Жанр: Любовные романы
Дом на берегу
...акже, вероятно, и кое-кто из сотрудников Магнуса. Перспектива того,
что кто-то из гостей останется на обед или ужин, а возможно, даже и на ночь,
мгновенно вытеснила у нее из головы более отдаленные планы относительно
Ирландии. В конечном счете мы легко отделались, потому что Денч и ассистент
Магнуса, Джон Уиллис, решили выехать из Лондона в ночь со среды на четверг,
после траурной церемонии поехать к нам домой, отобедать у нас и тем же
вечером уехать в Лондон. Незаменимый Том согласился увезти мальчиков на весь
день на рыбалку.
Церемония кремации не запомнилась, помню только, я тогда подумал, что Магнус
мог бы изобрести гораздо более эффективный способ ликвидации мертвецов,
причем без всякого огня — с помощью одних химикалий. Герберт Денч и Джон
Уиллис, которые вместе с нами провожали Магнуса в последний путь, оказались
совсем не такими, какими я их себе представлял. Адвокат был высокий,
энергичный и совсем не важничал: с завидным аппетитом поглощая поминальный
обед, он потчевал нас историями об индусских вдовах, сжигавших себя на
погребальных кострах усопших мужей. Он родился в Индии и клялся, что в
младенческом возрасте сам был свидетелем подобного самосожжения.
Джон Уиллис был маленький, неприметный, как мышонок, с цепкими глазками,
которые смотрели из-за очков в роговой оправе, — ни дать ни взять
банковский клерк. Не верилось, что он правая рука Магнуса: и как только ему
удавалось управляться с обезьянами и — тем более — препарировать обезьяний
мозг? По-моему, за все время он не произнес и двух слов, но это было
несущественно, поскольку адвокат болтал без умолку.
После обеда мы перешли в библиотеку, и Герберт Денч, вынув из портфеля
завещание Магнуса, в котором упоминался также и Джон Уиллис, приготовился
официально огласить волю покойного. Вита из приличия хотела уйти, но адвокат
задержал ее.
— Совсем не обязательно уходить, миссис Янг, — бодро проговорил
он. — Все изложено кратко и предельно ясно.
Это была чистая правда. Если отбросить юридическую терминологию, все деньги
и ценные бумаги, какими Магнус располагал на момент смерти, он завещал
своему колледжу для развития биофизической науки. Его лондонскую квартиру и
личные вещи надлежало продать, а вырученные деньги употребить на те же цели,
исключение делалось только для библиотеки, которую он завещал Джону Уиллису
в знак благодарности за десятилетие плодотворного сотрудничества и личной
дружбы.
Килмарт со всем имуществом отходил ко мне в память о дружбе, которая
началась еще в студенческие годы, а также потому, что такова была бы воля
его прежних владельцев: я мог распоряжаться им по своему усмотрению —
оставить за собой или продать.
— Я полагаю, — улыбнувшись, сказал адвокат, — что прежние
владельцы, на которых ссылается профессор, это его родители, капитан и
миссис Лейн. Если не ошибаюсь, вы были с ними знакомы?
— Да, — ответил я, несколько озадаченный, — я был очень
привязан к ним обоим.
— Ну вот, дело сделано. А дом, по-моему, замечательный. Надеюсь, вы
будете здесь счастливы.
Я посмотрел на Виту. Она зажигала сигарету — ее обычная защитная реакция в
момент потрясения.
— Какая... какая необыкновенная щедрость со стороны профессора! —
воскликнула она. — Я просто не знаю, что сказать. Конечно, Дику решать,
оставить дом или нет. Дело в том, что наши планы на будущее пока что весьма
неопределенны.
Наступила неловкая пауза, во время которой Герберт Денч переводил взгляд то
на Виту, то на меня.
— Разумеется, вам нужно еще многое обсудить между собой, — сказал
он. — И в любом случае предстоит произвести оценку самого дома и всего
имущества. Коли уж мы об этом заговорили, может, я бы заодно и осмотрел его.
Вы не возражаете?
— Нет-нет, пожалуйста!
Все встали, и тут Вита сказала:
— В подвале у профессора была лаборатория, весьма загадочное место, по
крайней мере, так решили мои сыновья. Вряд ли то, что там хранится, можно
рассматривать как принадлежность дома — наверно, правильнее было бы передать
все это в его лабораторию в Лондоне? Думаю, мистер Уиллис скорее найдет
этому применение.
