Жанр: Любовные романы
Дом на берегу
...кроемся за стенами этой обители, —
парировала Изольда. — Не одни только заблудшие жены, но и вдовы, когда
их сыновья женятся — как, например, твой Уильям на будущий год, —
вынуждены искать себе новое пристанище. Выходит, мы с тобой сестры по
несчастью.
Горделиво и с вызовом посмотрела она на Джоанну, сидевшую напротив нее на
другом конце стола; тени на стене, отбрасываемые неверным пламенем свечей,
искажали фигуры обеих женщин, и тень Джоанны из-за капюшона и вдовьей вуали
напоминала чудовищного краба.
— Ты забываешь, — сказала Джоанна, поигрывая своими бесчисленными
перстнями и кольцами, то снимая, то надевая их на разные пальцы, — что
у меня есть разрешение повторно выйти замуж, и я в любой момент могу это
сделать, благо претендентов достаточно. А ты все еще жена Оливера, к тому же
обесчещенная. Разумеется, кроме обители, у тебя есть и другой выход, если он
тебя больше устраивает: остаться здесь и быть подстилкой для моего бывшего
управляющего. Но я предупреждаю, что приход может поступить с тобой так, как
поступил сегодня с одной из моих подданных в Тайуордрете. Хочешь, чтобы тебя
доставили верхом на черном баране к приходской часовне и заставили прилюдно
принести покаяние?
Она громко расхохоталась и, повернувшись к монаху, стоявшему за спинкой ее
стула, проговорила:
— Что ты на это скажешь, брат Жан? По-моему, неплохая мысль —
взгромоздить одну на барана, другого на овцу и пустить их рысцой, а если
откажутся — лишить права на земли в Килмерте.
Я знал, чем все это может кончиться. И не ошибся. Роджер схватил монаха и
отшвырнул его к стене. Затем он склонился над Джоанной и рывком поднял ее на
ноги.
— Вы можете оскорблять меня сколько вашей душе угодно, но леди Карминоу
не трогайте! — процедил он сквозь зубы. — В этом доме я хозяин, и
я прошу вас покинуть его.
— Всенепременно. Сразу, как только она сделает свой выбор, —
ответила Джоанна. — У меня трое слуг в твоем коровнике, но еще десятка
два людей ждут возле повозки за холмом, у них руки чешутся отомстить тебе за
старые обиды.
— Так зови их сюда! — сказал Роджер, отпуская ее. — Мы с
Робби в силах защитить дом не только от них, но и от всего прихода!
Его голос звенел от ярости, и шум достиг чердака, откуда торопливо
спустилась по лесенке Бесс и встала, бледная и встревоженная, за спиной у
Изольды.
— А это кто такая? — удивилась Джоанна. — Еще одна наездница
для барана? Сколько же их у тебя?
— Бесс — сестра Роджера, а это все равно что моя собственная, —
подала голос Изольда, обнимая перепуганную девочку. — А теперь,
Джоанна, зови слуг и избавь этот дом от своего присутствия. Мы и так слишком
долго сносили твои оскорбления.
— Мы? — переспросила Джоанна. — Ты считаешь себя одной из
них?
— Да, покуда я пользуюсь их гостеприимством.
— Значит, ты не собираешься ехать со мной в Трилаун?
Изольда секунду помедлила, взглянув на Роджера, затем на Бесс. Но прежде чем
она успела ответить, из тени выступил монах и, приблизившись, стал рядом.
— У леди Карминоу есть еще одна возможность, — пробормотал
он. — Через сутки я отплываю из Фауи, чтобы прибыть в монастырь св.
Сергия и Бахуса в Анже. Если леди Карминоу и это дитя пожелают сопровождать
меня во Францию, я обещаю, что найду для них надежный приют. Никто их не
тронет, никто не будет их преследовать. Как только они окажутся во Франции,
о них все забудут, и леди Карминоу сможет начать там новую жизнь, причем не
за стенами монастыря, а в гораздо более приятной обстановке.
Было настолько очевидно, что это предложение не что иное, как уловка,
придуманная монахом, чтобы выманить Бесс и Изольду из-под зашиты Роджера и
затем распорядиться их судьбой как ему вздумается, что мне казалось, даже
Джоанна воспротивится этому. Но она только улыбнулась и пожала плечами.
