Жанр: Любовные романы
Дом на берегу
... вернулся на
землю.
— Исключено. К этому времени здесь уже будет Вита с мальчиками.
— Мы как-нибудь избавимся от них. Отправим куда-нибудь на Лендс-Энд или
на острова Силли на весь день, пусть лопают там бананы. За это время мы все
успеем.
— Боюсь, ничего не получится, — сказал я, — уж поверь мне.
(Он просто плохо знает Виту. Представляю ее реакцию.)
— Ну, это пока не горит, — сказал он, — хотя было бы забавно.
Ко всему прочему мне хотелось бы взглянуть на Изольду Карминоу.
Его шутливый тон несколько успокоил мои издерганные нервы. Я даже улыбнулся.
— Она девушка Бодругана, так что нам с тобой ничего не светит.
— Кто знает? — возразил он. — В те времена часто меняли
любовников. Правда, я до сих пор не совсем понимаю, кто она и как она
связана с остальными.
— Она и Уильям Феррерс вроде бы приходятся кузенами Шампернунам, —
пояснил я.
— А муж Изольды, Оливер Карминоу, которого не было вчера у смертного
одра, — брат Матильды и сэра Джона?
— Видимо.
— Я должен это записать и попросить своего ассистента все как следует
проверить. Ну что? Я оказался прав: это Джоанна — порядочная сучка, —
сказал он и затем уже совсем другим тоном добавил: — Итак, ты теперь
убедился, что все это — действие препарата и никакого отношения к
галлюцинациям не имеет.
— Ну, почти, — ответил я осторожно.
— Почти? Тебя что — и документы не убеждают?
— Документы, конечно, помогают мне в это поверить, — признал
я, — но не забывай, что ты познакомился с ними раньше, чем я. Поэтому
все равно остается вероятность того, что ты мог оказать на меня какое-то
телепатическое воздействие. А кстати, как поживает обезьяна?
— Обезьяна-то? — он немного помолчал. — Обезьяна умерла.
— Спасибо тебе большое, — сказал я.
— Да ты не беспокойся, препарат тут ни при чем. Я специально усыпил ее.
Мне нужно сделать анализ ее мозговых клеток. Это потребует некоторого
времени, потерпи чуть-чуть.
— Я и так терплю, — ответил я, — только, знаешь, мне как-то
не по себе — по-моему, ты решил рискнуть моими собственными мозгами, а?
— Твой мозг совсем другое дело, — сказал он. — Он может
выдержать и не такую нагрузку. И потом, сам подумай, как же ты без Изольды?
Такое замечательное противоядие против Виты. Как знать, может ты еще...
Я оборвал его, прекрасно понимая, что он собирается сказать:
— Оставь мою личную жизнь в покое. Тебя она не касается.
— Я только хотел заметить, что путешествия между мирами очень
стимулируют. Это, по сути, то же самое, что происходит сплошь и рядом и без
всякого препарата — за углом любовница, дома жена... Кстати, твоя главная
находка — это карьер над Тризмиллской долиной. Когда мы с тобой завершим наш
эксперимент, я попрошу своих друзей археологов покопать там.
Слушая его, я подумал, как по-разному мы подходим к эксперименту. Его
отношение было чисто научным, лишенным какой-либо эмоциональной окраски: ему
было все равно, что произойдет с теми, кто участвует в его опыте, главное —
успешно завершить эксперимент и доказать правильность своей гипотезы, в то
время как меня полностью захватила история; люди, к которым он относился,
как к старым куклам, для меня были живыми. Я представил вдруг, что этот
давно разрушенный дом реконструирован из цементных, блоков, входная плата —
два шиллинга, в Нижней часовне стоянка автомашин...
— Значит, Роджер никогда тебя туда не водил? — спросил я.
— В Тризмиллскую долину? Никогда, — ответил он, — я выходил
из Килмарта всего один раз — в монастырь, я тебе уже об этом рассказывал. Я
предпочитаю оставаться на своей территории. Когда приеду, расскажу обо всем
подробно. На конец недели уезжаю в Кембридж, а ты не забудь, что суббота и
воскресенье в твоем полном распоряжении и не упусти случая доставить себе
удовольствие. Можешь чуть-чуть увеличить дозу — ничего страшного.
