Жанр: Любовные романы
Роковой мужчина
...их
движений. Ты просто следишь, как кто-то другой делает все ошибки.
— Это нечестно, — сказал я.
— Разве?
Выйдя из ее палаты, я увидел мужчину, стоявшего в коридоре с букетом цветов.
Я видел его раньше, но не мог вспомнить где. Лет пятьдесят, лысеющий,
похожий на учителя или ученого.
— Как она? — спросил он. У него был европейский акцент.
— Ей повезло. Скоро она будет в порядке.
— Я се друг, Ласло Ронай.
Теперь я вспомнил его. Это был тот тип, с которым она встречалась в
Ребекке
несколько недель назад, когда все еще только начиналось. Я тогда
подсмотрел их встречу.
— Как вы узнали об аварии?
— Она позвонила.
Я хотел спросить его, что их связывает.
— Сейчас ей нужны друзья.
— Она знала, что должно произойти что-то подобное.
— Откуда она знала?
— Я ей сказал.
— Вот как?
— Она приходила ко мне за консультацией.
— Вы психиатр?
— Предсказатель. Мне все стало ясно.
— Я не уверен, что это был несчастный случай, — сказал я. Похоже,
этот тип имеет над ней какую-то власть.
— Вы хотите сказать, что она пыталась убить себя?
— Может быть. Мне кажется, что если вы говорите кому-то, что с ним
должно нечто случиться, и он вам верит, то есть возможность, что он сам
устроит это событие.
— Вы хотите сказать, что я несу ответственность за случившееся?
— Я хочу сказать, чтобы вы подумали об этом, если вы ее друг.
Я покинул его и пошел прочь. Я мог бы расспросить его об Урсуле. Он должен
знать многое. Но мне этот человек не понравился. Или просто мне не
понравилось, что у нее есть другие знакомые мужчины? Я ревнив.
Я обрел радость в том, чтобы наблюдать рассвет над океаном. Я просыпался
рано утром, выходил на веранду и смотрел, как начинается день, прежде чем
ехать в офис. Однажды в свете раннего утра я увидел двух девушек. Они шли по
пустынному пляжу, смеясь и целуясь. Я подумал — какие страсти они испытывают
в своей жизни? Они остановились точно на том месте, где мы с Урсулой
занимались любовью той темной, холодной ночью, и немного постояли,
разговаривая, потом пошли дальше. Эта картинка вспоминалась мне весь день.
Живя с Урсулой, я стал таким самопоглощенным, что перестал видеть других
людей, думать о них. Мы изгнали их из своей жизни.
Ночью, лежа на своем матрасе в лунном свете, прислушиваясь к шуму океана, я
скучал по ней. Я скучал по ее теплу. Однажды ночью мне стало так тоскливо
без нее, что я приехал к ней домой в три часа ночи. Я лег на ее кровать,
глубоко вдыхая ее запахи, запахи ее духов. Засыпая, я держал ее купальный
халат.
Затем я увидел, что на ее автоответчике мигает красная лампочка. Кто-то
оставил послание и ждал, когда его прослушают. Я подумал о розыгрыше Пола, о
приглушенном голосе, вспомнил странное, противоречивое письмо:
Ты уйдешь от
расплаты
. Я промотал кассету, чтобы прослушать сообщение, и услышал ее
голос. Это было послание не ей, а от нее.
Может быть, оно было адресовано не мне, а всем, кого это может касаться.
Послание было длинным. Целый рассказ.
Мой отец любил кладбища. Когда в детстве он брал меня куда-нибудь на
каникулы или выходные, мы всегда посещали ближайшее кладбище, как будто это
был храм или мавзолей. Отец считал, что кладбища очень поучительны. Он любил
разыскивать знакомые имена, и поражался тому, как долго живут люди. Он любил
рассказывать мне, что мужья и жены часто умирают в течение года друг после
друга. Тот, кто переживал супруга, не мог вынести одинокой жизни.
Я помню, однажды мы побывали на кладбище, расположенном на утесе где-то на
побережье Мэна. Я ни за что в жизни не вспомню название этого места. Но я
помню, что пока мы закусывали в старом ресторане в ближайшей рыбацкой
деревушке, бушевал ужасный шторм. Когда он кончился, мы поднялись по
тропинке на покрытую травой вершину утеса. В ясном голубом небе плыли черные
тучи, напоминающие о пронесшейся буре. Ослепительно сияло солнце. Мох,
покрывавший утес, отсырел от дождя, но воздух был горячим. Во время обеда в
небе что-то переменилось. Поединок между черными тучами кончился.
