Жанр: Любовные романы
Дом на берегу
...тевидными червями, а посреди комнаты — треножник с
круглой колбой, и в колбе — небольшого размера ящерица с головой дракона.
Почему только сейчас, спустя тридцать пять лет, из недр памяти вдруг всплыла
эта жуткая гравюра?
Я вышел, запер дверь магнусовой
лаборатории и поднялся наверх. Мне нужно
было срочно
выпить — терпеть больше не было сил.
Глава третья
Весь следующий день шел дождь, он моросил не переставая — обычное дело,
когда с моря поднимается туман. В такую погоду не погуляешь. Спал я на
удивление хорошо и наутро чувствовал себя очень даже неплохо, но, отодвинув
занавеску и выглянув в окно, снова улегся в постель и с тоской стал думать,
чем бы заняться в такой день.
Вот он, корнуоллский климат, которого так боялась Вита! И я мог себе
вообразить, что она скажет, если в разгар каникул зарядят дожди. Мои юные
пасынки будут бесцельно сидеть, уставившись в окно, а затем их заставят
надеть резиновые сапоги и плащи и, невзирая на протесты, отправят дышать
морским воздухом в Пар. Вита начнет слоняться из музыкального салона в
библиотеку и обратно, переставляя мебель и повторяя, насколько лучше она бы
обставила комнаты, если бы была здесь хозяйкой, а когда ей это надоест,
станет названивать кому-нибудь из своих многочисленных приятелей,
заполонивших американское посольство в Лондоне, которые в отличие от нее
отправляются на отдых на Сардинию или в Грецию. Но пока я на некоторое время
был избавлен от подобных проявлений недовольства, и
впереди имелось несколько дней свободы. Неважно,
пасмурные или солнечные — они все мои, и можно делать все, что взбредет в
голову.
Заботливая миссис Коллинз принесла завтрак и утреннюю газету,
посочувствовала по поводу погоды, заметив, кстати, что профессор всегда
находил, чем заняться в той чудной старой комнатке под лестницей, и заодно
сообщила, что к
обеду она поджарит мне цыпленка из
своего курятника. Я не собирался идти
под лестницу
и, открыв утреннюю
газету, стал пить кофе. Однако вскоре слабый интерес к новостям спорта
иссяк, и мои мысли вновь вернулись к вопросу, который не давал мне покоя:
что же все-таки случилось со мной вчера?
Может, между мной и Магнусом существует какая-нибудь телепатическая связь?
Мы пытались это выяснить в Кембридже, проводя опыты с картами и числами, но,
ничего не получилось, за вычетом одного — двух случайных совпадений. А ведь
в те дни мы были гораздо ближе, чем теперь. Я не мог понять, каким образом,
телепатическим или каким угодно еще,
мы с Магнусом
умудрились испытать одно и то же, причем с перерывом в три месяца (Магнус
явно принимал препарат на Пасху), — разве только все, что мы увидели,
было как-то связано с самим Килмартом, с событиями, происходившими там в
далекую бытность. По теории Магнуса, определенная часть мозга способна
работать, так сказать, в обратном временном направлении, восстанавливая под
влиянием наркотика некий химический состав, соответствующий тому, который
когда-то в прошлом уже существовал. Да, но почему именно то время и никакое
другое? Неужели наш всадник оставил в истории этой местности такой
неизгладимый след, что затмил все предыдущие и последующие периоды?
Я вновь мысленно вернулся к тем дням, когда студентом приезжал в, Килмарт.
Обстановка в доме была легкой и беззаботной. Помню, однажды я спросил Миссис
Лейн, водятся ли в доме привидения. Я задал этот вопрос просто так, от
нечего делать, поскольку ничего в доме не говорило об их существовании —
спросил только потому, что дом был очень старый.
— Боже упаси! — воскликнула она. — Да и мы слишком заняты
своими делами — привидения этого не любят. Бедняжки, они бы зачахли здесь от
скуки, от нас ведь внимания не дождешься. А почему ты спросил?
— Просто так, — заверил я ее, испугавшись, что вдруг невольно
обидел ее. — Хозяева старых домов любят похвастаться своим привидением.
