Жанр: Любовные романы
Роковой мужчина
...алуйста, передайте ему это.
— Передам. Можно будет посмотреть сценарий?
— Сейчас он находится в процессе редактирования. Это займет неделю-
другую, но не задержит начала съемок, которые начнутся... минутку... через
семь недель, начиная с понедельника.
— Понимаю.
— Мой режиссер прямо влюбился в эту девушку. Она такая свежая и сложена
атлетически — как раз то, что мы ищем. Где вы нашли ее?
— Ее нашел мистер Эллиотт и немедленно взял к себе.
— Должна вам сказать, что мы потрясены. Передайте Мэсону наши
поздравления. Честно говоря, я никогда не думала, что его клиентом может
стать актриса. Я была уверена, что он представляет в основном мужчин.
Ну, Мэсон, — подумала я про себя, — теперь все изменится. Ты у
меня поработаешь
.
Внезапно я поняла, что с предыдущего вечера не прослушивала свой собственный
автоответчик. Я позвонила себе домой и услышала на автоответчике голос Оза
Йейтса. Судя по тону, он находился в хорошем настроении — в слишком хорошем.
Вероятно, следовало изменить свое сообщение о том, что я принимаю ванну. Оз
не нуждается в поощрениях. Он — бабник, даже по голосу слышно. Он хотел
поговорить с Мэсоном, а в случае неудачи — вставить его секретарше. Оз —
известный актер. Мы можем использовать его себе на пользу, но для этого
должны отбить его у Ларри Кэмпбелла.
Я впервые почувствовала офис своим владением, перестав быть прислужницей
Мэсона. Я никогда не получала удовольствия от конторской работы. Но сейчас
все было по-другому. Здесь не было персонала — только Мэсон и я. Это не
будет работа, это будет наша жизнь.
Я сидела за столом Мэсона, когда позвонил Оз. Он очень извинялся, даже был
смущен. Я удивилась.
— Я был навеселе вчера вечером, не мог найти Мэсона, и поэтому позвонил
вам. Извините за мои слова. Я не хотел выставляться перед вами в таком виде.
— Как вы узнали мой номер? Оз не ответил. Он сказал:
— Может быть, вам стоит сменить свое сообщение на автоответчике.
Опасно, если эти слова про ванну услышит не тот, кто надо.
Он был прав, и теперь настала моя очередь смутиться. Я не могла понять,
зачем я вообще записала это глупое сообщение. Должно быть, во мне скрывается
слабое место — желание провоцировать. Соблазнить?
— Мэсон еще не пришел. Что-нибудь ему передать?
— Да нет, не стоит. В сущности, я просто хотел с ним поговорить. Вчера
у меня был адский день. Этот человек сведет меня с ума.
— Какой человек?
— Ларри. Мой агент. Знаете, что он сделал? Он угрожал мне — правда,
косвенно. Ларри не станет грозить мне в открытую. К счастью, в нем всего
пять футов роста. Он говорил всем встречным, что если я буду плохо о нем
отзываться, то он затаскает меня по судам.
— Зачем? — Здесь, в Калифорнии, страшно любят таскать друг друга
по судам. Такой стиль жизни.
— Чтобы разорвать контракт, милочка. Там где-то есть оговорка, что мы
не должны плохо отзываться друг о друге. Я бы убил этого засранца. С меня
довольно!
— Мне очень жаль.
— Ладно, так слушайте, скажите боссу, когда он придет, что я ему
звонил. И еще раз прошу прощения за прошлую ночь.
— Не стоит.
— Ради вас стараюсь. Не хотите пообедать в четверг?
— Мистер Йейтс, — я постаралась, чтобы мой голос звучал чопорно.
— Ладно, ладно, отваливаю.
Сейчас Оз нравился мне немного больше. Ларри Кэмпбелл становился вторым
воплощением Фелисити. Мое внимание привлек звук работающего факса, и я
подошла к машине, чтобы посмотреть сообщение, споткнувшись при этом об один
из чемоданов Мэсона.