Воспоминания о том небе позже связались у меня в уме с Грозовым перевалом
,
а затем, по ассоциации, с Джен Эйр
. Конечно, на йоркширских болотах нет
моря и утесов, но там было кладбище, и этого мне хватало.
На вершине утеса отец показал мне могилу со странным надгробием. Две
переплетенные мраморные фигуры. Невозможно было определить, кто мужчина, кто
женщина. У фигур не было никаких признаков пола.
Надпись внизу гласила:
Все ради любви
. Два имени — Элис и Генри — говорили
вам все, что вы хотели узнать. Как ни странно, они умерли в один день. Отец
сказал, что, очевидно, они убили друг друга.
Неподалеку двое мужчин копали могилу, и мы подошли посмотреть. Черные тучи
ушли, и отец надел свои темные очки.
Однажды я тоже окажусь в такой яме
.
Внезапно мне захотелось плакать.
Не волнуйся, дорогая, это случится
нескоро
. Он поцеловал меня в лоб. Но непоправимое свершилось. Когда однажды
я получила известие о его смерти, мне не хотели говорить, что он умер в
кровати с девушкой. Очевидно, во время полового акта у него произошел
сердечный приступ. Эта девушка несколько дней была в истерике, зная, что все
станет известно ее мужу и родителям. Она думала, что ее будут судить за
убийство. Я хотела поговорить с ней, но ее муж не позволил мне.
Смерть отца означала, что у меня не осталось никого в мире. Хотя я редко
приезжала к нему, этот безжалостный факт доводил меня до слез всякий раз,
как я думала об этом. Я проклинала отца за то, что он бросил меня. Я
проклинала его за то, что он бросил мою мать, кем бы и где бы она ни была. Я
проклинала и ее за то, что она не приехала и не организовала похороны.
Я знала, что отец хотел, чтобы на его могиле установили такое же надгробие,
как на том кладбище на утесе. Я пошла к каменщику, и на основе моих смутных
воспоминаний он сделал несколько набросков, но я никак не могла решить,
какой из них выбрать.
Сами похороны от начала и до конца были полной нелепицей. Мне не хватало
организаторских талантов. Я проштудировала записную книжку отца, чтобы
разыскать его знакомых, но не имела понятия, кого из них он любил, а кого
нет, кто значил для него что-нибудь и кто хотел бы знать о его смерти. Кроме
того, я не могла заставить себя связаться с какой-либо из его любовниц.
На похороны, состоявшиеся на мрачном кладбище в пасмурный день в унылом
пригороде Портленда, пришли только двое мужчин, друзья моего отца, и его
приходящая домработница. Все это время я чувствовала дурноту. Я покрасила
волосы в светлый цвет, надела широкополую красную шляпу, в которой когда-то
ходила на скачки, и надела самое яркое вечернее платье. Должно быть, я
выглядела как одна из подружек отца.
Потом мы все пошли в бар и заказали бутылку французского шампанского и
сандвичи на тостах. Вино было теплым. Бармен сказал, что поставит его в
холодильник, если мы оценим вино в достаточной степени. И нам пришлось пить
шампанское с кубиками льда, набитыми в высокие бокалы. Я больше никогда не
видела никого из этих людей. И я никогда не приходила на могилу отца с
цветами и вообще. Однако я заказала надгробие с выбитым на нем именем и
датами рождения и смерти. Когда каменщик спросил, какую выбить надпись, я
смогла придумать только
Все ради любви
.
Запись кончилась. Должно быть, Урсула сочинила и записала послание,
намереваясь совершить самоубийство. Я подумал о несчастных, бездушных
похоронах моей матери в Форест-Лаун. Я подумал о предстоящих похоронах
Урсулы, пытаясь представить их. Я жалел о собственном отце. Кажется, я
плакал.
СПОКОЙНОЙ НОЧИ
— Дай мне руку, — Урсула взяла ее и засунула пальцы себе в рот, вымочив их в своей слюне.
— Потри меня. — Она положила мою руку на простыни. Затем откинула
их и раздвинула ноги.
— Пожалуйста. Я не могу это сделать сама. Помоги мне.