Ее лицо выражало полную невинность, но мне показалось, что она нарочно
заговорила о лаборатории — ее так и подмывало узнать, что там находится.
— Лаборатория? — удивился адвокат. — Профессор занимался
здесь научными изысканиями? — Вопрос был адресован Уиллису.
Глаза ученого мышонка быстро заморгали за стеклами очков в роговой оправе.
— Я в этом сильно сомневаюсь, — робко вымолвил он наконец. —
Но даже если так, это навряд ли может представлять научный интерес и уж во
всяком случае никак не связано с его работой в Лондоне. Да, конечно, кое-
какие опыты, чтобы развлечься в дождливую погоду, почему бы нет? Но
наверняка ничего серьезного, иначе я бы первый узнал об этом.
Молодчина! Если ему и было что-то известно, он не собирался распространяться
на эту тему. И почувствовал, что еще немного и Вита расскажет, что я сам
расписывал ей, какие бесценные сокровища хранятся в лаборатории, поэтому и
предложил не откладывая начать осмотр дома и первым делом заглянуть в эту
самую лабораторию.
— Идемте, — сказал я Уиллису, — вы у нас единственный
специалист. При жизни капитана Лейна комната служила прачечной, Магнус
заставил там все разными банками и склянками.
Он посмотрел на меня, но промолчал. Мы все спустились в подвал, и я открыл
дверь.
— Вот, смотрите! — сказал я. — Ничего особенного. Склад
старых банок и только, как я вам и говорил.
Надо было видеть лицо Виты, когда мы вошли в комнату: изумление, недоверие и
затем вдруг — быстрый недоумевающий взгляд в мою сторону. Ни обезьяньей
головы, ни кошачьих эмбрионов, одни лишь ряды пустых банок. Слава Богу, у
нее хватило ума промолчать.
— Так-так, — сказал адвокат, — оценщик дал бы за эти банки по
шесть пенсов за штуку. Что скажете, Уиллис?
Биофизик отважился улыбнуться.
— Похоже, матушка профессора Лейна когда-то хранила здесь свои варенья
да компоты.
— Холодник — кажется, это так называлось в старину? — рассмеялся
адвокат. — В таких кладовых, бывало, хранились заготовки на целый год.
Вы только посмотрите на эти крюки в потолке! Очевидно, тут и мясо держали —
огромные кусища, окорока. Что ж, теперь это все ваши владения, миссис Янг —
муж, тут ни при чем. Рекомендую установить в углу стиральную машину. Будете
экономить на прачечной! Стоит, правда, дороговато, но с такой семьей, как у
вас, машина окупится за два года.
Продолжая смеяться, он вышел в коридор, и мы последовали за ним. Я запер
дверь. Уиллис, замешкавшись, нагнулся и что-то поднял с каменного пола. Это
была этикетка с одной из лабораторных банок. Он молча протянул ее мне, и я
сунул ее к себе в карман. Затем мы поднялись наверх, чтобы осмотреть
остальную часть дома. Герберт Денч внес ценное предложение: если мы хотим
извлечь из дома выгоду, то можно разделить его на небольшие квартирки —
сдавать на лето отдыхающим, а себе оставить лишь спальные комнаты с видом на
море. Затем мы перешли в сад, а он все никак не мог успокоиться и агитировал
Виту воспользоваться его советом. Я заметил, что Уиллис поглядывает на часы.
— Мы вам, наверно, уже порядком надоели, — сказал он. — По
дороге сюда я предупредил Денча, что нам нужно еще заехать в Лискерд, в
полицейское управление, и ответить на вопросы, которые могут интересовать
следствие. Если бы вы были так любезны и вызвали для нас такси по телефону,
мы могли бы прямо сейчас туда и отправиться, потом поужинаем и ночным
поездом вернемся домой.
— Я сам вас отвезу, — сказал я. — Подождите минутку, я хочу
вам показать еще кое-что...
Я быстро взбежал по лестнице, а через минуту уже стоял внизу с тростью в
руках.
— Эту трость нашли рядом с телом Магнуса, — сказал я. — У
него таких целая коллекция в лондонской квартире. Как вы считаете, мне
разрешат оставить ее у себя?