— Клянусь честью, брат Жан, в вас говорит истинный христианин. Что
скажешь, Изольда? Теперь у тебя есть из чего выбирать: обитель в Корнуорти,
свинарник в Килмерте или путешествие в другую страну под защитой монаха-
бенедиктинца. Я-то знаю, что бы я выбрала.
Она снова огляделась вокруг, как в первые минуты, когда вошла в дом, а
затем, прохаживаясь по комнате, коснулась прокоптившейся стены, скорчила
гримасу и вытерла пальцы носовым платком, потом остановилась перед лесенкой
и поставила ногу на нижнюю ступеньку.
— Четыре вшивых тюфяка, из которых один твой? — спросила
она. — Если ты все же решишь поехать во Францию или в Девон, Изольда,
прошу тебя прежде попрыскать на платье уксусом.
И тут в ушах у меня снова раздался свист, затем — гром. Их силуэты начали
расплываться, только Джоанну, стоявшую возле лесенки, я по-прежнему видел
отчетливо. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и мне уже было
наплевать на последствия, я мечтал схватить ее за горло и душить, пока она
еще не исчезла вместе с остальными. Я пересек комнату и встал перед ней —
она не исчезала. И когда я, сомкнув пальцы на ее белой пухлой шее, принялся
изо всей силы трясти ее, она пронзительно завизжала.
— Будь ты проклята!.. Будь проклята! — кричал я.
Истошный вопль заполнил всю комнату, он был везде, надо мной и вокруг меня.
Я ослабил хватку и поднял глаза. Мальчики жались друг к другу на лестничной
площадке вверху. Вита осела на пол возле перил и в ужасе смотрела на меня,
бледная, как смерть, держась руками за горло.
— О Боже! — пробормотал я. — Вита... дорогая... О Боже...
Я рухнул, свесившись через перила рядом с ней, и меня тут же стало
выворачивать наизнанку от жуткого, непереносимого головокружения, она же,
пятясь, поползла от меня прочь, стала карабкаться наверх, в безопасное
место, поближе к мальчикам, и они снова завизжали — на этот раз все вместе.
Глава двадцать третья
Я ничего не мог поделать. Я лежал на ступеньках, возле перил, шутовски
раскинув руки и ноги, в то время как потолок и стены безостановочно
кружились у меня над головой. Когда я закрывал глаза, головокружение
усиливалось, а наступавшую темноту пронзали ослепительные вспышки молний.
Спустя какое-то время визг прекратился; потом мальчики заплакали, но вскоре
их всхлипывания стали удаляться — они убежали на кухню, хлопнув сначала
одной, затем другой дверью.
Ничего не видя перед собой из-за головокружения и тошноты, я пополз наверх,
преодолевая ступеньку за ступенькой, и когда достиг площадки, с трудом встал
на ноги и неуверенным шагом, придерживаясь за стенку, пересек кухню в
направлении холла. Везде горел свет, двери были распахнуты. Вита и мальчики,
наверное, убежали наверх и закрылись в спальне. Шатаясь, я вошел в кабинет и
потянулся к телефону, не соображая, где пол, где потолок — все слилось. Я
опустился на стул и принялся ждать, с трубкой в руке, когда пол придет в
равновесие, а в телефонном справочнике вместо сплошных мелькающих черных
точек начнут проступать слова. Наконец я нашел номер доктора Пауэлла и
набрал его, и когда он ответил, у меня внутри все словно оборвалось, а по
лицу покатился пот.
— Это Ричард Янг из Килмарта, — сказал я. — Вы помните меня — друг профессора Лейна?
— Да, слушаю вас, — произнес он не без удивления.
Понятно, ведь я не постоянный пациент — один из многих отдыхающих, которые перебывали здесь за лето.
— У меня беда, — сказал я. — Что-то вроде временного
помешательства — пытался задушить свою жену. Может, ей нужна помощь, не
знаю.
Я говорил спокойным, ровным голосом, лишенным всяких эмоций, хотя сердце
бешено стучало у меня в груди и я нисколько не заблуждался относительно
того, что произошло. Никакой путаницы в голове не было, так же как не было
никакого слияния двух миров.
— Она в обмороке? — спросил он.
