Жанр: Любовные романы
Дом на берегу
...гарету какой-то человек, под головой у него вместо
подушки была сложенная куртка. Не веря своим глазам, я уставился на него,
полагая, что мое чувство вины и неспокойная совесть, должно быть, вызвали
этот образ из ничего; но нет, я не ошибся. Человек был самый что ни есть
настоящий, и это был доктор Пауэлл.
Какое-то время я стоял и смотрел на него, затем не спеша, безо всякого злого
умысла, но полный решимости, я отвинтил набалдашник трости и вынул оттуда
стопку. Я проглотил свою последнюю дозу и вставил стопку обратно в трость.
Затем спустился с насыпи и подошел к нему.
— Я полагал, вы отправились с семьей на северное побережье заниматься
серфингом.
Он тут же сел, и я впервые за все время нашего с ним знакомства испытал
огромное удовлетворение оттого, что застал его врасплох — ситуация для него
была не из легких.
Он быстро взял себя в руки, удивленное выражение на его лице сменилось
располагающей улыбкой.
— Я передумал, — спокойно сказал он, — отправил их одних. Вы,
похоже, поступили так же.
— Значит, Вита все-таки меня опередила. Она не теряла времени даром.
— Причем здесь ваша жена?
— Разве она не звонила вам из Дублина?
— Нет.
Теперь настал мой черед удивленно уставиться на него.
— Тогда какого же черта вы тут торчите? Поджидаете меня?
— Я не поджидал вас. Просто решил, что чем бросать вызов бурунам
Атлантики, лучше немного изучить вашу территорию. Похоже, чутье меня не
подвело, и вы сами можете показать мне окрестности.
Мое превосходство уже не было столь очевидным, а уверенность таяла на
глазах. Казалось, он разыграл мою собственную карту, и теперь игра
складывается в его пользу.
— Послушайте, — сказал я, — разве вы не хотите узнать, что
произошло в аэропорту?
— Да нет, не очень, — ответил он мне. — Я знаю, что самолет
вылетел, потому что позвонил в Эксетер и проверил это. Улетели вы на нем или
нет, мне не могли сообщить, но я знал, что если вы не улетели, то
направитесь назад в Килмарт, и если я заявлюсь на чашку чая, то найду вас в
подвале. Однако с полчаса назад жгучее любопытство привело меня сюда.
Его снисходительная самоуверенность разозлила меня, но еще больше, пожалуй,
я был зол на самого себя. Если бы я поехал другой дорогой, если бы не
отправился через Тризмиллскую долину, не поддался внезапному порыву
сентиментальности, я бы благополучно вернулся в Килмарт и имел бы в запасе
по меньшей мере полчаса, прежде чем туда нагрянул бы доктор Пауэлл.
— Ладно, — сказал я. — Я признаю, что скверно обошелся с
Витой и мальчиками, и, вероятно, она сейчас тщетно названивает вам из
дублинского аэропорта. Одно не укладывается у меня в голове, как это вы дали
мне уехать, зная, что может произойти. На вас лежит почти такая же вина, как
и на мне.
— О да, согласен, — ответил он. — Я тоже достоин порицания, и
мы оба будем рассыпаться перед вашей женой в извинениях, когда свяжемся с
ней по телефону. Но мне хотелось дать вам шанс. Забыть о правилах и просто
посмотреть, справитесь ли вы с этим в одиночку.
— А как же велят поступать правила?
— Если наркоман крепко
сел
, его надо немедленно поместить в
специальную клинику.
Я в задумчивости посмотрел на него и оперся на трость Магнуса.
— Вам прекрасно известно, — сказал я, — что пузырек С я отдал
вам, а он был последний. И вы наверняка хорошенько обшарили весь дом, пока я
неделю без сил валялся в постели.
— Обшарил, — ответил он, — и сегодня сделал это еще раз. Я
сказал миссис Коллинз, что ищу спрятанное сокровище, и, думаю, она приняла
это за чистую монету. Что, недоверчивый я тип, да?
— Все равно ведь ничего не нашли, потому что там ничего не было.
— Что ж, можете считать, вам чертовски повезло. У меня в кармане лежит
окончательное заключение Уиллиса.
— И что же там сказано?
— Только то, что препарат содержит сильно токсичное вещество, которое
может серьезно поразить центральную нервную систему и даже привести к
параличу. Дальнейших пояснений не требуется.