Факс прислал Майк Адорно из Артезии. Текст гласил:
Спасибо за помощь с гонораром. Теперь я богатый человек. Но у
меня есть интересная новость. В отеле, в котором вы останавливались, найдена
мертвая девушка. Полиция подозревает то, что они называют грязными
делишками
. Вы не видели ее? Вы не были с ней знакомы? Вы не убивали ее? Она
мертва уже два дня. У нас появилось о чем поговорить. Увидимся недели через
две. Привет Барбаре и моему любимому агенту.
Майк. Итак, Аннабель мертва. Я почувствовала тошноту. Я позвонила в отель, но в
последний момент, когда портье поднял трубку, не смогла придумать подходящий
вопрос, и повесила трубку. Все мои худшие опасения подтвердились. Бедная
Аннабель. У нее не было шанса. И я ничем не могла помочь. Я сама дала ей
денег на наркотики. Правда, в послании Майка сказано:
грязные делишки
.
Может, кто-нибудь на самом деле убил ее? Может быть, Ален узнал, где она
находится?
Правда состояла в том, что ее убила — я. Так или иначе, именно я подтолкнула
ее к гибели. Я с ужасом вспомнила, как тащила ее по коридору, как будто она
уже была мертва. Я дрожала всем телом. Мне захотелось выпить. Я отхлебнула
обжигающей водки. Итак, я убила уже двух женщин.
Наконец, Мэсон вернулся в офис, совершенно потрясенный. Я слегка пришла в
себя и не теряла бдительности. Первым делом я оглушила его хорошими
новостями о Сильвии, затем подала факс от Майка. Он скользнул по нему
взглядом.
— Умерла моя мать, — сказал он загробным голосом. Я сделала вид,
что потрясена, спросила, нельзя ли чем-нибудь помочь. Нет, ничем.
— Сердечный приступ?
— Ее убили.
— Какой ужас! Зачем? Кто это сделал?
— Кто знает? Она мертва. Я видел ее тело.
— Мне так жаль. Я не могу поверить.
— Самое ужасное — то, что когда я приходил к ней в последний раз, она
сказала:
Я больше не хочу тебя видеть
.
В старой ведьме было что-то от психолога. Я подумала — не ожидала ли она
такого исхода?
— Я не знаю, что делать дальше. Полагаю, что должен позаботиться о ее
похоронах.
— А ваш отец? Может, надо сообщить ему?
— Я не видел его двадцать пять лет. Они разошлись, когда я был
ребенком. Насколько мне известно, он тоже мертв. Все, что надо сделать, я
сделаю сам.
Он был готов разрыдаться. Я отчаянно хотела обнять и поцеловать его,
обласкать и утешить. Но — подожду. Никуда он не денется.
— Я знаю, что надо делать, — сказала я. — Когда умер мой
отец, я была единственным ребенком. И вся организация похорон свалилась на
меня.
— А что случилось с вашей матерью?
— Не знаю. Я никогда ее не видела. Оставшуюся часть дня Мэсон пытался
работать, но не мог сосредоточиться. Я отвечала на звонки, если могла
ответить, и игнорировала остальные. Я говорила звонившим, что у Мэсона
семейная трагедия, но не объясняла — какая. Может быть, он не хочет, чтобы
все узнали. Одно дело — сказать, что ваша мать умерла... Другое — что она
убита. Позже он оборонил фразу:
Может быть, она мечтала об этом
.
Мы не пошли на ленч. Снова звонили из полиции — два раза. Я не слышала их
разговора с Мэсоном. Затем он на час ушел из офиса, для очередной беседы с
полицейскими. Вернувшись, он выглядел совершенно истощенным.
— Вы должны поесть.
— Я не голоден, но вы можете ненадолго уйти.
— Я останусь здесь.