— Конечно, — сказал Уиллис. — И остальные трости тоже
заберите. И кстати, я очень рад, что дом достался вам. Надеюсь, вы не
станете его продавать.
— Ни в коем случае.
Вита и Денч по-прежнему находились на некотором расстоянии от нас, на
террасе.
— Я думаю, — тихо произнес Уиллис, — нам с вами следует
придерживаться более или менее единой линии во время дознания. Магнус ведь
обожал пешие прогулки, и неудивительно, что после долгих часов сидения в
поезде ему захотелось немного размяться.
— Совершенно верно, — согласился я.
— Кстати, один мой юный друг, студент, в последнее время занимался
историческими исследованиями для Магнуса в Британском музее и
Государственном архиве. Хотите ли вы, чтобы он продолжал эту работу?
Я замялся.
— Конечно, это могло бы пригодиться... Да, хочу. Если он что-нибудь
обнаружит, попросите его переслать информацию мне, сюда.
— Договорились.
Я впервые увидел за роговыми очками выражение печали, вернее тоски.
— А каковы ваши собственные планы? — спросил я.
— Буду продолжать начатое, что же делать, — сказал он. —
Попытаюсь довести до конца хотя бы часть из того, что задумал Магнус. Но это
будет нелегко. Он незаменим — как руководитель и как коллега. Думаю, вы
понимаете, о чем я говорю.
— Да, понимаю.
Подошли Денч с Витой, и мы с Уиллисом больше не обменялись ни словом. После
чашки чая — пить его ни у кого из нас не было ни малейшего желания, но Вита
настояла, — Уиллис сказал, что пора отправляться в Лискерд. Теперь мне
было понятно, почему Магнус именно его сделал своим ассистентом. При всей
своей невзрачной наружности Уиллис был не просто первоклассный специалист —
это был образец преданности и порядочности.
Едва мы сели в машину, Денч спросил, нельзя ли проехать по тому отрезку
дороги, где Магнус шел в пятницу вечером. Я провез их по дороге на
Стоунибридж, мимо Триверрана, до самых ворот в изгороди на вершине холма.
Оттуда я показал им на туннель внизу.
— Необъяснимо, — прошептал Денч, — совершенно необъяснимо. Да
еще в темноте. Знаете, мне это совсем не нравится.
— Что вы хотите сказать? — спросил я.
— Только то, что если даже мне вся эта история кажется полным абсурдом,
то коронеру и присяжным — тем более. Можно не сомневаться, что они
заподозрят неладное.
— Что, например?
— Что по каким-то причинам ему было просто необходимо оказаться возле
этого туннеля. И только выяснив эти причины, можно понять, что произошло на
самом деле.
— Я не согласен, — сказал Уиллис. — Как вы сами только что
заметили, было темно, во всяком случае достаточно темно. Так что ни туннеля,
ни самой железной дороги увидеть отсюда было нельзя. Я полагаю, он решил
спуститься в долину, возможно, чтобы взглянуть на ферму с другой стороны, но
когда он дошел до края поля, то обнаружил, что виадук закрывает ему обзор.
Тогда он взобрался на насыпь, чтобы понять характер местности, и тут его
сбило поездом.
— Теоретически это возможно. Но Что за странная фантазия!
— Странная, да — для юриста, привыкшего взвешивать все за и
против, — сказал Уиллис, — но не для профессора Лейна. Он был
прирожденный исследователь в полном смысле этого слова.
Благополучно высадив их возле полицейского участка, я поехал домой. Домой...
Это слово наполнилось теперь новым смыслом. Отныне это был мой дом. Он
принадлежал мне, как прежде принадлежал Магнусу. Напряжение, в котором я
пребывал весь день, несколько спало, гнетущая тоска начала затихать. Магнус
умер. Я никогда больше не увижу его, никогда не услышу его голоса, не смогу
наслаждаться его обществом, да просто знать, что он есть; но нить, которая
нас связывала, никогда не оборвется: его дом стал моим. И потому он по-
прежнему со мной. И я не один.