— Покажите мне его. Скорее.
Он покачал головой и вдруг исчез; со всех сторон меня окружали стены, я
стоял в зале усадьбы Шампернунов и смотрел в окно на дождь. Меня охватила
паника; это не должно было случиться, по крайней мере, не здесь, не сейчас.
Я рассчитывал, что буду дома, в своих четырех стенах, с Роджером, моим
привычным проводником и покровителем. Его здесь не было, зал был пуст, и в
нем произошли кое-какие изменения: стало больше мебели, драпировок, а
занавес, скрывавший выход на лестницу, которая вела наверх, был отдернут. Я
слышал чей-то плач у себя над головой, звук тяжелых шагов, меривших комнату.
Я снова глянул в окно и сквозь завесу дождя увидел, что сейчас осень —
деревья на противоположном холме были коричневато-золотистыми, как в тот
день, когда за ними скрывался в засаде сэр Оливер со своими людьми,
подстерегая Бодругана; однако на сей раз не дул ветер, срывавший с них тогда
листья и устилавший ими землю внизу; теперь мокрая листва уныло висела под
моросящим дождем, а Лейнскот и залив были окутаны пеленой тумана.
Плач сменился визгливым смехом, и вниз по ступенькам запрыгала чашка, потом
шарик; внизу чашка замерла, а шарик медленно закатился под стол. Я услышал
встревоженный мужской голос:
Смотри не упади, Элизабет!
— и кто-то,
заливисто смеясь, стал неуклюже спускаться по лестнице в поисках игрушки.
Она на мгновение замерла, сложив перед собой руки; длинное платье волочилось
по каменным плитам, а нелепый маленький чепчик на рыжеватых волосах сбился
набок. Ее сходство с Джоанной Шампернун в первый момент поражало, затем
изумление сменялось невольным ужасом: это была слабоумная девочка лет
двенадцати, с вечно полуоткрытым ртом и еле заметным лбом.
Она покачала головой, по-прежнему не переставая смеяться, потом схватила
чашку и шарик и, визжа от восторга, принялась подбрасывать их в воздух.
Внезапно устав от этой забавы, она отшвырнула их в сторону и завертелась на
месте, пока голова у нее не закружилась; тогда она рухнула на пол и осталась
сидеть, не двигаясь и не сводя глаз со своих башмаков.
Сверху послышался мужской голос:
Элизабет... Элизабет
— девочка, с трудом
поднявшись на ноги, рассмеялась, глядя в потолок. Медленные шаги вниз по
лестнице, и вот появился мужчина в длинном, свободно свисавшем одеянии и
ночном колпаке. На какое-то мгновенье я решил, что перенесся назад во
времени, и что передо мной Генри Шампернун — слабый и бледный, пораженный
смертельным недугом. Но это был его сын Уильям; последний раз я видел его
подростком, готовившимся занять место главы семьи, поскольку Роджер принес
тогда весть о смерти его отца. Теперь ему можно было дать лет тридцать пять,
если не больше, и я в смятении понял, что время ушло вперед по меньшей мере
лет на двенадцать, и все эти месяцы и годы похоронены в прошлом, которого
мне никогда не узнать. Суровая зима 1335 года ни о чем не говорила этому
Уильяму, который тогда еще не достиг своего совершеннолетия и не был женат.
Теперь он стал хозяином в доме, однако, судя по всему, боролся с недугом, да
к тому же запутался в сетях семейных бед.
— Иди сюда, доченька, иди, любовь моя, — мягко позвал он,
протягивая руки; девочка засунула палец в рот и принялась его сосать,
поднимая и опуская плечи, потом, внезапно передумав, схватила с пола чашку и
шарик и протянула ему.
— Я брошу тебе шарик, но наверху, а не здесь, — сказал он. —
Кэти тоже больна, и ее нельзя оставлять одну.
— Она ничего не получит, я не дам ей! — сказала Элизабет, тряся
головой, и протянула руку, чтобы забрать игрушку.
— Как! Ты не желаешь поделиться с сестрой, когда она же тебе все это и
дала поиграть? Нет, моя Лизи не может так говорить, моя Лизи улетела через
каминную трубу, а ее место заняла плохая девочка.
Он осуждающе прищелкнул языком, и при этом звуке большой рот девочки обмяк,
глаза наполнились слезами, и она, горько заплакав, обвила отца руками,
цепляясь за его длинные одежды.