Ну, не знаю, может, какое и живет в Килмарте, — во всяком случае, нам
об этом ничего не известно, — сказала она. — Нам всегда было
хорошо в этом доме. Да и вообще, история его не слишком-то примечательна. В
семнадцатом веке он принадлежал семейству Бейкеров, которые прожили тут до
восемнадцатого века, когда появились новые владельцы, Рэшли, и перестроили
дом. Ничего не знаю о том, когда и кто его построил, но говорят, что
фундамент относится к четырнадцатому веку. На этом разговор закончился, но
теперь ее слова о фундаменте четырнадцатого века всплыли у меня в памяти. Я
вспомнил помещение полуподвального этажа и дворик, в который можно оттуда
попасть, и подумал, что идея Магнуса использовать старую прачечную под
лабораторию кажется на первый взгляд довольно странной. Несомненно, у
Магнуса на то были свои причины. Прачечная находилась в стороне от жилой
части дома, и здесь он мог не опасаться, что его побеспокоят, если кто-
нибудь, например миссис Коллинз, зайдет в дом.
Я встал довольно поздно, написал несколько писем в библиотеке, отдал должное
жареной курице, приготовленной миссис Коллинз, и попытался обдумать свои
планы на будущее — какое все же принять решение по поводу работы в Нью-
Йорке. Но сосредоточиться я не мог. Все это казалось таким далеким. Да и
спешки особой не было. Вот Вита приедет, подумал я, тогда и обсудим все это.
Я выглянул в окно музыкального салона и увидел, как миссис Коллинз идет по
дороге к себе домой. Дождь все моросил, а впереди был длинный, скучный день.
Я не знаю, когда именно эта идея пришла мне в голову. Возможно, она сидела
во мне с тех пор, как
я проснулся. Мне хотелось
убедиться, что между мной и Магнусом не существовало никакой телепатической
связи, когда я накануне принимал в лаборатории препарат. Он сказал, что
первый свой опыт проводил именно там — как и я. Возможно, в тот момент,
когда я глотал это зелье, между нами произошел какой-то обмен мыслительной
информацией, который так сильно повлиял на ход моих мыслей и на то, что я
увидел (или только воображал, что увидел) в тот день. Интересно, а если
бы я принял препарат не в этой мрачной лаборатории,
невольно вызывающей ассоциацию с обителью алхимика, а где-нибудь в другом
месте — может, тогда эффект был
бы совершенно другим?
Я никогда этого не узнаю, если сам не проверю.
Еще вчера вечером я обнаружил в кухонном буфете маленькую карманную
фляжку
. Я достал ее и сполоснул холодной водой.
Оставалось найти подходящее место для следующего эксперимента. Я спустился
вниз и, чувствуя себя совсем как в детстве, когда я потихоньку таскал
шоколад во время Великого поста, повернул ключ в дверях лаборатории.
Не обращая внимания на покоящиеся в банках образцы, я направился прямо
к полке со стройным рядом пузырьков с ярлыками. Как и
вчера, я отмерил нужное количество препарата из флакона
А, на этот раз перелив его во фляжку. Затем я запер за
собой дверь в лабораторию, через двор прошел к, зданию бывшей конюшни и сел
в машину.
Я медленно проехал по подъездной дороге, свернул налево
и по шоссе спустился с Полмиарского холма, затормозив у его подножья, чтобы
осмотреть местность. Здесь, на том самом
месте, гдесейчас я видел богадельню и гостиницу, вчера был брод. Несмотря на наличие
современной дороги, характер местности с тех пор не изменился, но та часть
долины, в которую вчера устремлялся прилив, теперь превратилась в болото.
Я свернул на дорогу, ведущую в Тайуордрет, и
с содроганием подумал о том, что если я вчера под
действием препарата и в самом деле брел по этой дороге, то меня запросто
могла сбить любая проезжающая мимо машина, ведь я даже не услышал
бы ее. По крутой, узкой дороге я спустился к деревне и, немного не доехав
до церкви, остановил машину. Все еще моросил мелкий
дождь, и вокруг не было ни души. Вверх по главной улице Пара проехал фургон
и скрылся из вида. Из бакалейного магазина вышла женщина и пошла по дороге в
том же направлении. Больше никто не появлялся.