— Нет, — сказал я, — нет, не думаю. Она наверху с мальчиками.
Должно быть, они заперлись в спальне. Я звоню вам из кабинета внизу.
Какое-то время он молчал, и я вдруг с ужасом подумал, как бы он сейчас не
сказал мне, что это не его дело и что мне правильнее было бы позвонить в
полицию.
— Хорошо. Сейчас приеду, — сказал он наконец и повесил трубку.
Я тоже положил трубку и вытер пот со лба. Головокружение прекратилось, и я
уже мог стоять на ногах не шатаясь. Я медленно поднялся наверх и через
гардеробную дошел до двери ванной. Она была заперта.
— Дорогая, — позвал я, — не волнуйся, все в порядке. Я только
что звонил врачу. Сейчас он приедет. Оставайся там с мальчиками, пока не
услышите его машину.
Она не ответила, и я позвал громче:
— Вита! Тедди! Микки! Не бойтесь. Сюда едет врач. Все будет хорошо.
Я снова спустился на первый этаж, распахнул входную дверь и принялся ждать
на ступеньках. Стояла восхитительная ночь, небо сверкало звездами. Я не
различал ни малейшего звука: туристы в поле за дорогой на Полкеррис,
вероятно, уже забрались в свои палатки. Я посмотрел на часы. Без двадцати
одиннадцать. Затем я услышал шум мотора — машина врача ехала по шоссе со
стороны Фауи — и опять стал покрываться потом, но не из страха, а от
слабости, потому что напряжение вдруг спало. Он свернул с дороги, подъехал к
дому. Я спустился вниз и пошел ему навстречу:
— Слава Богу, вы приехали, — сказал я.
Мы вместе прошли в дом, и я указал ему на лестницу.
— Первая дверь направо. Это моя гардеробная, но жена заперла дверь
ванной, через которую туда можно попасть из спальни. Скажите им, кто вы. Я
подожду здесь.
Он побежал наверх, перепрыгивая сразу через две ступеньки, а меня не
покидала мысль, что эта тишина на втором этаже означает, что Вита умирает,
что она лежит на кровати, а мальчики жмутся к ней, боясь пошевелиться. Я
прошел в музыкальный салон и сел, размышляя, что будет, если он скажет мне,
что Вита мертва. Ведь я не выдумал весь этот кошмар, все это произошло на
самом деле. Действительно произошло.
Врач довольно долго пробыл наверху. Через некоторое время я услышал шум
передвигаемой мебели: похоже, они перетаскивают тахту из гардеробной через
ванную в спальню. Я услышал голоса врача и Тедди. Хотел бы я знать, черт
побери, что они там делают. Я подошел к лестнице и прислушался, но они опять
ушли в спальню и закрыли дверь. Я вернулся в музыкальный салон и стал ждать.
Он спустился сразу после того, как часы в холле пробили одиннадцать.
— Все улажено, — сказал он. — Никакой паники больше нет. Ваша
жена чувствует себя хорошо и пасынки тоже. А теперь займемся вами.
Я попытался встать, но он усадил меня обратно в кресло.
— Я сильно ее покалечил? — спросил я.
— Легкие синяки на шее, ничего больше, — ответил он. — Завтра
могут проступить небольшие кровоподтеки, но если она повяжет на шею платок,
никто ничего не заметит.
— Она вам рассказала, что случилось?
— Полагаю, вы мне сами расскажете.
— Я бы предпочел услышать сначала ее версию.
Он вынул из пачки сигарету и закурил.
— Что ж, если я правильно понял, — начал он, — по неким,
только вам известным мотивам, вы отказались ужинать, и она провела вечер
здесь, в музыкальном салоне, с сыновьями, пока вы оставались в библиотеке.
Потом, когда они уже собирались пойти спать, она увидела свет в кухне. На
сковородке шипел обуглившийся кусок ветчины, плита была включена на полную
мощь — и никого. Тогда она спустилась в подвал. Вы стояли, как она мне
объяснила, возле старой кухни, словно подкарауливая ее, и едва завидев, тут
же с проклятиями бросились к ней, схватили за горло и стали душить.
— Все верно, — сказал я.
Он пристально посмотрел на меня. Очевидно, он думал, что я буду все
отрицать.