Я засунул руку под ее больничный халат. Моя ладонь скользила по ее
обнаженному бедру вниз. Когда я прикоснулся к ее паху, она вздрогнула, как
будто я порвал ей кожу. Я гладил ее так, как она это любит, глубоко
засовывая в нее пальцы, затем медленно вытаскивая их, двигая ими по кругу. У
нее возникло ощущение, что внутри нее сидит существо, продолжение человека,
понимающего ее.
Она плакала. Из ее глаз катились слезы, как будто влага, скопившаяся внутри,
выходила, как мыльная пена, наружу, пока я ее гладил. Она вскрикнула и
начала дрожать. Я накрыл ее промежность, успокаивая. Она ничего не говорила.
Рот открылся, губы шевелились, но она не произнесла ни слова.
Я хотел лечь к ней в кровать. Я хотел обнять ее, любить ее, сказать, как я
скучаю без нее, как она мне нужна. Не знаю, хватило бы у меня храбрости на
это. В дверь постучали. Я убрал руку. Вошла медсестра.
— Она спит?
— Дремлет, — сказал я.
— Вам лучше уйти, — медсестра улыбнулась мне. Я старался не
показывать ей свою мокрую руку, и поднимаясь, взял газету со столика, держа
ее перед собой, чтобы скрыть, как у меня встал.
Урсула открыла глаза.
— Возвращайся поскорее.
— Конечно.
Я ушел, не поцеловав ее. Медсестра открыла передо мной дверь. Я оставлял
Урсулу в тюрьме.
Когда я вышел из больницы, солнце уже заходило. Чувствуя себя неудобно, я
сел в машину. У меня между ног по-прежнему было тесно. Я хотел женщину. Я
смотрел, как две медсестры выходят из больницы. Они смеялись. Я хотел их.
Тут же. Мне хотелось выйти из машины, подойти к ним и пригласить их поехать
ко мне домой. Взять их обеих в кровать, зарыться в их плоть, целовать два
рта сразу, чувствовать прикосновение четырех скользких рук, расчленить их,
сустав за суставом.
Я включил передачу и поехал на пляж. Проезжая поворот на Палисэйдз, я
затормозил, ожидая просвета в потоке транспорта. Неожиданно я развернул
машину, хотя это было запрещено, и помчался к дому Барбары — к Барбаре. Ее
могло не быть дома. Вероятно, стоило предварительно позвонить. Но зачем?
Ведь я уже приехал.
Я остановил машину перед домом. В кухне горел свет — хорошо, она дома. Я
позвонил и стал ждать.
Дверь открыла не Барбара, какая-то другая женщина. У нее в руке был бокал
вина. Я не знал ее.
— Барбара дома?
— Она на кухне. Готовит обед.
— Мне надо повидаться с ней.
— Подождите минутку. Вы кто?
— Я ее друг.
Я прошел за женщиной на кухню. Барбара процеживала рис. С ней был мужчина.
Может быть, муж или любовник женщины, встретившей меня.
— Мэсон! — Барбара была удивлена и рада. — Что такое? —
Какие-то нотки в ее голосе насторожили меня.
— Я хочу поговорить с тобой. У тебя найдется минутка?
— Да, только я...
— Пожалуйста.
Барбара передала рис своей подруге. Прежде чем она успела представить меня
своим гостям, я схватил ее за руку и вытащил их кухни в спальню.
— В чем дело, Мэсон? Что произошло?
Я закрыл дверь в спальню, обнял ее и поцеловал. Она перестала что-либо
соображать, когда мой язык оказался у нее во рту. Я тискал ее грудь под
пластиковым передником.
— Я хочу тебя.
— Но мы не можем.
— Они немножко поживут без нас.
— Сюда могут зайти.
— Тогда пусть смотрят.
Я положил руку Барбаре на юбку. Она начала раздеваться. Я расстегнул
ширинку. Она сняла с меня пиджак. Я потянул передник через голову. Нам обоим
казалось, что все происходит слишком медленно. Тогда мы отстранились и
разделись самостоятельно. Затем упали в постель, погрузившись друг в друга.
Все мысли об Урсуле исчезли. Сейчас я хотел Барбару. Только Барбару. Я так
привык к темным волосам на лобке, что совсем забыл ее мягкий светлый пушок.
Он был свежим, новым для меня. От Барбары пахло орехами, ее запах совершенно
не походил на запах Урсулы.
Я понял, что Барбара похудела в бедрах. Ее живот тоже казался более плоским,
пупок выделялся сильнее, чем раньше. Ее груди не уменьшились в размерах, но
не так свисали вниз. Я испытывал необычное чувство новизны, словно в первый
раз занимался с ней любовью.