Я вышел
из машины, открыл железные ворота и, пройдя через кладбище,
поднялся на церковное крыльцо, чтобы укрыться от
дождя. Кладбище было расположено на южном склоне и
внизу упиралось в стену, окружавшую всю территорию церкви. Ниже виднелись
фермерские постройки. Вчера в том, другом, мире на этом месте не было
никаких строений — только синяя гладь залива, а там, где сейчас разместилось
кладбище, находился монастырь.
Теперь я знал эту местность гораздо лучше. Если бы препарат снова
подействовал, я мог бы оставить машину прямо здесь и пойти домой пешком.
Вокруг никого не было. Тогда, подобно пловцу, ныряющему в ледяную воду, я
быстро достал фляжку и залпом все выпил. Как только я сделал это, меня
охватил панический страх. Что если во второй раз препарат подействует на
меня иначе? Вдруг я засну и просплю несколько часов? Оставаться на месте или
лучше залезть в машину? Церковное крыльцо вызывало у меня клаустрофобию,
поэтому я сошел вниз и уселся на одно из надгробий недалеко от аллеи, но
так, чтобы с дороги меня не было видно. Если сидеть спокойно, не шевелясь,
может, ничего и не случится. Я даже начал молиться:
Не допусти, что бы что-
то произошло. Не допусти, чтобы препарат начал действовать
.
Я просидел так минут пять, слишком обеспокоенный возможными неприятными
последствиями действия, чтобы обращать внимание на дождь. Затем я услышал,
как часы на церкви пробили три, и взглянул на свои, чтобы сверить время. Они
отставали на пять минут, и я перевел их — и тут я услышал крик со стороны
деревни, или, вернее, приветственные возгласы, а может, и то, и другое, и
еще какой-то звук, похожий на скрип колес.
О Боже, этого только не
хватало! — подумал я. Неужели сюда спускается бродячий цирк? Надо
убрать машину
, Я поднялся и направился по аллее к церковным воротам. Но я
так и не дошел до них, потому что ворот уже не было, и я обнаружил, что
смотрю в круглое окошко, вделанное в каменную стену, откуда был виден
выложенный булыжником четырехугольный двор с посыпанной галькой дорожкой по
периметру.
Ворота в противоположной стене двора были широко распахнуты, и за ними я мог
разглядеть толпу людей, собравшихся на общинном лугу: мужчин, женщин, детей.
Это их крики я слышал, а скрип издавали колеса огромной крытой повозки,
впряженной в пятерку лошадей. На кореннике и на пристяжной рядом с ним
сидели верховые. Деревянный балдахин над повозкой был окрашен в яркий пурпур
и золото. Я увидел, как массивные шторы, закрывавшие переднюю часть экипажа,
раздвинулись и под нарастающие крики и аплодисменты толпы в проеме появился
человек — он поднял руки, благословляя народ. Глядя на его роскошное
церковное облачение, я вспомнил, что Роджер и настоятель монастыря упоминали
о предстоящем визите епископа Эксетерского, и как напуган был настоятель
этим известием — видимо, на то были свои причины. Вероятно, это и был его
милость собственной персоной.
Внезапно воцарилась тишина, и все опустились на колени. Ослепительно сияло
солнце. Я вдруг перестал ощущать самого себя, казалось, все потеряло для
меня свое привычное значение. Мне теперь было все равно — пусть препарат
действует как ему будет угодно: моим единственным желанием было слиться с
этим миром, который меня сейчас окружал.
Я увидел, как епископ вышел из своего экипажа, и толпа подалась вперед.
Затем он в сопровождении свиты вошел через ворота во двор. Навстречу ему из
дверей, находившихся под моим окном, выступил настоятель с монахами, и
ворота закрылись перед толпой.
Я оглянулся и обнаружил, что стою в зале со сводчатыми потолками, в котором
находилось человек двадцать. Судя по их смиренному, выжидательному виду, они
толпились здесь, чтобы быть представленными его милости. Их костюмы говорили
о том, что это местная знать и, видимо, поэтому их допустили на территорию
монастыря.
— Вот увидишь, — раздался голос прямо у меня под ухом, — по
такому случаю на ее лице не будет ни капли краски.
Рядом с собой я увидел моего знакомого всадника, Роджера, но его слова были
адресованы не мне, а другому человеку приблизительно его же возраста или
чуть старше, который, прикрыв рукой рот, пытался сдержать смешок.