Перед тем как спуститься к Лостуитиелу, я проехал мимо входа в Боконнок,
который в то, другое, время именовался Бокенодом, и подумал о злополучном
сэре Джоне Карминоу: уже пораженный вирусом оспы, он проезжал здесь на
лошади рядом с неуклюжей повозкой Джоанны Шампернун ветреным октябрьским
вечером 1331 года, чтобы месяц спустя умереть, едва успев насладиться — что
такое неполных семь месяцев! — своим положением смотрителя
Рестормельского и Тримертонского замков. Проехав Лостуитиел, я свернул на
тризмиллскую дорогу, чтобы получше рассмотреть фермы, находившиеся по ту
сторону железнодорожных путей. Ферма Стрикстентон располагалась слева от
узкой дороги: насколько я мог разглядеть из машины, ферма была довольно
старая и, как непременно указали бы в рекламной брошюре для туристов,
живописная
. Примыкавший к ферме выгон плавно спускался к лесу.
Проехав ферму, я остановился, вышел из машины и посмотрел на железную
дорогу, которая проходила по противоположной от меня стороне долины. Я
отчетливо видел туннель, затем из него появился состав — точно опасная
желтоголовая змея он прополз под Триверранской фермой и исчез за склоном.
Товарный состав, убивший Магнуса, шел с другой стороны, снизу: одолев
подъем, он выскочил наверх и тут же скрылся в туннеле, словно испуганная
ящерица; а ничего не видевший и не слышавший Магнус карабкался в это время,
уже умирая, к хижине над железнодорожным полотном. Я снова сел за руль и
поехал вниз по извилистой дороге; слева я заметил поворот, который, как мне
казалось, должен был вести мимо фермы Колуит на дно долины, туда, где когда-
то протекал ручей. В прежние времена, еще до того как железнодорожный путь
разрезал землю, через долину, вероятно, проходила дорога, соединявшая
Большой Триверран с его меньшим соседом, Малым Триверраном. В принципе любая
из этих ферм могла быть Триджестом, родовым гнездом Карминоу.
Я спустился к Тризмиллу, затем поднялся по холму в Тайуордрет, где была
телефонная будка. Я набрал номер Килмарта, и Вита сняла трубку.
— Дорогая, — сказал я, — по-моему, не очень-то вежливо
бросить Денча и Уиллиса одних в Лискерде. Думаю, мне лучше подождать, пока
они закончат свои дела с полицией, а потом поужинать вместе с ними.
— Ну ладно, — сказала она, — раз нужно, значит, нужно...
Только не возвращайся слишком поздно. Совсем ни к чему ждать отправления
поезда.
— Да, наверное. Все зависит от того, как долго их продержат в участке.
— Хорошо. Когда приедешь, тогда и приедешь.
Я повесил трубку и вернулся к машине. Я снова проехал мимо Тризмилла, затем
вверх по извилистой дороге, но на сей раз свернул у поворота на Колуит. Как
я и предполагал, грунтовая дорога не заканчивалась у фермы, а шла дальше,
все круче и круче вниз, постепенно делаясь менее отчетливой и наконец вовсе
терялась в небольшой луже воды у подножья холма. Слева за решетчатой
загородкой виднелся узкий проход в Малый Триверран. Самих построек видно не
было, зато стоял щит с надписью:
В. П. Келлм. Плотник
. Я проехал по луже и
поставил машину так, чтобы ее не было видно с дороги — у кромки поля, под
деревьями, всего в нескольких сотнях ярдов от железной дороги.
Я посмотрел на часы. Было только начало шестого. Я открыл багажник и взял
трость, которую, перед тем как показать ее Джону Уиллису, я заправил
остатками препарата из пузырька А.
Глава девятнадцатая
Шел снег. Мягкие хлопья падали мне на голову, на руки, и окружавший меня мир
внезапно сделался белым: ни сочной зеленой летней травы, ни выстроившихся в
ряд деревьев... А снег все шел и шел, скрывая очертания холмов. Нигде
поблизости не было фермерских построек — ничего, кроме черной реки, шириной
в том месте, где я стоял, футов двадцать, да снежных сугробов, выросших по
обоим берегам лишь для того, чтобы, просев под тяжестью собственного веса,
сползти в реку и оставить после себя мокрую черную землю. Стоял страшный
холод — не тот стремительный, бодрящий холодок, который ощущается в горах, а
промозглый сырой холод низины, куда не проникает ни зимнее солнце, ни свежий
ветер. Но тягостнее всего была тишина: река катила передо мной свои воды без
единого звука, а низкорослые ивы и ветвистая ольха выстроились вдоль
берегов, как немые с протянутыми руками, — бесформенные, неузнаваемые
из-за снега на сучьях. И все время, не переставая, с затянутого белой
пеленой неба, сливавшегося с белой припорошенной землей, падали снежные
хлопья.
