потом я вышел, перелез через живую изгородь и оказался в поле за
Малым Триверраном (домом плотника), а оттуда уже перебрался на соседнее
поле, где оставил машину.
Я не испытывал ни тошноты, ни головокружения: внезапная инстинктивная
потребность
проснуться
избавила меня от этих неприятных последствий и, что
ни говори, спасла мне жизнь. Но я продолжал ощущать дрожь во всем теле и
некоторое время сидел, опершись на руль, и размышлял о том, что если бы в
пятницу вечером мы с Магнусом все-таки отправились в путешествие вместе, чем
бы все это закончилось? Наверное, тем, что некоторые журналисты называют
двойной трагедией
— вместо одного трупа было бы сразу два. А может, мы оба
уцелели бы. Теперь мне оставалось только гадать: возможность отправиться в
тот, другой, мир вдвоем была утрачена навсегда. Но зато я знал нечто, чего
никто никогда не узнает: это — почему умер Магнус. Он хотел помочь Изольде,
протянул ей руку... И если инстинкт подсказывал не делать этого, он
пренебрег осторожностью, поскольку был не такой трус, как я.
Часы показывали половину восьмого, когда я завел машину и тронулся с места.
Пересекая лужу, я по-прежнему не имел ни малейшего понятия ни о расстоянии,
которое я преодолел во время моей экскурсии в иной мир, ни о том, где все-
таки находился Триджест. На месте какой-нибудь нынешней фермы или где-то
еще? Хотя теперь это уже не имело большого значения. Изольда сбежала и той
зимней ночью 1332 или 1333 года находилась на пути в Килмерт. Я смогу
узнать, добралась она туда или нет. Конечно, не сегодня и даже не завтра, но
когда-нибудь потом... Сейчас же я должен был беречь силы и сохранять ясность
мысли — предстояло дознание, — а также очень внимательно отнестись к
последствиям действия препарата. Недоставало еще появиться перед коронером с
воспаленными глазами и необъяснимыми приступами потливости и при этом еще
чувствовать на себе испытующий профессиональный взгляд доктора Пауэлла.
Есть мне совсем не хотелось, и когда я вернулся домой, около половины
девятого — до этого я немного посидел на вершине холма, чтобы протянуть
время, — я крикнул Вите, что мы поужинали в Лискерде и что я смертельно
устал и пойду спать. Она была с мальчиками на кухне, и я, не беспокоя их,
сразу поднялся наверх и поставил трость Магнуса в стенной шкаф в
гардеробной. Теперь я по собственному опыту знал, что значит вести так
называемую
двойную жизнь
. Трость, пузырьки — это как ключи, позволяющие,
при первом же удобном случае, улизнуть от жены и проникнуть в дом другой
женщины; но особый соблазн и, если хотите, своего рода коварство состояло в
том, что женщина эта, возможно, находится со мной под одной крышей — и
сейчас, в эту самую минуту, — но только в своем собственном времени.
Я лежал в постели, заложив руки за голову, и думал о том, как Робби и его
простоволосая сестра Бесс встретили нежданную гостью. Прежде всего теплая,
сухая одежда для Изольды, затем — ужин у коптящего очага; младшие смущенно
молчат в ее присутствии, тогда как Роджер — сама учтивость и
предупредительность. Затем она поднимается по лестнице и устраивается спать
на одном из соломенных тюфяков и еще долго слушает, как в хлеву, прямо под
ней, тяжело ворочается, переступая с ноги на ногу, корова. А может быть,
устав с дороги, она уснула очень быстро, хотя, скорее всего, сон пришел к
ней не сразу — слишком непривычно было все, что ее сейчас окружало, да и
мысли о дочерях, наверное, не давали покоя — когда-то ей доведется увидеть
их снова.
Я закрыл глаза, силясь представить этот холодный, темный чердак. Он должен
был находить
...Закладка в соц.сетях