— Она утверждает, что вы были мертвецки пьяны и не ведали, что творите,
но от этого не легче. Она и мальчики насмерть перепугались. Еще и потому,
что вы, насколько я понимаю, вообще-то не любитель спиртного.
— Нет, не любитель, — сказал я. — И я не был пьян.
Некоторое время он молчал. Затем подошел, встал напротив, достал из своего
чемоданчика что-то вроде электрического фонарика и принялся осматривать мои
глаза. Затем пощупал у меня пульс.
— Что вы принимаете? — резко бросил он.
— Принимаю?
— Да, какой наркотик? Скажите начистоту, тогда я буду знать, как вас
лечить.
— Дело в том, что я и сам не знаю, — сказал я.
— А где вы его берете? Профессор Лейн дал?
— Да.
Он сел на подлокотник дивана рядом с моим креслом.
— Колетесь, глотаете?
— Глотаю.
— Он вас лечил от чего-нибудь?
— Ни от чего он меня не лечил. Он проводил эксперимент. Я согласился
участвовать. До этого я никогда в жизни не принимал наркотики.
Он не сводил с меня проницательного взгляда, и я понял, что мне ничего не
остается, как все ему рассказать.
— Находился ли профессор Лейн под воздействием того же наркотика, когда
попал под поезд? — спросил он.
— Да.
Он встал с дивана и принялся ходить взад и вперед по комнате, притрагиваясь
к разным безделушкам, что стояли на столиках и полках, то одну возьмет
повертит, то другую, совсем как Магнус, когда ему нужно было принять
решение.
— Я должен поместить вас в больницу для обследования, — сказал он.
— Нет, только не это! — испугался Я. — Ради Бога, не
надо. — Я даже встал с кресла. — Послушайте, у меня есть немного
этого наркотика, в пузырьке наверху. Это все что осталось. Один пузырек. Он
велел мне уничтожить все, что я найду в лаборатории. Я так и сделал. Зарыл в
лесу, за садом. Оставил себе только один пузырек, из которого и отпил
сегодня немного. Этот препарат несколько отличается от предыдущих, крепче,
что ли... не знаю. Заберите его, сделайте анализ — делайте с ним, что
хотите. Вы же понимаете, после того, что случилось сегодня, я никогда больше
не притронусь к этому пузырьку. Боже! Ведь я мог убить свою жену!
— Да, могли, — сказал он. — Именно поэтому вам и следует лечь
в больницу.
Ничего он не понимал. Как он мог понять?
— Послушайте, — сказал я, — в тот момент я видел перед собой
не свою жену, не Виту. Это не ее я хотел задушить, а другую женщину.
— Какую женщину? — спросил он.
— Некую Джоанну, она жила шестьсот лет назад. Она была здесь, в кухне
старой фермы, и другие тоже были с ней: Изольда Карминоу, Жан де Мераль и
человек, которому принадлежала эта ферма и который был управляющим у Джоанны
— Роджер Килмерт.
Он положил ладонь на мою руку.
— Хорошо, успокойтесь. Я понял. Вы приняли наркотик, затем спустились
по лестнице и увидели в подвале всех этих людей?
— Да, — сказал я, — и не только здесь. Я видел их также в
Тайуордрете, в старом поместье возле Граттена, и еще в монастыре. Все это —
действие наркотика. Он переносит вас в прошлое, в давно ушедший мир.
От возбуждения я заговорил громче, и его пальцы сомкнулись на моей руке.
— Вы мне не верите! — твердил я свое. — Да и как вы можете
мне поверить? Но клянусь вам, я видел их, слышал их разговоры, я даже был
свидетелем убийства одного человека в Тризмиллской бухте. Это был Отто
Бодруган, возлюбленный Изольды.
Я провел его наверх в гардеробную и достал из чемодана пузырек с препаратом.
Он на него даже не взглянул, а сразу спрятал в свой саквояж.
— А сейчас слушайте меня внимательно: я дам вам сильное успокоительное,
и вы проспите до самого утра. Есть какая-нибудь другая комната, где вы могли
бы лечь?
— Да. — Я кивнул. — Комната для гостей.
— Отлично, — сказал он. — Берите пижаму и пойдемте.