Принимая препарат, я до сих пор всегда сохранял ясность мысли, сейчас же мое
сознание было притуплено, замутнено; я думал, что окажусь в обстановке,
напоминающей тот осенний день, события и образы которого были еще свежи во
мне с предыдущего раза, — тот день, когда утопили Бодругана и Роджер
нес его на руках, мокрого, бездыханного, навстречу Изольде. Сейчас я был
один, без проводника; и лишь поток, бесшумно струящийся у моих ног, указывал
на то, что я нахожусь в долине.
Я пошел по берегу, вверх по течению, наугад, как слепой, инстинктивно
догадываясь, что если река остается у меня по левую руку, то я двигаюсь на
север, и что рано или поздно полоска воды начнет сужаться, берега сблизятся,
и я найду мост или брод, чтобы перебраться на другую сторону. Никогда еще я
не чувствовал себя таким беспомощным и потерянным. До сих пор я определял
время в этом другом мире по высоте солнца или по звездам у себя над головой
— как тогда, когда ночью пересекал долину Лампетоу; но в этом безмолвии, под
тихо падающими на землю хлопьями снега, не было никакой возможности понять,
утро сейчас или день. Я заблудился, причем заблудился не в настоящем, с его
привычными ориентирами и всегда придающим уверенности присутствием
автомобиля, а в прошлом.
Первым звуком, нарушившим тишину, был всплеск — чуть впереди меня; ускорив
шаг, я увидел, как с противоположного берега в воду плюхнулась выдра и
поплыла против течения. То же самое проделала и гнавшаяся за ней собака,
затем другая, и мгновение спустя уже с полдюжины их барахталось в воде,
повизгивая и лая, преследуя выдру. Раздался чей-то возглас, за ним тут же
последовал другой; сквозь снежную завесу к реке, громко крича, смеясь,
подбадривая собак, бежали мужчины, и я сообразил, что они появились из-за
лесочка, расположенного немного дальше, над излучиной. Двое на полном ходу
ринулись с крутого пригорка прямо в реку и принялись колотить по воде
палками, а третий, выхватив длинный кнут, щелкнул им в воздухе над ухом
одного из псов, трусливо жавшегося на берегу, и тот пулей бросился вслед за
своими собратьями.
Я подошел ближе, чтобы получше их разглядеть, и тут обнаружил, что примерно
в сотне ярдов от меня река сужается; зато слева, у лесочка, берег отступал,
и река широко разливалась, образуя подобие миниатюрного озера, затянутого
тонким слоем льда.
Наконец совместными усилиями охотников и своры гончих выдру удалось загнать
в протоку, впадавшую в озерцо; и тут все они набросились на зверька —
собаки, заливаясь лаем, люди, орудуя палками. Но вдруг псы заметались —
тонкий лед под ними затрещал; и в тот же миг его поверхность сделалась алой,
кровь окропила белую корку над черной водой; лязгнули челюсти, и выдру,
пытавшуюся найти спасение в полынье, выволокли на крепкий лед и разорвали на
куски.
Озерцо, похоже, было неглубокое, поскольку люди, окликая и натравливая
собак, не колеблясь ступили на лед, ничуть не беспокоясь о том, что его
вдруг от берега до берега рассекла трещина. Впереди всех шел мужчина с
длинным кнутом; он выделялся среди остальных своим ростом и одеянием; на нем
был подбитый мехом плащ с застежками до горла, а на голове конусообразная
бобровая шапка.
— Скорей гоните собак на тот берег! — крикнул он. — Лучше
лишиться всех вас, чем хоть одной из них!
Он вдруг быстро нагнулся, сунул руку в гущу повизгивающих гончих и выхватил
жалкие ошметки, оставшиеся от выдры, которые тут же швырнул на заснеженный
берег озерца. Лишившись своей добычи, псы, скользя и отпихивая друг друга,
устремились по льду туда, где она упала, в то время как люди, не столь
проворные и к тому же из-за одежды стесненные в движениях, спотыкаясь и чуть
не падая, с трудом ковыляли по трескавшемуся льду, и каждый шаг
сопровождался криками и проклятьями; куртки и капюшоны у них побелели от
хлопьев снега.