Она стала другой. В ее движениях было меньше расчета, больше
непринужденности. В иные мгновения казалось, что она не знает, что делать
дальше, каким видом секса заниматься. Я перевернул ее на кровати и вошел в
нее сзади. Ее голова крепко прижалась к подушкам в изголовье кровати.
Светлые волосы исчезли, скрытые подушками. Я слышал приглушенные
восторженные вопли.
Я ждал, что кто-нибудь постучит в дверь. Не знаю, сколько времени мы провели
в спальне, но никто не постучал.
— Я не могу бросить гостей, — сказала Барбара.
— Я опять хочу тебя.
— А я хочу тебя. Но сейчас не могу. Может, позже. Ты останешься
обедать?
Я улыбнулся при мысли, что мы трахались до умопомрачения, а теперь рассуждаем, остаться ли на обед.
— Я должна выйти к ним.
Барбара подняла свое липкое тело с кровати и начала поспешно одеваться.
— Не надевай лифчик.
— Хорошо.
Я тоже начал одеваться. Барбара вышла из спальни, приоткрыв дверь и
проскользнув в щель. Она не хотела, чтобы ее друзья заглянули в спальню и
увидели меня.
Через несколько секунд она полуодетая вернулась в спальню.
— Они уехали, — сказала она и протянула мне записку:
Не хотим портить вам вечер. Позвоним завтра
. — Что они могли подумать?
— Не все ли тебе равно?
— Мы обошлись с ними довольно грубо, тебе не кажется?
— В конце концов мы можем пообедать вдвоем.
Барбара рассмеялась.
— Пошли.
Мы обедали на кухне молча. Мы не знали, какие слова говорить. Барбара хотела
сказать:
Возвращайся и живи со мной
. Но я не знал, чего мне хотелось. Я
знал только, что хотел жить в доме на пляже.
После обеда Барбара начала было мыть посуду, но я обнял ее и оттащил от
мойки. Мы вернулись в постель и на десерт имели друг друга.
После этого я спал таким глубоким сном, какого не мог припомнить.
Проснувшись, я подумал, что нахожусь с Урсулой. Но кофе мне в постель
принесла Барбара.
— Хорошо поспал?
— Великолепно. Просто великолепно.
— Я где-то читала, что когда человек приговорен к смерти, то в ночь
перед казнью он спит как ребенок.
— Правда? Я в это не верю.
— Так было написано. Но наверняка никогда не знаешь, правда?
— Надеюсь, что нет, — ответил я и почувствовал, как все тревоги
вернулись ко мне. Я не стал назначать дату нового свидания с Барбарой, и она
не настаивала. Я поцеловал ее на прощанье, как делал много раз до того.
— Будь осторожнее со мной, — сказала она, став рядом с машиной,
когда я открывал дверцу.
— Я осторожен. Может быть, это мой недостаток. Иногда я чересчур
осторожен.
— Я очень простодушная, и ты это знаешь. Я очень легко верю людям. Я
всегда искренна.
— Ты хочешь сказать, что я неискренен?
— В каком-то смысле — да. Ты очень опасный человек. С тобой я теряю
самоконтроль. Я не люблю чувство — терять власть над собой. Возможно, я
чересчур провинциальна.
Я снова поцеловал ее, затем сел в машину, помахал рукой и поехал. Барбара
права. Но так трудно быть осторожным, когда не совсем представляешь, чего же
ты хочешь. Поворачивая на дорогу, я испытывал чувство, что за мной следят.
Снова чувство вины.
Офис стал для меня кошмаром. Сколько дел скопилось, столько звонков
нуждались в ответе, столько встреч назначено, столько бумажной работы! Диана
кое-как справлялась с делами, но и она выбивалась из сил. Мне не хватало
Урсулы.
Примерно в одиннадцать зашел Джо Рэнсом. Я был удивлен, увидев его. Он был
удивлен, увидев мое удивление. Оказалось, что мы назначили встречу еще
неделю назад, но я забыл. Такого со мной почти никогда не случалось. Я не
забывал о назначенных встречах. Я подумал, не забыл ли я после несчастного
случая с Урсулой еще о каких-нибудь делах. Мне сразу стало ясно, насколько я
полагался на нее.
— Я очень рад тем, как идут дела с
La Belle Dame
, — сказал
Джо. — Наш Пол — потрясающий писатель.