Мы вместе зашли в комнату, я разделся и лег, чувствуя себя жалкими и
беспомощным, как ребенок.
— Я сделаю все, что вы скажете, — пообещал я Пауэллу. — Если
хотите, можете увеличить дозу, чтобы я никогда не проснулся.
— Ну уж нет, и не просите, — ответил он и впервые
улыбнулся. — Думаю, я буду первым, кого вы увидите, когда проснетесь
завтра.
— Значит, вы не отправите меня в больницу?
— Там посмотрим. Поговорим об этом завтра, — добавил он, вынимая
из саквояжа шприц.
— Вы можете сказать моей жене все, что считаете нужным, — только
не упоминайте о препарате. Пусть думает, что я был пьян. Что бы ни
случилось, она не должна узнать о препарате. Она всегда недолюбливала
Магнуса — профессора Лейна, — и если теперь она об этом узнает, то
возненавидит даже саму память о нем.
— Да, уж это наверняка, — ответил он, протирая мне руку спиртом,
перед тем как ввести иглу. — И вряд ли ее можно за это осуждать.
— Понимаете, она меня ревновала, — объяснил я. — Мы с
Магнусом знакомы очень давно, вместе учились в Кембридже. В те годы я часто
бывал здесь, мы все время проводили вместе, увлекались одними и теми же
вещами, вместе смеялись — Магнус и я... Магнус и я...
Я погрузился в глубокий сон, словно провалился в бездну. Сколько это
продлится — пять часов, пять месяцев, пять лет, — мне было все равно...
Позже я узнал, что проспал пять дней. Доктор как будто и не уходил: когда я
открывал глаза, он всегда был рядом, делал мне очередной укол или просто
сидел у кровати и слушал, что я говорю. Изредка, неуверенно улыбаясь, в
комнату заглядывала Вита и вновь исчезала. Миссис Коллинз и она, очевидно,
перестилали мне постель, мыли меня, кормили, хотя я не могу припомнить, ел
ли я вообще что-нибудь. Эти пять дней совершенно выпали у меня из памяти.
Возможно, я бредил или сыпал ругательствами и раздирал простыни — или просто
спал. Наверняка могу сказать только то, что я спал. И еще разговаривал. Не с
Витой и не с миссис Коллинз, а с доктором. Правда, я не имею ни малейшего
понятия, как часто это происходило, и о чем я говорил. Но в конечном счете у
меня возникло ощущение, что я рассказал доктору все от А до Я. К середине
следующей недели, когда я уже мог сидеть в кресле и почти пришел в норму, я
почувствовал, что не только отдохнул душой и телом, но и полностью
очистился.
Смакуя кофе, который принесла нам Вита, я поделился своими ощущениями с
Пауэллом, и он рассмеялся, сказав, что основательная чистка еще никогда
никому не приносила вреда и просто непостижимо, какое количество всякого
барахла люди рассовывают по чердакам и подвалам и потом начисто о нем
забывают, вместо того, чтобы выволочь все это на свет божий и раз и навсегда
во всем разобраться.
— И учтите, вам очистить душу намного легче, чем другим, — добавил
он, — поскольку вы католик.
Я посмотрел на него в изумлении.
— Откуда вы знаете, что я католик?
— Узнал в процессе чистки.
Эта новость повергла меня в шок. Я полагал, что рассказал ему все от начала
до конца относительно эксперимента с препаратом, а также в мельчайших
деталях описал то, что наблюдал в другом мире. Но мое католическое
воспитание не имело к этому никакого отношения.
— Я плохой католик, — сказал я. — Я уже много лет не хожу к
мессе, что же касается исповеди...
— Я знаю, — перебил он. — Все это покоится под семью замками,
в подвале и на чердаке, так же, кстати, как и ваша неприязнь к монахам,
отчимам, вдовам, которые вторично выходят замуж, и так далее и тому подобное
в том же роде.
Я налил нам еще по чашечке кофе, положил себе сахару и принялся яростно
размешивать.
— Послушайте, — сказал я, — вы говорите какую-то ерунду. Мне
нет никакого дела до монахов, вдов и отчимов — исключая меня самого. Все эти
люди жили в четырнадцатом веке, и если я их видел, то лишь потому, что
таково действие препарата.