Он повесил трубку, и я, конечно, не успел спросить у него номера телефона,
если вдруг мне понадобится дополнительно связаться с ним. И в ту же минуту
телефон зазвонил снова. На сей раз это была Вита.
— У тебя все время занято, — сказала она. — С профессором
беседовал, угадала?
— Да, а что? — ответил я.
— Еще работы подкинул? Смотри, милый, не надорвись.
Да, она явно была сегодня не в духе. Небось выместит все на мальчишках, и
ничем не поможешь.
— Какие планы на сегодня? — спросил я, оставляя без внимания ее
колкость.
— Мальчики собираются в бассейн к Биллу в клуб. Что еще делать? В
Лондоне страшная жара. А как там у тебя?
— Все небо в тучах, — ответил я, даже не взглянув в окно. —
Циклон движется через Атлантику и ночью достигнет Корнуолла.
— Звучит заманчиво. Надеюсь, твоя миссис Коллинз уже заканчивает
проветривать постели.
— Не волнуйся, все будет в порядке, — заверил я ее. — Она
очень обязательный человек. Я договорился насчет парусной лодки на следующую
неделю — целая яхта, и ее хозяин сам нас повезет. Надеюсь, мальчики будут
довольны.
— А их мамочка?
— И мамочка тоже, если только запасется таблетками от морской болезни.
И потом тут недалеко за утесами хороший пляж — всего-то пройти два поля и
спуститься вниз. Не бойся, быков нет.
— Дорогой, — язвительный тон сменился на милостивый или, во всяком
случае, стал гораздо мягче. — Надеюсь, ты все-таки хочешь, чтобы мы
приехали.
— Конечно, — сказал я. — Что ты такое говоришь? — Я
никогда не знаю, чего ожидать, после того как ты пообщаешься со своим
профессором. Когда он рядом, это как проклятье... А вот и мальчики, —
продолжала она совсем другим голосом. — Они хотят поздороваться с
тобой.
Голоса моих пасынков, как и их лица, невозможно было различить, хотя Тедди
было двенадцать, а Микки десять. Все говорили, что они похожи на отца,
погибшего в авиакатастрофе за два года до нашего с Витой знакомства. Судя по
фотографии, которую они повсюду таскали с собой, это действительно так. У
него — и у них — был классический тевтонский череп под коротко стрижеными
волосами, как у многих молодых американцев.
Голубые простодушные глаза, широкое лицо. Симпатичные ребята. Но я спокойно
мог бы прожить и без них.
— Хай, Дик, — сказали они по очереди.
— Хай, — повторил я это их американское приветствие, настолько же
чуждое моему уху, как если бы они говорили на каком-нибудь африканском
диалекте.
— Как дела? — спросил я.
— Нормально, — ответил один.
Наступила долгая пауза. Они никак не могли придумать, что бы еще сказать. Я
тоже.
— Я вас жду. На следующей неделе увидимся, — сказал я.
Я слышал, как они долго перешептывались на другом конце провода, затем
трубку снова взяла Вита.
— Им не терпится искупаться. Нужно идти. Береги себя, дорогой, и,
пожалуйста, не очень переутомляйся.
Я пошел в летнюю беседку, которую построила еще мать Магнуса, и стал
смотреть на залив. Здесь было просто замечательно: тихо, спокойно — беседка
была защищена от всех ветров, кроме юго-западного. Я подумал, что с
удовольствием провел бы здесь все лето, если бы только удалось отвертеться
от игры в крикет с мальчиками. Они обязательно притащат с собой все
необходимое для игры: стойки, биты и мяч, который бесконечно будет улетать
через стену в поле.
Теперь твоя очередь бежать за ним!
Нет, твоя, нет,
твоя!
Затем из-за кустов гортензии раздастся голос Виты:
Тише, тише! Будете
ссориться, не разрешу больше играть в крикет. Так и знайте
. И в конце —
обязательно призыв ко мне:
Дорогой, ну сделай же что-нибудь. Ты ведь у нас
единственный мужчина
.