— Ну... Ну... — сказал он. — Папа так не думает, папа любит
свою Лиз, но она не должна ему докучать, он еще слаб и болен, и бедная Кэти
тоже. Пойдем теперь наверх, и она увидит нас из своей кроватки, и когда ты
высоко подбросишь шарик, ей от этого станет лучше и, быть может, она
улыбнется.
Он взял ее за руку и повел к лестнице. В тот же момент кто-то открыл дверь
из кухни. Заслышав шаги, Уильям повернул голову.
— Прежде чем уйдешь, проследи, чтобы все двери были заперты, —
сказал он, — и вели слугам никому не открывать. Видит Бог, как
ненавистно мне отдавать такое приказание, но иначе нельзя. Больные бродяги
только и ждут своего часа, и когда наступит темнота, стучатся в двери.
— Я знаю! Таких в Тайуордрете много, через них-то и распространилась
смертельная зараза.
Личность говорившего, который стоял на пороге кухни, не вызывала сомнений.
Это был Робби, он выглядел повыше и покрепче того подростка, которого я
знал, и его подбородок, как и у брата, зарос бородой.
— Когда поскачешь по дороге, будь бдителен, — дал совет
Уильям. — На тебя могут напасть те же обезумевшие бродяги, подумают,
что коль скоро ты верхом, значит обладаешь каким-то волшебным даром
здоровья, в котором им отказано.
— Я буду осторожен, сэр Уильям. Не бойтесь. Я бы не оставил вас сегодня
вечером, если бы не Роджер. Меня уже пять дней не было дома, а ведь он там
один.
— Знаю, знаю. Храни вас Бог и да сбережет он всех нас в эту ночь.
Он повел свою дочь по лестнице наверх, а я последовал за Робби на кухню. Там
сидели, греясь у очага, трое слуг, вид у них был тупой и безразличный; у
одного глаза были закрыты, головой он прислонился к стене. Робби передал ему
распоряжение Уильяма, на что тот, не открывая глаз, отозвался:
Господи,
спаси и сохрани
.
Робби затворил за собой дверь и пересек конный двор. Его пони был привязан в
стойле внутри сарая. Он оседлал его и неспешно поскакал под моросящим дождем
вверх по холму, оставляя позади вытянувшиеся вдоль утопающей в грязи дороги
немногочисленные хижины. Все двери были плотно заперты, и только над крышами
одного или двух домов вился дымок, другие все выглядели покинутыми. Мы
достигли уступа холма, и Робби вместо того, чтобы свернуть направо, на
дорогу, ведущую в деревню, остановился слева, возле податного дома;
спешившись, он привязал своего пони к воротам и пошел вверх по дорожке к
соседней часовне. Он отворил дверь и вошел внутрь, я последовал за ним.
Часовня была крохотная, не больше двадцати футов в длину и пятнадцати в
ширину, с единственным окном за алтарем, которое было обращено на восток.
Перекрестившись, Робби встал перед алтарем на колени и склонил в молитве
голову. Под окном я прочел надпись:
Эту часовню построила Матильда
Шампернун в память о своем муже Уильяме Шампернуне, скончавшемся в 1304
году
. На каменной плите ближе к ступеням алтаря были обозначены ее
собственные инициалы и дата смерти, которую я не сумел расшифровать. На
такой же плите слева были видны инициалы Г. Ш. Здесь не было ни витражей, ни
статуй, ни надгробий вдоль стен: это была молельня, поминальная часовня.
Поднявшись с колен, Робби повернулся. И тут я заметил еще одну плиту перед
ступенями алтаря. На ней были выбиты буквы: И. К. и дата — 1335 год. Выйдя
вслед за Робби под дождь и спускаясь с ним к деревне, я думал, что знаю лишь
одно имя, которое подошло бы под эти инициалы.
Вокруг царило запустение — и здесь, возле податного дома, и в деревне. На
общинном лугу ни души, никакой домашней живности, ни лающих собак. Двери
домиков, теснившихся вокруг луга, были заперты, как и в самой усадьбе.
Единственная полудохлая от голода коза с проступающими на тощих боках ребрах
была привязана на цепь возле колодца и щипала скудную траву.