К пяти часам он выглядел так ужасно, что я не могла этого вынести и решила
взять инициативу в свои руки.
— Идемте. Вам нужно поесть — хотите вы этого или нет.
К моему удивлению, он не сопротивлялся. Он не хотел говорить, но не хотел и
оставаться в одиночестве. Я заперла офис.
— Может быть, вы поведете машину? — предложил Мэсон.
— Ради Бога. Куда поедем?
— Куда-нибудь на воздух. Не хочу сидеть в ресторане.
Я пыталась придумать какое-нибудь заведение, открытое в пять вечера, и
вспомнила мексиканскую закусочную в Венеции, которая имела патио и работала
весь день. Я как-то заходила туда с Ласло. В это время суток добираться до
Венеции долго, но, кажется, Мэсон не возражал. Он открыл окна в машине. Я
безумно хотела закурить, но крепилась.
После десяти минут тишины я поняла, что Мэсон хочет поговорить. Он то и дело
бросал на меня взгляды. Но я ждала. Я предполагала, что он хочет рассказать
мне, как приходил ко мне домой прошлой ночью, что он был в моем доме в то
время, как я убивала его мать. И смех и грех: дело сделала я, а вину
чувствовал Мэсон. Мы сидели в саду ресторана, когда его прорвало.
— Я не хочу быть сегодня один. Я не могу поехать к Барбаре.
— Не надо ничего объяснять. Оставайтесь со мной, я очень рада.
— Полагаю, что мог бы поехать в отель.
— Глупости. Я рада... сделать что в моих силах.
— Предыдущей ночью я не спал. Я не мог заснуть. Возможно, я чувствовал,
что должно что-то случиться. Не знаю.
Все оказалось проще, чем я могла надеяться. После всех подозрений, которыми
я окружала себя, он все равно доверял мне. Я была возбуждена, но это не было
возбуждением от опасного дела, как предыдущей ночью. Это было мягкое
возбуждение — возбуждение предчувствия. Я скрестила ноги и прижала их друг к
другу, допив свою
Маргариту
. Я надеялась, что он не замечает, как дрожит
моя рука. Протянув руку, я дотронулась до его пальцев.
— Я очень рада вам помочь. Не говоря уж о большем!
Мэсон улыбнулся в первый раз за день, и в этом была моя заслуга. Ну, почти
моя. Он немного ожил и начал есть, даже отхлебнул пива. Я закурила и стала
наблюдать за ним. Сейчас я чувствовала себя матерью, конечно, не его
матерью, а просто матерью, наблюдающей, как ее дитя ест и пьет после тяжелой
болезни. Я никогда не думала, что испытаю такие чувства. Я хотела обнять его
и прижать к себе, положить его голову себе на грудь, обнюхать его — даже
сейчас, когда он ел энчиладу из цыпленка. И смех и грех.
Меня охватила прожорливость. Его съесть было нельзя, и я вместо этого
проглотила тарелку гвакамолы и вдобавок целую вазочку тортиловых чипсов. Я
улыбнулась про себя и заказала еще один бокал.
— Вы любите пить, — сказал он.
— Я люблю
Маргариту
, — в этот момент я улыбнулась еще шире.
— Чему вы улыбаетесь?
— Просто так.
— Скажите.
— Однажды я натолкнулась на одного парня у бассейна в
Шато-Мармон
.
Дело было ранним утром, в шесть утра. Он сидел и пил в одиночку. Я
засмеялась — ничего не могла с собой поделать. Но этот тип не думал, что это
смешно. Он сказал:
Бутылка перед моим лбом — это лучше, чем фронтальная
лоботомия
. Я снова засмеялась, подумав об этом.
— Что вы делали в
Шато
? — спросил Мэсон. Его голос был
серьезным. Моя маленькая шутка дала осечку. Мэсон ревновал.
— Встречалась кое с кем. Это было очень давно, — сказала я,
защищаясь. Он улыбнулся. Я поняла, что по крайней мере на мгновение он забыл
о Фелисити. Начало положено.