— Накрашенная, ненакрашенная, все равно сэр Джон переспит с ней, —
ответил тот. — Лучшего времени, чем теперь, для этого и не придумаешь —
ведь его собственная женушка собирается рожать в Бокеноде за восемь миль
отсюда.
— Может, у них что и получится, — согласился другой, — но это
довольно рискованно. И где уверенность, что ее супруг, сэр Генри, останется
здесь? Навряд ли он будет ночевать сегодня в монастыре, ведь гостевая
предназначена для епископа. Да, придется им еще потерпеть — ну да ничего
страшного, только аппетит нагуляют.
По всей видимости, за прошедшие века привычка злословить мало изменилась;
тем не менее это перешептывание за спиной меня необычайно занимало, хотя
если бы я услышал подобные сплетни из уст своих современников на каком-
нибудь светском сборище, мне было бы невообразимо скучно. Возможно, особая
пикантность заключалась в том, что я подслушивал как бы из другого времени,
да еще в стенах монастыря. Я взглянул туда, куда смотрели они: у дверей
стояла небольшая группа людей — несомненно, те немногие, кто удостоился
чести быть представленным епископу. Который же из них этот сердцеед сэр Джон
— не тот ли это тип, что
и вашим и нашим
(если я правильно помнил слова
приора)? И которая же из них его счастливая ненакрашенная избранница?
Там было четверо мужчин, три женщины и два молодых человека. Средневековые
головные уборы не позволяли на расстоянии хорошенько разглядеть лица дам. Я
узнал владельца здешних земель Генри де Шампернуна, величественного,
преклонных лет мужчину, который вчера молился в часовне. Он был одет гораздо
скромнее, чем его друзья, облаченные в длинные, разного цвета туники,
доходившие до середины икры и на бедрах перехваченные ремнями; впереди на
ремне у каждого висел кошелек и кинжал. У всех были бороды, а волосы, видимо
по тогдашней моде, были мелко завиты.
К Роджеру и его приятелю подошел какой-то человек в рясе, с четками на
поясе. По его пунцовому носу и путаной речи нетрудно было догадаться, что он
посетил монастырские винные погреба.
— Каков порядок представления? — пробормотал он. — Как
приходский священник и капеллан сэра Генри я ведь должен быть в его свите?
Роджер взял его за плечо и повернул лицом к окну.
— Сэр Генри обойдется без твоего перегара, да и его милость епископ
тоже, так что, если не хочешь потерять место, лучше не высовывайся.
Священник запротестовал, опираясь, однако, для равновесия о стену, и тяжело
опустился на скамью. Роджер пожал плечами и повернулся к своему приятелю.
— Удивительно, как у Отто Бодругана хватает наглости показываться на
людях, — сказал тот. — Не прошло и двух лет, как он воевал с
Ланкастером против короля. Говорят, он был в Лондоне, когда толпа проволокла
по улицам епископа Степлдонского.
— Не было его там, — ответил Роджер, — он в это время торчал
в Уоллингфорде с другими приверженцами королевы.
— Все равно положение у него довольно щекотливое, — ответил его
приятель. — На месте епископа я бы поостерегся доверять человеку,
который, по слухам, одобрял убийство его предшественника.
— Его милости некогда заниматься политикой, — оборвал
Роджер, — У него хватает забот в епархии. Ему нет нужды ворошить
прошлое. А Бодруган сегодня здесь потому, что он такой же владелец земель,
как и Шампернун, ведь его сестра Джоанна замужем за сэром Генри. К тому же у
него есть обязательства перед сэром Джоном. Он до сих пор не вернул ему долг
в двести марок.
Из-за толчеи в дверях им пришлось продвинуться вперед, чтобы лучше видеть:
оба были явно мелкой рыбешкой, стояли где-то на нижних ступенях
иерархической лестницы. Появился епископ, рядом с ним приор, выглядевший
гораздо опрятней и элегантней, чем в тот раз, когда он сидел на своей
грязной постели вместе с блохастой собакой. Мужчины почтительно склонили
головы в поклоне, дамы сделали реверанс, и епископ, подходя к каждому,
протягивал руку для поцелуя, в то время как приор, возбужденный церемонией,
по очереди представлял присутствующих. Поскольку я не принадлежал к их миру,
то мог свободно передвигаться как мне заблагорассудится, лишь бы не касаться
их, поэтому я пробрался поближе — мне не терпелось выяснить, кто есть кто в
этой компании.