Мы взобрались по дорожке на холм, возвышавшийся над монастырем, и я бросил
оттуда взгляд на территорию, обрамленную монастырской стеной, но не увидел
там никаких признаков жизни. Ни одна струйка дыма не поднималась ни над
жилищем монахов, ни над зданием капитула; казалось, все покинули монастырь,
и спелые яблоки в саду так и остались нетронутыми висеть на деревьях; когда
же мы проходили мимо расположенных на возвышенности полей, я увидел, что
земля не перепахана, а часть пшеницы так и осталась неубранной и гнила на
земле, словно ночью тут пронеслась буря и все прибила и разметала. На
пастбище, ниже по склонам, свободно бродил монастырский скот, и, когда мы
проходили мимо, коровы отчаянно мычали нам вслед в надежде, что Робби,
верхом на своем пони, погонит их домой.
Мы с легкостью перебрались через ручей вброд, поскольку был отлив, и вода
быстро убывала, обнажая гладкий грязно-коричневый под дождем песок. Тонкая
струйка дыма поднималась над крышей дома Джулиана Полпи — по крайней мере,
хоть он уцелел в этом кошмаре, — но домик Джеффри Лампетоу в долине
выглядел таким же пустым и заброшенным, как и дома вокруг общинного луга.
Это был не тот мир, который я знал и который успел полюбить, мир, к которому
страстно стремился, ибо любовь и ненависть наделялись в нем магическими
свойствами и там не было места серому однообразию; теперь же это место своим
полным запустением напоминало безобразнейшие черты пейзажа двадцатого века
после очередного катаклизма, наводя на мысль о полной безнадежности и
обреченности — как предчувствие ядерной катастрофы.
Перебравшись через ручей, Робби направился вверх по холму и, проехав через
рощицу, спустился к стене, окружавшей Килмерт. Дыма над крышей не было. Он
спрыгнул с пони, предоставив животному самому брести в конюшню, бегом
пересек двор и отворил дверь:
Роджер!
— услышал я его возглас.
Роджер!
—
раздалось снова. Кухня была пуста, торф в очаге уже давно сгорел. На столе
валялись остатки пищи, и пока Робби взбирался по лестнице, что вела на
чердак, где они обычно спали, я заметил, как по полу просеменила крыса.
На чердаке, по-видимому, никого не оказалось, поскольку Робби тотчас
спустился по лестнице и отворил расположенную прямо под ней дверь, через
которую можно было попасть в хлев, и в тот же миг моему взору открылся узкий
проход, заканчивавшийся кладовой и погребом. Щели в стене позволяли лучам
света проникать в это погруженное во мрак помещение, они же были и
единственным источником притока свежего воздуха. Создавался небольшой
сквознячок, и помещение, наполненное сладковатым затхлым запахом гниющих
яблок, что рядами лежали у стены, хоть немного проветривалось. В дальнем
углу стоял чугунный котел, еле державшийся на своих трех ножках и
заржавевший оттого, что им давно не пользовались, а рядом с ним — кувшины,
горшки, большая трехзубая вилка, пара кузнечных мехов: странное место для
постели больного. Он, наверное, перетащил с чердака свой тюфяк и положил его
здесь, рядом со щелью в стене, а потом слишком ослаб или просто не мог
заставить себя подняться и остался лежать тут несколько дней и ночей вплоть
до сегодняшнего утра.
— Роджер! — прошептал Робби. — Роджер!
Роджер открыл глаза. Я не узнал его. Волосы у него стали белыми, глаза
ввалились, обострились черты лица, кожа под нечесаной седой бородой
выглядела бесцветной, помятой; такими же бесцветными были и припухлости у
него за ушами. Он что-то шепнул, думаю, просил воды. Робби бросился на
кухню, но я остался стоять подле него на коленях, пристально вглядываясь в
этого человека, запомнившегося мне таким сильным и уверенным в себе.
Робби вернулся с кувшином и, обхватив брата руками, стал поить его, но
Роджер, сделав пару глотков, поперхнулся и, задыхаясь, откинулся снова на
тюфяк.
— Нет, бесполезно, — сказал он. — Опухоль перешла на шею, не
дает дышать. Смочи мне губы, и достаточно.
— Сколько ты здесь лежишь? — спросил Робби.