— Я слышал этот анекдот раньше, — сказал он.
— Да, он и тогда был с бородой. Помнится, через несколько дней я
рассказала его друзьям, и они сказали, что это очень старая шутка. Но вы,
оказывается, ее знаете. Это для меня новость.
Я решила, что пора идти. Я помахала официанту, написав пальцем в воздухе
Я
люблю тебя
, что он разобрал как
счет, пожалуйста
.
— Извините. Сегодня я не слишком здорово соображаю.
— Больше не будет шуток, я обещаю.
— Нет. Я люблю шутки. Завтра я вам тоже расскажу один анекдот. Тогда вы
сможете мне сказать, что слышали его раньше.
Мы оба снова улыбнулись.
— Позвольте заплатить мне, — сказал Мэсон, когда принесли счет.
— Нет, позвольте мне.
— Нет. Пожалуйста, — он настаивал. Я не хотела ссориться по
мелочам. Но все же, возможно, это было не мелочь. Я видела в происходящем
тест на мужественность. Если он мужчина, то разве не должен заплатить? Я
взяла счет. Мэсон хотел вырвать его у меня из рук. Затем поглядел на меня —
прямо мне в глаза. У него был невероятно печальный взгляд. Пришлось отдать
ему счет.
Но Мэсон не взял счет. Он встал и сказал:
— Возьмите его, — он произнес это как приказ, но я знала, что он
уступил. Как я его любила!
Мэсон дремал в машине, когда я вела автомобиль по извилистому бульвару
Сансет к Ла-Сьело. Уже стемнело. Время от времени я видела его лицо в свете
фар проезжающих машин. Рядом со мной больше не было ребенка. Он походил на
спящего солдата.
Когда мы свернули на проезд к моему дому, Мэсон все еще спал. Что ему
снится? Не безумие ли все это? Не сошли ли мы оба с ума?
Я заглушила мотор, вытащила ключ, и стала ждать, когда он проснется. Я не
хотела трясти его. Он и так много испытал. Я подождала несколько минут. Я не
могла оставить его спать здесь. Мне хотелось разбудить его поцелуем, но
храбрость покинула меня. Я положила руку ему на лоб. Кожа на его лбу была
горячей, как радиатор. От жара моя ладонь вспотела. Затем Мэсон проснулся, и
я убрала руку.
— Приехали, — объявила я.
Мэсон совсем открыл глаза и потер их. Я страстно мечтала, чтобы он позволил
сделать это мне. Затем он улыбнулся, потянулся, вылез из машины и направился
к двери.
Я держала его за руку, пока мы поднимались на крыльцо. Он проснулся только
наполовину и шел, спотыкаясь. Когда он ухватился за мой локоть, я вспомнила
с удовольствием, без всякой иронии, что он назвал меня
сестренкой
, когда
однажды утром я нашла его спящим в офисе.
Я провела его в свою комнату. Пока я зажигала свечи, он стоял неподвижно. Я
убрала с кресла свое белье, чтобы он мог сесть.
— Я так дико вымотан, что ничего не соображаю, — пожаловался он.
— Ну и не надо. Я все сделаю.
— Ты похожа на куколку.
Мне не понравились такие слова, но я извинила его, потому что он так устал.
Не стоит всерьез принимать это замечание.
— Не хотите выпить?
— У тебя есть минеральная вода?
— Клуб-сода.
— Прекрасно.
— Сейчас принесу.
Это была пытка. Я должна покинуть его на несколько мгновений! Я вышла из
комнаты и помчалась по коридору. Скатилась по лестнице. На мне были высокие
каблуки, но я не боялась упасть. Я вбежала в кухню, открыла холодильник, и
на мгновение испугалась — клуб-соды не было. Черт! Нету. Подожди. Я же
помнила, что она у меня где-то есть. Несколько недель назад я получила от
Гелсонов ящик со всяким барахлом. В гараже!
