Жанр: Любовные романы
Ангел в эфире
...ирюза и изумруд — наши с Коннором камни по рождению — я декабрьская, а он
майский, — а бриллианты считаются лучшим подарком для девушки, так
сказать, для завершения картины. Коннор заверил, что идея с камнем по
Зодиаку принадлежит ему, и мне приятно в это верить, поскольку современные
мужчины редко вспоминают о романтике. Бет-Мощный-Начес вряд ли смогла бы до
такого додуматься — у нее, наверное, мозг зачах от такой массы лаков, муссов
и всякой дребедени, которой она напомадила свою шевелюру.
Закрываю коробочку — неприятно совесть кольнула, когда я подумала, сколько
денег отвалил Коннор за эту безделушку. Да, теперь попробуй тут скажи
нет
.
Бедолага, он, наверное, сто лет на него деньги откладывал (кредитки — не его
стихия). Какое дорогое кольцо. Пожалуй, дороже здешнего шампанского, которое
навязывают посетителям по страшно взвинченной цене и которое я теперь
глотаю, как горькую за упокой. А нервишки-то пошаливают: я вообще не
привыкла бывать в столь роскошных заведениях, да и Коннор, вместо того чтобы
смыться в Штаты и бросить меня навсегда, вдруг огорошивает предложением руки
и сердца. Согласитесь, подобное случается не каждый день. Я сижу в
Ледяном
дворце
, экстравагантном ресторане в самом центре города, излюбленном
местечке избалованной публики: знаменитостей, богачей и всех, кто умеет
профессионально пинать мячик или затаскивать в постель профессиональных
футболистов. Рыхлые, как свежий снег в Альпах, кремовые ковры; на стенах
безумствуют белый металлик и золото. Искристые люстры, подобно драгоценным
сосулькам, свисают с расписанного снежными пейзажами высокого потолка, а в
двух противостоящих друг от друга каминах неистово ревет самое неподдельное
пламя. По залу бесшумно скользят официанты и официантки в девственно-
кремовых костюмах — я бы и на пушечный выстрел не подошла в таком костюме к
рагу в томате. Меню выбито золотыми буквами, а каждое блюдо подают как
произведение искусства. Лично я предпочитаю пищу все-таки есть, а не ставить
в рамку и любоваться, да только все равно приятно: удивительная роскошь!
Здесь так изысканно и шикарно, что я начинаю нервничать. В таких местах мне
всегда кажется, что я должна помыть посуду или убрать за собой, чтобы хоть
как-то оправдать свое присутствие; или что все на меня смотрят и качают
головами: как это сюда попала этакая простушка? Сейчас-то на меня уж точно
направлены взгляды едва ли не всех присутствующих: сижу одна за столиком на
двоих в самом центре зала, вдрызг пьяная, из рук все валится — для
завершения картины осталось только ноги в ковбойских сапожищах на стол
задрать.
Залпом выпиваю очередной бокал шампанского и морщусь — газ в ноздри ударил.
Скорее бы Коннор вернулся из туалета; это церемонное отсутствие слишком
затянулось.
Потопала туфельками, чтобы немного успокоиться и ноги размять, —
затекают в этих черных шпильках с нелепо длинными носками, которые выбрали
мне подруженьки. Я еще, когда мерила, поняла, что они маловаты, но уж очень
заманчиво смотрелись эти симпампульки в витрине, да и магазин закрывался — а
мне надо было взбодриться, сами знаете. К тому же обувь покупают не только
из соображений комфорта — для стиля, сексапильности или образа; нога тут в
общем-то и ни при чем. И вот сижу, верчу в руке подарок, а колени так и
трясутся. Бред какой-то: не ожидала этакого хода. Положение хуже некуда —
ведь мой подарок, который я ему выбрала и который лежит на столе среди
рваной оберточной бумаги, это два билета на
Джеймсов
. Он все равно их не
увидит, потому что будет в это время за тысячи миль от Глазго; синяя
футболка в стиле ретро с рисунком (зеленый стебелек с пунцовыми лепестками)
и всякая мелочь. Раньше мне казалось, что подарок на редкость удачен, так
как напоминает о первом дне нашего знакомства, но по сравнению с тем, что
решил подарить мне Коннор, смотрится жалко.