— Сэр Генри де Шампернун, владелец земель в Тайуордрете, — робко
начал приор, недавно вернулся из паломничества в Компостелу.
Почтенный рыцарь сделал шаг вперед и опустился на колено. И я вновь был
поражен его благородством и изысканностью манер, соединенных с благочестием.
Поцеловав протянутую ему руку, он выпрямился и повернулся к стоявшей рядом
даме.
— Моя жена Джоанна, ваша милость, — сказал он, и она присела в
глубоком реверансе, стараясь в благочестии не отставать от мужа. В общем,
она успешно справилась со своей задачей. Значит, это и есть та самая дама,
которая по случаю прибытия епископа не накрасилась. По-моему, правильно
сделала. Платок, обрамлявший ее лицо, сам по себе был уже прекрасным
украшением, способным придать очарование любой женщине, будь она красавицей
или дурнушкой. Ее нельзя было отнести ни к тем, ни к другим, однако меня не
удивило, что ее супружеская верность подвергается сомнению. Видал я подобные
глаза у женщин моего мира — глубокие и чувственные: помани пальцем, и она
твоя.
— Мой сын и наследник, Уильям, — продолжал ее супруг, и вперед с
поклоном выступил один из молодых людей.
— Сэр Отто Бодруган, — представлял дальше сэр Генри, — и его
жена, моя сестра, Маргарет.
Как тесно все переплелось в их мире — кажется, мой всадник Роджер упомянул,
что Отто Бодруган к тому же еще и брат Джоанны, жены Шампернуна, а значит,
он связан с владельцем этих земель двойными узами. Маргарет была небольшого
роста, бледная и явно очень нервничала — чуть не упала, делая реверанс перед
его милостью (и, несомненно, упала бы, если бы муж не поддержал ее). Мне
понравился Бодруган: в нем была какая-то удаль, и я подумал, что на такого
можно положиться в минуту опасности, будь то бой или дерзкий побег. С
чувством юмора, по-видимому, у него тоже было все в порядке, поскольку
оплошность его жены не вызвала в нем ни смущения, ни досады — он только
ободряюще улыбнулся ей. Его глаза, такие же карие, как и у сестры Джоанны,
были не столь выразительны, но я понял, что в их характерах много общего.
Бодруган в свою очередь представил своего старшего сына Генри и затем отошел
назад, уступая место следующему в очереди для представления. Тому явно не
терпелось предстать перед епископом. Он был одет намного богаче, чем
Бодруган или Шампернун, на его губах играла самодовольная улыбка.
На этот раз представлял сам приор.
— Наш горячо любимый и почитаемый покровитель сэр Джон Карминоу
Бокенодский, — объявил он. — Без его материальной поддержки нашему
монастырю пришлось бы туго в эти трудные времена.
Так, значит, это и есть тот доблестный рыцарь, который и вашим и нашим: жена
рожает за восемь миль отсюда, возлюбленная тут, рядом, хотя до постели дело
еще не дошло, Я был разочарован, ожидая увидеть этакого молодца. Ничего
подобного: он был небольшого роста, коренастый, надутый как индюк от
сознания собственной важности. Вероятно, леди Джоанна не слишком разборчива.
— Ваша милость, — сказал он напыщенно, ваше присутствие здесь для
нас огромная честь. — И он склонился над протянутой ему: рукой с таким
подобострастием, что будь я на месте Отто Бодругана, задолжавшего ему двести
марок, я бы поддал ему хорошенько под зад ногой и рассчитался бы с ним таким
образом.
— Епископ, проницательный и настороженный, подмечал каждую мелочь. Он
напоминал мне генерала, прибывшего с проверкой нового личного состава и
мысленно делающего свои выводы относительно каждого из офицеров: Шампернун —
устарел, заменить; Бодруган — добрый вояка, но своенравен, недавно бунтовал
против короля; Карминоу — тщеславен и угодлив, с ним надо держать ухо
востро. Что же касается приора — позвольте, уж не пятно ли от соуса у него
на платье? Могу поклясться, что епископ тоже заметил его. Через минуту его
взгляд уже скользнул по головам других собравшихся, рангом пониже, и
остановился на полулежащей фигуре приходского священника. Я надеялся, что
обход не дойдет до монастырской кухни или, еще того хуже, комнаты самого
приора.