Я вышла в гараж и достала две литровые бутылки с содовой водой. Вернувшись в
кухню, взяла из буфета стакан, но нервничая, уронила его. Чертов стакан
разбился, ударившись о кафельный пол. Времени, чтобы вымести осколки, не
было. Я взяла другой стакан и налила в него газировки. Она оказалась теплой.
Черт! Я снова открыла холодильник и попыталась вытянуть поддон со льдом. Мои
пальцы вцепились в заиндевелый алюминий. Дернув изо всех сил, я обрушила
металлический поддон в раковину. От него отлетело несколько застарелых
кубиков льда. Я взяла три, нет, четыре, и кинула их в стакан с содовой.
Шипучая вода перелилась через край. Я слегка отлила, чтобы не переливать
снова. Покинув бардак на кухне и даже не выключив лампу, я бросилась наверх
со стаканом в руке.
Мэсон уже не сидел в кресле. Он был на кровати, лежа ничком — спал.
Я поставила стакан на столик около кровати и пошла в. ванную. Пока ванна
наполнялась, я разделась в спальне.
Нагая, я смотрела на него. Я сопротивлялась искушению идти к нему. Потом.
Может быть, потом.
Я повернулась, чтобы взглянуть в зеркало на свое тело в свете свечей. Такой
он мог увидеть меня. За моим плечом я видела в зеркале Мэсона, лежавшего па
кровати. Он зашевелился, застонал. Я бросилась в ванную, оставив дверь
нараспашку.
Я залезла в воду. Он не проснулся. Хорошо. Я не хотела, чтобы он видел меня
в ванной — мокрую женщину в весьма невыгодном свете. Я вылезла из воды.
Я
не кукла. Вот увидишь
. Любимым фиолетовым полотенцем насухо вытерла
капельки воды, оставшиеся на волосах в паху. Затем вытерла кожу. К тому
времени, как я закончила вытираться, волосы снова отсырели.
Я вернулась в спальню, одетая в алый халат, и обнаружила, что Мэсон не спит. Он нашел воду и пил ее.
— Я не могу здесь спать. Это твоя комната. Положи меня в комнате для гостей или еще где-нибудь.
— Нет. Оставайся здесь. Пожалуйста.
— Урсула. Я должен кое-что знать. Ты не была в Нью-Мексико, в Артезии,
в предыдущее воскресенье?
— Нет, а что? Ты уже спрашивал.
— Хорошо. Я рад, что это была не ты. Боже, как я устал. — Мэсон
откинулся на подушки. Мне пришлось солгать ему. Сегодня он и так много
испытал. Я задула свечи.
— Оставь одну или две, — попросил он сонным голосом.
Я оставила три. Его глаза закрылись, и он погрузился в глубокий сон, похожий
на гипноз. Я некоторое время наблюдала за ним, сидя в кресле-качалке, затем,
должно быть, заснула сама.
Проснувшись, я увидела, что уже полчетвертого. Все простыни лежали на полу.
Должно быть, Мэсон вертелся во сне. Я хорошо знаю, как это бывает. Я подошла
к кровати, чтобы перестелить простыни, и, решившись, медленно и осторожно
начала раздевать его. Я была уверена, что он не проснется. Я сняла с него
носки, расстегнула черный кожаный ремень, затем брюки. Мое сердце
колотилось, пока я снимала с него брюки. Мэсон лежал на боку. Я тащила за
брючину, чтобы высвободить ее из-под его бедра. Пока я тянула, трусы тоже
наполовину слезли. Я не остановилась ни на мгновение. Я не смотрела.
Сняв с него брюки, я повесила их на кресло. Затем вернулась к нему. В
тусклом свете мне была видна верхняя часть его пениса. Я протянула руку к
его белым трусам и прикоснулась к ткани. Взглянув в его лицо, нагнулась,
встала около кровати на колени и обеими руками медленно стянула его трусы до
коленей. Его пенис лежал, как спящий, между ног. Я затаила дыхание.