Джо начал вдаваться в детали сценария, но я не мог сосредоточиться. Он
сказал, что решил остановиться на названии
Безжалостная
.
— Я хочу, чтобы это выглядело детективной историей, — сказал
он, — а не коммерческой мурой.
Вероятно, он был прав.
— Что случилось с Галой?
— Она попала в аварию, но сейчас в полном порядке, — ответил я,
разозлившись.
— Что, задело за живое? — засмеялся Джо. Что-то взорвалось у меня
в голове, и я ударил его по щеке. В тот момент мне казалось, что он ударил
меня первым. Он упал навзничь, и я сразу пожалел о случившемся. Но было уже
поздно.
Джо встал и приблизился ко мне. Кроме нас, в кабинете никого не было. Дверь
в приемную, где сидела Диана, была, слава Богу, закрыта. Гадство. Только не
еще одна драка! Джо потрепал меня по щеке. Я вздрогнул.
— Я был неправ, Мэсон. — Он достал из кармана пузырек и отправил в
рот пилюлю. — Знаешь, когда я учился в колледже, я влюбился в одну
девушку. По крайней мере, я так думал. Я подрался с другим парнем из-за нее
и оказался в больнице. Тогда я поклялся никогда — никогда! — не драться
из-за женщины. Никакая баба этого не стоит. Обращай все ссоры в шутку.
Иначе, прежде чем ты поймешь, что происходит, ты потеряешь над собой
контроль.
А потом станешь удивляться — чего было волноваться? Тебе не приходилось
смотреть на женщину, с которой ты встречался пять лет назад? В такие моменты
поражаешься — что ты тогда в ней находил. Я придерживаюсь простого правила:
трахайся с тем, кто у тебя есть сейчас. Завтра это будет кто-то другой.
Джо был жуткий болван. Если бы я рассказал ему историю своих отношений с
Урсулой, у него бы поседели волосы. Теперь я понимал, почему Урсула
ненавидит его. Она была права. Сейчас я видел его ее глазами.
Я почувствовал прилив симпатии к Урсуле. Когда я ударил ее, это был жест
отчаяния. Когда я ударил Джо, то сделал это из презрения.
После того, как Джо ушел, я позвонил в клинику. Я хотел сказать Урсуле что-
нибудь приятное, сказать, что понимаю ее чувства. Телефон в ее палате все
звонил и звонил. Я почувствовал нетерпение. Наконец, мне ответила
телефонистка на коммутаторе.
— Она не берет трубку, — объяснил я.
— Если вы подождете секунду, я соединю вас с доктором, — ответила
телефонистка.
Я почувствовал, как по коже бегут мурашки. Что случилось? Она сделала новую
попытку самоубийства. Я так и знал. Она покончила с собой.
— Говорит доктор Флеминг.
— Я — Мэсон Эллиотт, наниматель миссис Бак-стер, — зачем мне
понадобилось так представляться? Но что я мог сказать? Что я ее любовник, ее
сообщник в преступлении?
— Миссис Бакстер покинула нас этой ночью. Примерно в девять или
полдесятого. Если вы знаете, где она может находиться, пожалуйста, заставьте
ее связаться со мной или с кем-нибудь в больнице. Она не оплатила счет.
Девять часов предыдущего вечера. Я занимаюсь любовью с Барбарой.
Полдесятого. Урсула сбежала из больницы и отправилась домой. В десять вечера
она позвонила в дом на пляже. Никого не застав, позвонила в офис.
Одиннадцать вечера. Она поехала к Барбаре и видела нас — например, через
окно спальни. Или на кухне. Я так и знал, что кто-то следил за нами.
Гадство.
В офисе на автоответчике ее послания не оказалось. Я позвонил ей домой.
Никто не отвечал. Автоответчик молчал. Никаких рассказов о смерти ее отца.
Ничего.
Когда Диана задала невинный вопрос, как здоровье Урсулы, я ответил, что она
в полном порядке. Затем позвонил Оз — но не насчет Урсулы, а чтобы сообщить
мне последние новости по делу Ларри Кэмпбелла. Очевидно, теперь
подозреваемым номер один стала жена Ларри. Новая гипотеза гласила, что она
приехала в мотель и убила его. Или, например, узнала о его связи и наняла
кого-то, чтобы убить его. Странно. Именно такую гипотезу я сочинил насчет
Фелисити.