— Сэр Джон поднялся с колен и в свою очередь принялся представлять тех,
кто приехал с ним.
— Ваша милость, мой брат, сэр Оливер Карминоу, член королевской
парламентской комиссии, и его супруга Изольда. — Он подтолкнул вперед
своего брата, который, судя по красному лицу и бессмысленному взгляду,
провел все часы ожидания высокого гостя в винном погребе вместе с приходским
священником.
— Ваша милость, — сказал тот и преклонил колено, но не слишком
низко, видимо, из опасения, что, поднимаясь, может потерять равновесие.
На вид он казался симпатичней сэра Джона, хоть и был навеселе: выше ростом,
шире в плечах, с мужественным подбородком — явно не из тех, кто уступает в
споре.
— А вот от этой я бы не отказался, будь у меня право выбирать, —
восхищенно прошептал мне кто-то в самое ухо.
Роджер, мой проводник, снова стоял рядом, но говорил он не со мной, а со
своим приятелем. В его способности направлять мои мысли, всегда возникать
рядом как раз тогда, когда я меньше всего ожидал его увидеть, было что-то
свёрхъестественное. Впрочем, надо отдать должное его вкусу. Мне стало
любопытно, догадывалась ли она о его отношении — во всяком случае, когда она
поднялась после реверанса и поцеловала руку епископа, она посмотрела прямо
на нас.
Изольда, жена сэра Оливера Карминоу, не носила головного убора: ее
золотистые волосы, заплетенные в косы в виде двух петель, были перехвачены
обручем с драгоценными камнями, который был надет поверх ажурной сетки, И
одевалась она не как все: на ней не было плаща, как у других дам, и платье,
не такое широкое в юбке, лучше обрисовывало фигуру, а длинные узкие рукава
спускались ниже запястья. Вероятно, оттого, что она были моложе остальных
присутствующих дам (от силы лет двадцать пять — двадцать шесть), мода играла
гораздо большую роль в ее жизни, хотя если и так, сама она, похоже, не
осознавала этого и носила свои изысканные наряды с небрежным изяществом. Я
никогда в жизни не видел более прелестного и более скучающего женского лица,
и когда она безо всякого интереса обвела взглядом нашу компанию, точнее
сказать, Роджера и его приятеля, губы ее чуть заметно дрогнули, и я понял,
что она с трудом сдерживает зевоту.
Думаю, каждому случается однажды в жизни увидеть мелькнувшее в толпе лицо и
на всю жизнь запомнить его, а если очень повезет, можно спустя какое-то
время случайно повстречать его вновь в ресторане или на вечеринке. Такая
встреча зачастую разрушает все чары, и волшебство исчезает. Но мне это не
грозило. Я взирал сквозь века на живое воплощение Шекспировской
девы
несравненной
, которая, увы, никогда на меня не взглянет.
— Интересно, — пробормотал Роджер, — сколько еще она будет
безропотно сидеть взаперти в Карминоу и запрещать себе даже думать о
свободе?
Мне тоже хотелось бы это знать. Если бы я жил в их времена, то без колебаний
отказался бы от должности управляющего имением сэра Генри Шампернуна и
предложил бы свои услуги сэру Оливеру и его жене.
— Но в одном ей повезло, — отозвался другой, — ей не нужно
думать о том, чтоб родить мужу наследника — три крепеньких пасынка избавили
ее от этой заботы. Она вольна делать что пожелает: свою лепту она уже
внесла, подарив мужу двух дочерей, и сэр Оливер не останется внакладе, когда
придет время выдавать их замуж.
Вот как оценивали женщину в те дни. Простой товар, который изначально
выращивают на продажу и затем торгуют им на рынке, точнее — в поместье.
Неудивительно, что, исполнив свой долг, она стремилась найти утешение на
стороне; заводила любовника или с увлечением начинала т
...Закладка в соц.сетях