Несколько мгновений спустя я вновь протянула к нему руку и стащила его трусы
до лодыжек. Когда, стоя на коленях, я склонилась над Мэсоном, мой халат
прикоснулся к его пенису. Я отбросила его трусы вместе с брюками в сторону,
распахнула свой грубый халат, прижала грудь к его неподвижной плоти и
выдохнула воздух из легких.
Теперь меня не заботило, проснется он или нет. Я не собиралась будить его
умышленно. Я даже не хотела возбуждать его. Не хотела видеть, как твердеет
его плоть. Не сейчас, не сегодня. Я хотела только смотреть, взять в руки. Он
был тяжелый. Я глядела на темные волосы, словно никогда раньше не видела
голого мужчину. Отпустив пенис, я баюкала в ладонях его яйца. Я не хотела
касаться их пальцами, царапать ногтями. От их прикосновения к моим ладоням у
меня явилось странное чувство. Мне безумно захотелось потянуть их к себе. Я
убрала руки и сунула их себе между ног.
До боли напрягая шею, я потянулась и подышала, не касаясь губами кожи. Все
виделось как в микроскоп. Каждая подробность Мэсона казалась огромной,
словно принадлежала не человеку, а какому-то крупному зверю. У меня заболели
и заслезились глаза. Я не могла сосредоточиться на его коже. У меня началась
одышка. Его волосы шевелились. С моей щеки на его кожу упала слеза. Тогда я
действительно разрыдалась и никак не могла остановиться. Я села и сделала
несколько глубоких вздохов, восстанавливая самоконтроль.
Потом я расстегнула одну за другой пуговицы его рубашки и распахнула ее.
Волосы на его груди и животе выглядели так, как будто их только что
причесали. Они походили на узоры на срезе дерева. Я расстегнула пуговицы на
манжетах и сняла с Мэсона рубашку, вытащив ее из-под его тела. Я старалась,
чтобы ткань не прикоснулась к его лицу. Не надо ему сейчас просыпаться — он
был совершенно голый.
Я сняла халат. Рядом с ним я не могла оставаться одетой. Я стояла и глядела
на мужчину в моей постели. Я решила, что сегодня больше не буду трогать его.
Вместо этого я касалась себя. Я глядела на его лоб — и прикасалась к своему.
Я глядела на его глаза и закрывала свои. Я глядела на его рот и закусила два
пальца. Я глядела на его соски и гладила свои мокрыми пальцами. Я глядела на
его пенис и раздвинула свои половые губы. Я поглаживала внутри, шелковистое
и влажное, но не чувствовала своей плоти. Я глубже засунула руку. И
чувствовала в себе его мягкое, просто заполняющее меня.
Запах сводил меня с ума. Даже аромат
Присутствия
померк перед ним. Это был
запах самой природы. Я никогда не чувствовала его раньше. Это был его — и
только его запах.
Вытащив наружу свои мокрые пальцы, я увидела, что они покрыты кровью. Но это
невозможно! Для месячных слишком рано. Но кровь была настоящей. Этот человек
заменил для меня луну. Краем глаза я заметила в комнате движение и
подскочила. Тень. Я обернулась, от страха затаив дыхание. Кто-то явился,
чтобы забрать его. Нет, просто какая-то свеча замигала и потухла. Дымок
воспрял, как фимиам.
Я нагнулась над Мэсоном и окропила кровью его живот вокруг пупка. Добыв еще
немного крови, я втерла ему в грудь. Теперь он мой. Я не нарушила свое
слово. Я не прикасалась к нему. Я прикрыла его, легла на ковер рядом с
кроватью и погрузилась в сон.
ГОЛОД
Смотреть на спящего Мэсона стало для меня почти что образом жизни. Казалось,
что он будет спать вечно. Ему кто-то снился, но кто именно? Я или его мать?