Ладно, по крайней мере, сегодня, сидя в беседке и глядя на залив, над
которым висел солнечный диск, я радовался покою, царившему в Килмарте, в
Килмерте... Я мысленно и абсолютно бессознательно произнес это слово так,
как оно звучало тогда. Неужели путаница со временем входит уже в привычку?
Но я чувствовал себя слишком усталым, чтобы думать сейчас об этом. Я снова
встал и принялся бесцельно бродить по участку, подравнивая кусты живой
изгороди старым секатором, который нашел в котельной. Магнус не соврал
насчет матрасов. Их было целых три. Надувались они
лягушкой
. Пожалуй, если
будут силы, займусь ими в течение дня.
— У вас нет аппетита? — спросила миссис Коллинз, когда я с трудом
справился с обедом и попросил кофе.
— Извините, — сказал я. — Все было очень вкусно. Просто я
сегодня что-то не в себе.
— Я и то подумала — какой-то у вас усталый вид. Это все из-за погоды.
Такие скачки.
Погода была ни при чем. Просто я не мог взять себя в руки: меня охватило
непонятное беспокойство, хотелось бежать, куда глаза глядят. Я отправился
через поле к морю. И зря: оно выглядело точно так же, как из беседки —
спокойное, серое, неподвижное. Затем пришлось тащиться обратно, в гору. День
тянулся невыносимо медленно. Я настрочил письмо матери, во всех подробностях
описав дом, — просто для того, чтобы хоть чем-то заполнить страницы.
Оно напомнило мне те письма, которые я обязан был писать домой из школы:
В
этом семестре меня перевели в другую комнату. В ней пятнадцать мальчиков
.
Окончательно измученный и физически и душевно, я в половине восьмого пошел
наверх, не раздеваясь, повалился в постель и мгновенно уснул.
Меня разбудил дождь. Не очень даже сильный — он тихо стучал в открытое окно,
занавески развевались. Было темно. Я зажег свет. Половина пятого. Я проспал
целых девять часов. Усталость прошла, но я был очень голоден, поскольку
вечером лег без ужина.
Вот оно, преимущество одинокой жизни: можно есть и спать когда вздумается. Я
спустился вниз в кухню, приготовил сосиски и яичницу с беконом, заварил чай.
Я чувствовал, что готов начать новый день, но что делать в такую рань, да
еще когда на улице так серо и безрадостно? Конечно, только одно. Тем более
что впереди — суббота и воскресенье. Как раз достаточно, чтобы прийти в
себя, если потребуется...
Насвистывая, я спустился по черной лестнице в полуподвал и включил все
лампочки. При свете здесь было гораздо приятнее — не так мрачно, даже
лаборатория не напоминала больше обитель алхимика. Я отмерил нужное
количество капель в мензурку (это было для меня теперь так просто — как зубы
почистить).
— Ну же, Роджер, — сказал я, — выходи. Давай-ка встретимся с
глазу на глаз.
Я сел на край умывальника и стал ждать. Прошло довольно много времени. Но
ничего не происходило. Я все сидел и смотрел на эмбрионов в банках, а между
тем за решетчатым окном уже начало светать. Прошло, должно быть, около
получаса. Какое ужасное надувательство! Затем я вспомнил, что Магнус
предложил увеличить дозу. Я взял пузырек и очень осторожно накапал прямо
себе на язык еще две или три капли и проглотил их. Мне показалось, а может
быть не только показалось, что на этот раз появился какой-то не то
горьковатый, не то кисловатый привкус.
Я вышел из лаборатории и направился по коридору в старую кухню. Там я
выключил свет, поскольку бледный рассвет уже осветил внутренний дворик, и
было не так темно. Затем я услышал, как скрипнула дверь — она всегда
скрипела, задевая за каменную плиту в полу, — и вдруг широко
распахнулась от сквозняка. Послышались шаги и чей-то голос.
— О Боже, — подумал я, — миссис Коллинз уже пришла! Она ведь
действительно что-то говорила: вроде ее муж сегодня собирается с утра
подстригать траву на лужайке.
В дверь ввалился мужчина, таща за собой мальчика, и это был вовсе не муж
миссис Коллинз, а Роджер Килмерт. За ним следом вошли еще пятеро с факелами
в руках — за окном вместо рассвета стояла темная ночь.