— Не знаю. Возможно, четыре дня и четыре ночи. Почти сразу как ты ушел,
я понял, что зараза меня все-таки одолела, и перенес свою постель в погреб,
чтобы ты, когда вернешься, мог спокойно спать наверху. Как дела у сэра
Уильяма?
— Слава Богу, поправляется, и юная Кэтрин тоже. Элизабет и слуги пока
избежали заразы. За эту неделю в Тайуордрете умерло больше шестидесяти
человек. Монастырь, как ты знаешь, закрыт, приор и вся братия уехали.
— Невелика потеря, — прошептал Роджер. — Как-нибудь обойдемся
без них. Ты был в часовне?
— Был и прочел обычную молитву.
Он снова смочил брату губы и неуклюже, но с нежностью, попытался как бы
размять припухлости за ушами.
— Говорю тебе, все бесполезно, — сказал Роджер. — Это конец.
И не нужно мне ни священника, ни места на кладбище среди всех прочих.
Похорони меня на скале, Робби, куда ветер доносит запах моря.
— Я схожу в Полпи за Бесс, — сказал Робби. — Вместе с ней мы
сумеем тебя выходить.
— Нет, — сказал Роджер, — у нее теперь есть о ком заботиться
— дети, Джулиан. Выслушай мою исповедь, Робби. Вот уже тринадцать лет, как у
меня лежит камень на сердце.
Он попытался сесть, но у него не хватило сил, и Робби, у которого по щекам
катились слезы, ласковым движением убрал прядь спутанных волос, падавших
брату на глаза.
— Если ты хочешь поведать о леди Карминоу, мне нет нужды это
выслушивать, Роджер, — сказал он. — Мы с Бесс еще тогда знали, что
ты любил ее — и любишь до сих пор. Мы тоже ее любили. В этом нет никакого
греха.
— В любви-то — нет, но в убийстве — есть, — сказал Роджер.
— В убийстве?
Робби, стоя на коленях возле брата, в замешательстве взглянул на него, затем
покачал головой.
— Ты бредишь, Роджер, — мягко сказал он. — Все мы знаем, как
она умерла. До того, как прийти сюда, она уже несколько недель была больна,
только скрывала от нас, а потом, когда они пригрозили увезти ее силой,
пообещала, что явится к ним через неделю, и они ей позволили остаться.
— И она бы ушла, да я помешал...
— Как ты помешал? Она умерла до того, как истекла неделя, здесь, в
комнате наверху, на руках у тебя и Бесс!
— Она умерла, потому что я не хотел, чтобы она страдала, — сказал
Роджер. — Она умерла, потому что, сдержи она свое слово и отправься в
Трилаун, а затем в Девон, ее ждала бы медленная смерть, и она растянулась бы
на недели, на месяцы, эта мука, через которую прошла наша мать, когда мы
были совсем юными. Поэтому я дал ей уйти во сне, и она так и не узнала, что
я сделал, так же как не ведали об этом ни Бесс, ни ты сам...
Он нащупал руку Робби и сжал ее.
— Ты никогда не спрашивал себя, Робби, что я делал, когда в прежние
времена допоздна оставался в монастыре или, бывало, приводил Meраля сюда, в
погреб?
— Я знал, что с французских судов сгружали товары и ты доставлял их в
монастырь. Вино и многое другое по заказу приора. Потому-то монахи и жили
припеваючи.
— Они также обучили меня своим секретам, — сказал Роджер. —
Но не молитвам, а как погружать людей в грезы и вызывать видения. Как
обрести рай на земле, который длится лишь несколько часов. Как умерщвлять
людей. И только после гибели юного Бодругана, доверенного заботам Мераля, я
почувствовал отвращение к этим играм и отказался в них участвовать. Но
секреты усвоил хорошо и воспользовался ими, когда пришло время. Я дал ей кое-
что, чтобы облегчить ее страдания и ускорить конец. Это было убийство,
Робби, и смертный грех. И никто кроме тебя о нем не знает...
Говорить Роджеру было трудно, и он лишился последних сил. Робби, внезапно
растерявшийся и напуганный близостью смерти, выпустил его руку, поднялся и,
спотыкаясь, будто слепой, поковылял на кухню в поисках, как я думаю, еще
одного одеяла для своего брата. Я же остался стоять на коленях, и Роджер,
открыв глаза в последний раз, посмотрел на меня. Наверное, он умолял
отпустить ему грехи, но там, в его мире, не было никого, кто бы мог это
сделать, и я подумал, не по этой ли причине он продолжал скитаться во
времени, путешествуя сквозь века. Как и Робби, я был бессилен, я опоздал на
шесть столетий.