Что, если когда-нибудь изобретут машину для записи снов и она сможет
воспроизводить их? Наверно, она будет проникать прямо в мозг, к экрану, на
который отражаются сны, через ухо. Я посмотрела на уши Мэсона, изучая их.
Что можно сказать о человеке по форме его ушей — все или ничего? Я слышала,
что у всех преступников мочки ушей имеют одну и ту же форму. Может быть, у
меня тоже уши преступницы?
В восемь утра он еще спал. Я приготовила кофе, который успел остыть.
Наполнив водой ванну для Мэсона, чтобы он мог помыться, когда проснется, я
отправилась приготовить новый кофе. На кухне я нашла немного старого
рисового печенья, которое могло сойти за тосты. Неизвестно почему, в моем
мозгу безостановочно крутилось заклинание. Я слышала свой собственный голос:
Если я умру до того, как проснусь, заклинаю тебя взять мою душу. Если я
умру до того, как проснусь, заклинаю тебя взять мою душу. Если я умру до
того, как проснусь...
Когда я вернулась наверх, Мэсон уже проснулся и был в ванной. Дверь была
приоткрыта на два дюйма. Я слышала звук льющейся воды, но входить не стала.
— Все в порядке? — окликнула я через дверь.
— В полном порядке, спасибо. Я случайно не занял твою ванну?
— Нет, я налила для тебя. Полотенце и одежду найдешь там же.
Мне было интересно, что Мэсон подумал о кровавых следах на своем теле.
Наконец, он вышел из ванной, но ничего не сказал на этот счет. Он был одет в
мой красный халат.
— Как я выгляжу? — он был в хорошем настроении. Мы рассмеялись.
Он выпил кофе, разумно проигнорировав печенье, и рассказал мне следующее:
— Человек приходит в лавку мясника, чтобы купить фунт мозгов. Мясник
говорит ему:
У нас есть мозги писателей по пять долларов за фунт и мозги
продюсеров по пятнадцать долларов за фунт
. Человек поражен.
Почему мозги
продюсеров стоят в три раза дороже мозгов писателей?
Мясник объясняет:
Представляете, сколько продюсеров нам пришлось прирезать, чтобы набрать
фунт мозгов?
Я засмеялась. Мэсон улыбнулся.
— Я же говорил, что после хорошего сна ко мне вернется чувство юмора.
Он не мог выбрать лучшего времени для анекдота. Вся усталость,
головокружение и боль предыдущей ночи исчезли. Я раздвинула шторы. За окном
был новый теплый, солнечный лос-анджелесский День.
Я оставила Мэсона одеваться, найдя для себя дело внизу — на кухне я внезапно
почувствовала приступ голода. Я открыла банку консервированного тунца и
съела его вилкой прямо из жестянки.
В десять утра мы вместе поехали в офис. Машину вел Мэсон. Движение было
ужасно напряженным, и мы часто застревали в пробках. Мэсон не выказывал
признаков расстройства, но был погружен в мысли — возможно, не обо мне, а о
смерти матери. Я по-прежнему ни о чем не жалела и не раскаивалась. Я сделала
это ради него. Я знала, что если преступление раскроют, меня посадят в
тюрьму до конца жизни. Весь ужас заключался в том, что я не могла расстаться
с Мэсоном. Если такое произойдет, я убью себя. Но что бы ни случилось со
мной в ближайшие недели, Мэсон навсегда освободился от Фелисити. И сознание
этого факта делало меня счастливой. Я чувствовала спокойствие. Меня
тревожила только мысль, какой будет реакция Мэсона, если он узнает правду.
В
Л. А. Таймс
был помещен краткий отчет об убийстве. Мэсон прочел его и
без каких-либо комментариев протянул мне газету. Я просмотрела ее, ища что-
нибудь про Аннабель, но ничего не нашла. Ее смерть произошла слишком далеко
отсюда.