Глава девятая
Я стоял, прислонившись к кухонному буфету, но теперь за моей спиной была
только каменная стена. Сама же кухня превратилась в жилую комнату старого
дома: в противоположном конце ее находился очаг и рядом — лестница, ведущая
наверх в спальню. На звук шагов вниз сбежала девочка, та самая, которую я
видел в первый день стоящей на коленях у очага. Роджер прикрикнул на нее:
— Тебя кто звал? Ну-ка, брысь отсюда! Тебя это все не касается.
Она застыла в нерешительности, с ней был подросток, ее брат, выглядывавший
из-за ее плеча.
— Кому говорят, уходите — вы оба! — кивнул снова Роджер, и они
бросились вверх по лестнице, но мне было видно, как они притаились там,
наверху, у самой лестницы так, чтобы их никто не видел.
Роджер укрепил свой факел на скамье, и в комнате стало светло. Я сразу узнал
мальчика, которого он тащил за собой — это был тот самый юный послушник,
которого во время моего первого посещения монастыря, развлекаясь, гоняли по
двору братья монахи и который позже плакал во время молитвы в монастырской
часовне.
— Я заставлю его говорить, раз никому из вас это не под силу, —
сказал Роджер. — Я ему такое устрою, что у него быстро развяжется язык!
Не спеша, словно растягивая удовольствие, он закатал рукава, не спуская при
этом ни на секунду глаз с послушника, который, пятясь от скамьи, пытался
найти защиту у остальных собравшихся здесь, но они со смехом выталкивали его
на середину. Он подрос с тех пор, как я его видел в последний раз, но ошибки
быть не могло — это был тот же самый паренек, а выражение ужаса в его глазах
говорило о том, что он прекрасно понимает: эти люди собрались здесь не для
развлечения.
Роджер схватил его за рясу и рывком поставил на колени рядом со скамьей.
— А ну-ка, говори все, что знаешь, — сказал он, — или я спалю
на твоей голове все волосы.
— Я ничего не знаю, — заплакал послушник. — Клянусь Пресвятой
Божьей матерью...
— Не богохульствуй, — сказал Роджер, — а то я сейчас и рясу
тебе подпалю. Ты давно уже шпионишь! Давай выкладывай все начистоту.
Он схватил факел и поднес его совсем близко к голове мальчика. Тот прижался
к полу и начал пронзительно кричать. Роджер ударил его по лицу.
— А ну, кончай визжать, — сказал он.
Брат и сестра, как завороженные, наблюдали за всем этим с лестницы, а пятеро
мужчин подошли вплотную к скамейке: один из них, достав нож, поднес его к
уху мальчика.
— Может, сделать ему кровопускание? — предложил он. — А потом
подпалим ему макушку — кожица там тонкая, нежная, а?
Послушник умоляюще воздел руки.
— Я все расскажу, все, что хотите, — плакал он, — но я ничего
не знаю, ничего... только то, что я подслушал, когда господин Блойю,
посланник епископа, разговаривал с приором.
Роджер убрал факел и вновь закрепил его на скамье.
— И что же он сказал?
Перепуганный послушник посмотрел сначала на Роджера, потом на остальных.
— Говорил, что епископ недоволен поведением некоторых монахов, в
особенности брата Жана. Дескать, он и ему подобные не повинуются приору и
ведут беспутный образ жизни, пуская на ветер все монастырское добро. Мол,
это позор для ордена и дурной пример всем остальным. И епископ не может
больше закрывать на все это глаза и поэтому наделяет господина Блойю всей
полнотою власти с целью навести порядок в монастыре согласно канонам церкви,
и сэр Джон Карминоу должен оказать ему в этом содействие.
Он перевел дыхание и обвел взглядом лица окружающих, ища в них сочувствия, и
один — не тот, что был с ножом, а другой — отошел в сторону.
— Клянусь честью, все это сущая правда, — пробормотал он, —
кто же будет отрицать? Все мы прекрасно знаем, что монастырь и вся
монастырская братия давно пользуется дурной славой. Если бы французские
монахи убрались отсюда восвояси, нам бы было только лучше.