Картина была отталкивающая и жуткая, поскольку мужчина в высокой шапке,
убедившись, что гончие его целы и невредимы, наконец удостоил вниманием
своих неудачливых спутников и — расхохотался. Хотя он и сам промок до пояса,
все же на ногах у него были крепкие сапоги, тогда как некоторые из его слуг
— а я решил, что это слуги — потеряли свою обувь, когда лед треснул у них
под ногами, и теперь безуспешно пытались нашарить ее в ледяной воде. Их
хозяин, не переставая смеяться, первым выбрался на берег и на какую-то долю
секунды снял с головы шапку, чтобы стряхнуть снег, — и тут же
нахлобучил ее вновь. Притом, что нас разделяло около двадцати футов, я успел
разглядеть красное, обветренное лицо с вытянутым подбородком и узнал его.
Это был Оливер Карминоу.
Он пристально смотрел в мою сторону, и хотя разумом я понимал, что он не
может меня видеть, поскольку я не принадлежал его миру, все же то, как он
стоял там, не двигаясь, обернувшись ко мне лицом и не обращая никакого
внимания на отчаянные возгласы слуг, вызывало у меня неприятное чувство,
очень похожее на страх.
— Если хочешь говорить со мной, перебирайся на эту сторону! Здесь и
поговорим! — внезапно крикнул он.
Совершенно потрясенный тем, что меня обнаружили, я двинулся было вперед к
озерцу, но затем с облегчением увидел рядом с собой Роджера, который снова
стал, если можно так выразиться, моим представителем и одновременно защитой.
Я не ведал, сколько времени он уже тут находился. Должно быть, он шел за
мной вдоль берега реки.
— Приветствую вас, сэр Оливер! — крикнул он. — Выше Тризмилла
снегу по плечо, да и с вашей стороны долины тоже — так мне сказала на
переправе вдова Роба Розгофа. Вот я и подумал, как вы тут с леди Изольдой?
— Неплохо, — ответил тот, — еды у нас хватит, чтобы
продержаться несколько недель, не приведи Господи, конечно. Через день-два
ветер может перемениться и принесет дожди. Что до моей супруги, то большую
часть дня она сидит надувшись в своей комнате и редко удостаивает меня своим
обществом. — Он произнес это с презрением в голосе, не спуская глаз с
Роджера, который подошел ближе к берегу. — Ей решать, поедет она со
мной в Карминоу или нет, — продолжал он. — Не в пример ей, дочери
послушны моей воле. Джоанна уже просватана за Джона Петита из Ардевы; она
хоть и дитя, но наряжается и прихорашивается перед зеркалом, будто взрослая
четырнадцатилетняя невеста, и уже готова броситься на шею своему здоровяку
мужу. Можешь передать это ее крестной, леди Шампернун, с выражением моего
почтения. Пусть берет пример с крестницы, пока не поздно! — Он
разразился хохотом, а затем, указав на гончих, пожиравших под деревьями то,
что осталось от выдры, добавил: — Если не боишься перейти реку там, по
гнилым бревнам, я дам тебе лапку выдры — можешь вручить ее леди Шампернун, с
поклоном от меня. Это напомнит ей о братце Отто — он был такой же мокрый и
окровавленный, — пусть повесит ее на стену у себя в Трилауне в память о
родственничке. А другую лапу, если псы ее не сожрали, я вручу дражайшей
супруге.
Он развернулся и, кликнув гончих, направился к деревьям, в то время как
Роджер, а следом за ним и я, устремились вдоль берега и оказались возле
жалкого подобия моста — нескольких связанных между собой бревен, местами
ушедших под воду и страшно скользких из-за снега. Оливер Карминоу со своими
подручными стоял и наблюдал за тем, как Роджер ступил ногой на этот
полусгнивший мост, и когда тот под тяжестью его веса мгновенно провалился и
Роджер соскользнул и упал в воду, вымокнув выше колен, они дружно
загоготали, ожидая, что он повернет назад и вылезет на берег. Но он
продолжал двигаться вперед, хотя вода доходила ему почти до пояса, и в конце
концов перебрался на другую сторону, я ж
...Закладка в соц.сетях