— Да, — кивнул он, — лишь потому... — Он снова, по своей
привычке, резко встал и принялся расхаживать по комнате. — Я сделал то,
что после дознания должны были сделать вы. Я послал ваш пузырек ассистенту
Лейна, Джону Уиллису, вместе с короткой запиской, в которой объяснил, что
из-за этого пузырька вы попали в неприятную историю, и попросил его
проверить содержимое и как можно скорее прислать мне заключение. Он был так
любезен, что позвонил мне сразу, как только получил письмо.
— И что? — спросил я.
— А то, что вам крупно повезло, что вы еще живы и, более того,
находитесь здесь, в собственном доме, а не в клинике для умалишенных.
Препарат в том пузырьке — это, возможно, самый сильный галлюциноген из всех
известных на сегодняшний день, некоторые компоненты так и не удалось
установить. По-видимому, профессор Лейн работал в одиночку: Уиллис знает об
этом только в самых общих чертах.
Повезло, что остался в живых — допустим. Повезло, что не попал в психушку —
что ж, согласен. Но я с самого начала знал, что последствия этого
эксперимента могут быть непредсказуемыми.
— Не хотите ли вы сказать, — спросил я, — что мои путешествия
— всего лишь галлюцинации, рожденные в глубинах моего подсознания?
— Вовсе нет, — сказал он. — Я думаю, профессор Лейн работал
над чем-то таким, что могло привести к удивительнейшему открытию,
касающемуся деятельности головного мозга, а в качестве подопытного кролика
он выбрал вас, поскольку знал — вы согласитесь выполнить любую его просьбу,
и, кроме того, вы очень легко поддаетесь внушению. — Он вернулся к
столу и допил кофе. — Кстати, имейте в виду: все, что вы мне поведали,
это такая же тайна, как если бы вы исповедались в церкви. Поначалу мне было
непросто убедить вашу супругу оставить вас здесь — она непременно хотела
вызвать карету скорой помощи и отправить вас к какому-нибудь наимоднейшему
светиле на Харлей-стрит, который бы тотчас упрятал вас на полгода в
психлечебницу. Но теперь, я полагаю, она мне доверяет.
— Как же вам удалось ее убедить?
— Сказал, что вы были на грани нервного срыва из-за переживаний по
поводу внезапной смерти профессора Лейна. И в общем-то, согласитесь, это
чистейшая правда.
Я осторожно поднялся со стула и подошел к окну. Туристы уехали, и на лугу,
по другую сторону дороги, снова паслись коровы. Я услышал голоса мальчиков,
игравших в крикет в саду.
— Вы можете рассказывать мне все, что угодна, — произнес я
медленно, — говорить мне о внушаемости, нервном срыве, католическом
воспитании, не знаю о чем еще. Но факт остается фактом: я переносился в
другой мир, я его видел, понимал. Это был суровый, жестокий и зачастую
кровавый мир, и такими же были населявшие его люди, за исключением Изольды,
ну и, со временем, Роджера, но, честное слово, во всем этом я находил что-то
притягательное, чего так недостает нашему сегодняшнему миру.
Он подошел и встал рядом со мной у окна, протянул мне сигарету. Некоторое
время мы молча курили, наконец Пауэлл сказал:
— Другой мир... Я думаю, мы все носим его в себе, каждый по-своему.
Профессор Лейн, вы, ваша жена, я сам... Если бы нам случилось, не приведи
Господи, всем вместе совершить путешествие, каждый из нас воспринял бы этот
мир на свой лад. — Он улыбнулся и стряхнул пепел за окно. —
Подозреваю, что моя собственная жена очень бы невзлюбила Изольду, если бы я
стал бродить по Тризмиллской долине в поисках дамы сердца. Я не хочу
сказать, что никогда ничего подобного не делал, но все-таки я слишком
приземленный человек, чтобы преодолевать дистанцию в шесть веков безо всякой
уверенности отыскать ее там.
— Моя Изольда — реальное лицо, — проговорил я упрямо. — Я
видел подлинные родословные и исторические документы, доказывающие это. Все
эти люди когда-то жили на свете. Внизу в библиотеке у меня бумаги — они не
лгут.
— Конечно, она существовала на самом деле, — согласился он, —
и более того, у нее действительно были две
...Закладка в соц.сетях