Остальные одобрительно зашумели, а тот, что с ножом, огромный неуклюжий
парень, потеряв всякий интерес к послушнику, повернулся к Роджеру.
— Трифренджи дело говорит, — произнес он угрюмо. — Всем же
ясно, что мы, жители долины по эту сторону от Тайуордрета, только выиграем,
если монастырь прикроют. У нас свои притязания на эту территорию: хватит уж
им жиреть на наших землях, пора гнать их отсюда, мы бы лучше пасли наш скот
там, а не на болоте.
Роджер, сложив на груди руки, пнул ногой до смерти напуганного послушника.
— Кто это тут собрался закрывать монастырь? — спросил он. —
Епископ Эксетерский может высказываться только от имени епархии —
порекомендовать приору навести порядок и призвать монахов к дисциплине, но
не более того.
Есть власть повыше: наш сюзерен — сам король, как вы все отлично знаете, и
нам не так уж плохо живется на землях Шампернунов, да и от монастыря мы
имеем немалый доход. К тому же все вы охотно торгуете с французскими
кораблями, когда они бросают якорь в заливе. Ну-ка, кто из вас не набил свои
подвалы всяким добром с кораблей?
Никто не отвечал. Послушник, решив, что опасность миновала, начал тихо
отползать назад, но Роджер схватил его и вернул на место.
— Куда это ты собрался? — спросил он. — Я с тобой еще не
закончил. Что еще господин Генри Блойю сообщил приору?
— Я вам уже все сказал, — заикаясь, пролепетал мальчик.
— А насчет положения в королевстве он ничего не говорил?
Роджер сделал движение, будто снова хотел схватить со скамьи факел, и
послушник, дрожа от страха, умоляюще воздел руки.
— Он еще сказал, что с севера ползут слухи, — запинаясь выдавил
он, — будто между королем и его матерью, королевой Изабеллой,
продолжаются распри, и, может статься, она в ближайшее время вступит с ним в
открытую борьбу. И господин Блойю хотел узнать, кто здесь, на западе, будет
хранить верность молодому королю, а кто пойдет за королевой и ее любовником
Мортимером, если дело все-таки дойдет до войны.
— Я так и думал, — сказал Роджер. — А теперь ползи в тот
угол, и чтоб я тебя не слышал, Сболтнешь хоть слово, когда выйдешь отсюда,
отрежу язык, так и знай! Он повернулся к остальным — все пятеро смотрели на
него в полном замешательстве: казалось, последнее сообщение лишило их дара
речи.
— Ну, — сказал Роджер, — как вам это нравится? Вы что, язык
проглотили? Человек по имени Трифренджи покачал головой.
— Это все нас не касается, — сказал он. — Король может
ссориться со своей матерью сколько ему влезет. Не нашего это ума дело.
— Ты так считаешь? — спросил Роджер. — Даже если королева с
Мортимером возьмут власть в свои руки? Кое-кто в наших краях был бы этому
рад. Их-то, несомненно, щедро наградят, когда вся эта заварушка закончится.
Да и все те, кто примкнут к ним, тоже в накладе не останутся.
— Только не Шампернун-младший, — сказал человек с ножом. — Он
еще несовершеннолетний и держится за материну юбку. Да и ты сам, Роджер, при
том положении, которое занимаешь, никогда ведь не пойдешь бунтовать против
законного короля.
Он ехидно засмеялся, и все остальные тоже, однако управляющий, окидывая
взглядом всех по очереди, оставался невозмутимым.
— Чтобы победить, нужно действовать внезапно и стремительно: сменить
власть в одну ночь, — сказал он. — Если именно так и планируют
действовать королева и Монтимер, то у нас, конечно, есть резон поддерживать
их друзей. Кто знает, может, будет даже перераспределение поместных земель.
И тогда, Джеффри Лампетсу, глядишь, у тебя появится возможность пасти свой
скот не на болоте, а на настоящих лугах. Тот, с ножом, пожал плечами.
— Легко сказать, — заметил он, — но кто же эти друзья
королевы, столь скорые на обещания? Я лично ни одного не знаю.
— Ну, скажем, Отто Бодруган, — спокойно сказал Роджер.
Присутствующие зашумели, повторяя имя Бодругана, а Генри Трифренджи,
выступавший против французских монахов, снова покачал головой.