— Отойди, душа христианина, из сего мира во имя Бога Отца Всемогущего,
тебя создавшего; во имя Иисуса Христа, Сына Бога живого, который пострадал
за тебя; во имя Духа Святого, который сошел на тебя...
Дальше я не помнил, но это не имело значения, поскольку он уже отошел в мир
иной. Свет проникал в старую прачечную сквозь щели в ставнях, я стоял там на
коленях, на каменном полу лаборатории, среди густых склянок. Не было ни
тошноты, ни головокружения, ни свиста в ушах. Полнейшая тишина — и чувство
глубокого умиротворения.
Я поднял голову и увидел, что у стены стоит доктор и смотрит на меня.
— Это конец, — сказал я. — Роджер умер, освободился. Все
кончено.
Доктор взял меня под руку и провел через весь дом в библиотеку. Мы сели на
диван у окна, выходившего на море, и он произнес:
— Расскажите мне все как было.
— Разве вы не знаете?
Увидев его в лаборатории, я в первый момент подумал, что он подвергся
эксперименту вместе со мной, но потом сообразил, что это невозможно.
— Я был с вами там, возле Граттена, — сказал он, — затем мы
вместе поднялись на холм, а потом я следовал за вами на машине. Вы на минуту
остановились в поле, над Тайуордретом, недалеко от того места, где две
дороги сходились в одну, затем мы пересекли деревню, двинулись по
направлению к Полмиару и прибыли сюда. Вы шли вполне нормально, только,
пожалуй, быстрее, чем если бы просто гуляли. Потом вы резко свернули вправо,
через рощицу, и я поехал прямо сюда. Я знал, что найду вас в подвале.
Я поднялся с дивана и взял с книжной полки один из томов
Британники
.
— Что вы ищете? — спросил он.
— Год Черной смерти, — ответил я, перелистывая страницы. —
Вот, 1348 год. Тринадцать лет после смерти Изольды.
Я поставил книгу на место.
— Бубонная чума, — заметил он. — Она и в наши дни встречается
на Востоке, несколько случаев было зарегистрировано во Вьетнаме.
— Правда? — сказал я. — Я видел, что она натворила в
Тайуордрете шестьсот лет тому назад.
Я подошел к дивану и взял трость.
— Вам, должно быть, интересно, как я смог совершить это последнее
путешествие, — сказал я. — Вот ответ.
Я отвинтил набалдашник и показал ему стопку. Доктор взял ее, повертел в
руках, убедился, что она совершенно пуста.
— Вы меня извините, — сказал я, — но когда я увидел вас там,
возле Граттена, я понял, что у меня нет выбора. Это был мой последний шанс.
И я ни о чем не жалею, потому что теперь со всем этим действительно
покончено. Никаких соблазнов. У меня не возникнет больше желания
возвращаться в тот, другой, мир. Я вам сказал уже, что Роджер освободился, и
я вместе с ним.
Он не ответил. Он продолжал разглядывать пустую стопку.
— А теперь, — сказал я, — перед тем, как мы позвоним в Дублин
и спросим, там ли Вита, не могли бы вы мне сказать, что еще было в
заключении Джона Уиллиса?
Он взял трость, вернул стопку на место, завинтил набалдашник и протянул ее
мне.
— Я его сжег, подпалил зажигалкой, когда вы стояли на коленях в подвале
и читали молитву по усопшим. Момент мне показался самым подходящим, и я
предпочел уничтожить это заключение, не хранить в своей картотеке.
— Это не ответ на мой вопрос, — заметил я.
— Другого вы не получите, — возразил он.
В холле начал трезвонить телефон. Я подумал, в который уже раз он вот так
надрывается за сегодняшний день.
— Наверно, Вита, — сказал я. — Пожалуй, мне опять пора
становиться на колени! Сказать ей, что меня случайно заперли в мужской
уборной и что завтра я прилечу к ней?
— Будет разумнее, — медленно проговорил доктор, — если вы
скажете, что надеетесь присоединиться к ней позже, быть может, через
несколько недель.
Я нахмурил брови.
— Но это абсурд. Меня здесь больше ничто н
Закладка в соц.сетях