Примерно в одиннадцать часов я начал разговаривать сам с собой. Расхаживая
кругами по кабинету, я дважды покормил рыбок, не отвечал на звонки, и,
наконец, подумал, не поехать ли просто к ней домой, повидаться с ней, не
оттягивая объяснение. Я знал, что она дома, и, вероятно, ждет меня.
Пусть катится к черту. У меня есть право встречаться с Барбарой. Какого
хрена она будет диктовать условия? Если хочет покончить с собой —
пожалуйста. На долю секунды я пожалел, что ей это не удалось.
Диана вошла в кабинет со свертком, принесенным рассыльным. Что в нем —
бомба? Я развернул сверток. Внутри лежала книга, присланная из
Бук-Сити
. В
каком-то смысле это действительно была бомба. Книга называлась
Город
Нигде
, автор — Элисо Лурье, та самая книга, которую Урсула просила меня
принести вчера, а тем временем заказала ее сама. Что она пыталась этим
сказать? Повод приехать к ней? Или какое-то предупреждение? Столько всего,
что она делала, было зашифровано! Я решил ничего не делать, но мне ужасно не
нравилось, что я не способен разобраться в ситуации. Все происходящее вело
меня к факту, что я в каком-то смысле виноват перед ней. Это было нехорошее
ощущение.
После полудня я встретил на стоянке Кэт. — Почему такой
печальный? — спросила она. Раньше я не хотел говорить с ней, но сейчас
мне был нужен слушатель-женщина. Кроме того, в лице Кэт я имел
психотерапевта. Мне не терпелось разыскать ключи к поведению Урсулы,
возможно, получить какой-нибудь совет, хотя бы предположение. Разговор с
Полом не помог. Повинуясь внезапному побуждению, я пригласил Кэт пообедать.
— Мне хочется обсудить с тобой одно дело.
Она колебалась, не понимая, что означает это приглашение.
— У меня назначена встреча, — сказала она.
— Жалко.
— Но я могу ее отменить, — она прикоснулась к моей руке.
Мы отправились в
Империал-Гарденз
. Пока мы не пришли туда, я не думал об
иронии, заключавшейся в таком выборе. Было еще рано. Столик, где я сидел с
Урсулой, был свободен. Я колебался. В известном смысле я искушал судьбу. Официантка-
японка улыбнулась мне. Вероятно, она меня вспомнила. Я задрожал. Что за
черт! Нет, просто кондиционер весь день включен. Решив быть с Кэт
откровенным, но не называть Урсулу по имени, я изложил ей суть дела.
— Теперь ее поведение становится непредсказуемым, и я хочу знать, что
мне делать. Вряд ли нам с ней удастся спокойно сесть и все обсудить.
— Дело вот в чем. И поверь мне, не имеет никакого значения, что она
женщина. Мужчины реагируют точно таким же образом, когда тот, кого ни любят,
не отвечает на любовь так, как они хотят. В них копится гнев и даже
ненависть, которая направлена на объект их любви. Но это длится недолго.
Ненависть быстро обращается на третье лицо, независимо от того, оправдана ли
ревность или нет.
— Почему? А если нет никакого третьего лица? И она знает, что никого
нет и быть не может.
— Ей нужно найти кого-то другого, потому что если она и дальше будет
ненавидеть тебя — объект своей любви, если хочешь — то это будет равносильно
признанию, что ты не достоин ее любви. А в таком случае это отразится на ее
выборе, на ней самой, это будет означать, что она сделала ошибку. А любовь
не признает ошибок.
— Так что она ищет кого-то другого.
— Именно. В принципе — это Эдипов комплекс.
— Эдипов комплекс? Я думал, что он относится к родителям и детям. Дети
и их матери.
— В твоем случае основа точно такая же. Девушка, очень сильно
привязанная к отцу, видит в матери соперницу. Это особенно хорошо
проявляется при вторых браках, когда мачеха становится объектом ненависти.
Так что
мама
в одной или в другой форме становится лишней, и от нее надо
как-то избавляться. В любовных делах действует тот же самый принцип.
В ее словах имелся смысл, и, если вспомнить Фелисити, очень важный смысл.
Вероятно, Урсула ненавидела бы ее, если бы та была жива. Какое-то мгновение
она ненавидела Диану. Теперь она обратит свой гнев на Барбару. Что-то вроде
цепной реакции.
— И что с этим можно поделать?
— Одно из двух. Ты можешь попробовать убедить ее, что ее ревность не
имеет никаких ос
...Закладка в соц.сетях