— Он, конечно, хороший человек, ничего не скажешь, но в тот раз, когда
он участвовал в бунте против короля в 1322 году, он проиграл и вместо
награды получил штраф в тысячу марок.
— Зато спустя четыре года ему воздали сторицею: королева сделала его
правителем острова Ланди, — ответил Роджер. — Остров Ланди —
прекрасное место для стоянки кораблей, перевозящих оружие, да и людей тоже:
они там в полной безопасности, а по первому требованию могут быть доставлены
на большую землю. Бодруган не дурак. Посудите сами — у него земли в
Корнуолле и Девоне, плюс остров Ланди, где он сам себе хозяин. Что ему стоит
по зову королевы поднять своих людей и снарядить корабли?
Его доводы, изложенные так просто и убедительно, по-видимому, подействовали,
особенно на Лампетоу.
— Если мы от этого что-нибудь выгадаем, то я желаю ему успеха, —
изрек он, — и окажу ему посильную поддержку, когда дело завершится. Но
ни ради Бодругана, ни ради кого другого я не собираюсь пересекать Теймар,
так ему и передай.
— Вот сам это ему и передай, — сказал Роджер. — Его судно
стоит на якоре внизу, и мы договорились, что я буду ждать его здесь.
Поверьте мне, друзья: королева Изабелла сумеет отблагодарить его самого и
всех тех, кто вовремя понял, чью сторону защищать.
Он подошел к лестнице.
— Робби, спускайся, — позвал он. — Возьми факел и выйди в
поле. Посмотри, не идет ли сэр Отто. — Затем, поворачиваясь к
остальным, добавил: — Вы как хотите, а я готов выступить вместе с ним.
Его брат Робби спустился с лестницы и, схватив факел, выбежал во двор за
кухней.
Генри Трифренджи, самый осмотрительный из собравшихся, сказал, поглаживая
подбородок:
— Роджер, а что ты все-таки с этого будешь иметь, если пойдешь за
Бодруганом? Думаешь, леди Джоанна присоединится к своему брату и выступит
против короля?
— Моя госпожа в этом деле не участвует, — отозвался Роджер. —
Сейчас она вообще в отъезде: поехала с детьми в свое второе поместье
Трилаун, и с ней жена и дети Бодругана. Никто из них не в курсе того, что
происходит.
— Думаю, она тебя не похвалит, когда все узнает, — добавил
Трифренджи, — да и сэр Джон Карминоу навряд ли будет в восторге. Всем
известно, что, как только жена сэра Джона умрет, они поженятся.
— Жена сэра Джона пребывает в полном здравии и не собирается в
ближайшее время расставаться с жизнью, — сказал Роджер. — А когда
королева сделает Бодругана смотрителем Рестормельского замка и главным
управляющим всеми землями графства Корнуолл, моя госпожа, быть может,
потеряет всякий интерес к сэру Джону и начнет относиться к своему брату с
большей любовью. Так что не сомневаюсь, в конце концов Бодруган неплохо меня
отблагодарит, а госпожа — простит. — Он улыбнулся и почесал за ухом.
— Готов поклясться, мы все тебя прекрасно знаем, — сказал
Лампетоу, — ты всегда делаешь только то, что тебе выгодно. И кто бы там
ни победил, уж ты-то в накладе не останешься. Неважно, кому достанется
Рестормельский замок — Бодругану или сэру Джону, — ты в любом случае
будешь стоять у подъемного моста с туго набитым кошельком.
— Не спорю, — сказал Роджер, продолжая улыбаться. — Если бы и
у вас с мозгами все было в порядке, вы бы стояли там вместе со мной.
Со двора послышались шаги, и он подошел к двери и широко ее распахнул. На
пороге стоял Отто Бодруган, а за ним Робби.
— Добро пожаловать, сэр, проходите, ждем вас. Здесь все свои, —
сказал Роджер.
Бодруган прошел в кухню. Он внимательно оглядел всех, не ожидая, как мне
показалось, встретить здесь этих людей, которые, в свою очередь, смутились
при его внезапном появлении и отступили к стене. Его туника
...Закладка в соц.сетях