Откладываю в сторону серебристый футляр, так и не набравшись мужества взять
кольцо с красной бархатной подушечки, и прикладываю холодный хрустальный
бокал к щеке. Как же я не догадалась, к чему дело клонится? Коннор был так
воодушевлен подарком, который решил придержать до поры до времени в секрете.
И на выходных пару раз заговаривал о детях и семье... Только ведь в этом нет
ничего удивительного — все молодые пары время от времени так шутят,
поддразнивая друг друга. Мне тогда и невдомек было, что говорил-то он
серьезно. Я ни сном, ни духом не ведала, что на меня такое свалится — хоть
бы перед зеркалом потренировалась, речь бы придумала, чтоб все красиво
прошло. Да что там говорить — я только тогда поняла, что происходит, когда
кольцо увидела, но ведь к этому моменту он и сам уже все сказал. Видите ли,
мои мысли были нацелены на другое: на завтрашний отъезд Коннора. Я
размышляла о том, что он целых полгода проживет без меня в окружении
разбитных девиц. Мрак, короче говоря.
Есть совсем не хотелось, я без интереса катала по тарелке кусочек омара, и
сказала тогда:
— Как представлю, что останусь одна... на целых полгода.
Звучала лирическая музыка:
Не променяй мои карие глаза на голубые
.
— Да, непривычно, — тихо ответил он, — хотя время быстро
пролетит — не заметишь.
Я вздохнула и постаралась выкинуть из головы то, о чем только что пелось в
такой печальной песне Кристал Гейл.
— Обещаю: как только устроюсь, приедешь ко мне погостить. Я сообщу тебе
адрес и... Хочешь в Лос-Анджелес?
— Ага, — улыбнулась я. — Как считаешь, силиконовые груди в
чемодан поместятся?
Коннор натянуто посмеялся — видно, мы думали об одном и том же: о девушках,
которые будут сопровождать его следующие несколько месяцев.
— Я постараюсь все устроить; к тому же ты здесь будешь крутиться,
работать как пчелка. Скучать не придется.
Я пожала плечами:
— Наверное, займу себя чем-то. Кое-что уже задумала:
Энерджи
неплохо
бы на новые записи раскрутить. Так не годится, гоним второсортный музон — а
тут никому, кроме, меня не справиться, я смотрю. А потом, Кери с Мег не
дадут пропасть. Да и папуля — хоть и не сахар, да тоже надо бы почаще
видеться.
Коннор кивнул: да, понимаю.
— Так что на скуку времени не останется. Не думай, что я буду сидеть
дома и тебя проклинать; но все равно странно это как-то. Когда люди живут
порознь, разное случается.
— О чем ты?
— Как мы будем общаться, по телефону? Все время торопиться, зная, что
разговор дорогой? Или слать друг другу ничего не значащие отписки по
Интернету, боясь, как бы какой извращенец не влез в наши сокровенные мысли?
Придется в одиночку ходить на вечеринки и объяснять всем, что у меня есть
парень, просто он работает за границей, — а все будут понимающе
улыбаться:
Не нужна ты никому, вот и выдумала себе какого-то дружка
. А
доверие? Это самое трудное. Ты будешь крутиться среди женщин, я тоже,
наверное, не изолируюсь от общества — и что случится, если я вдруг не буду
тебе доверять, а ты — мне? Или наоборот, возникнет соблазн злоупотребить
доверием, зная, что все равно ничего не выплывет... Что тогда?
Коннор удивленно приподнял брови, когда я умолкла, чтобы отдышаться, а затем
ткнула омара вилкой.
— Господи, — присвистнул он, — как все сложно. Я, кажется,
выпал из твоего монолога где-то в районе хакера-извращенца. А я-то сижу и
думаю, что умру от тоски.
Я устремила взгляд на его сильную руку — он положил ее на мою ладонь. Мы
замолчали и уставились на ослепительно белую скатерть. Из скрытых колонок,
ненавязчиво расставленных по всему залу, плавно текли звуки фортепиано, а
Кристал Гейл допевала заключительные строки песни.
— Я не хочу менять твои карие глаза на голубые, мой Ангелочек, —
послышался хриплый голос Коннора. — Мне нравятся именно они.
Я посмотрела ему в лицо, и мы встретились взглядами. На столе мерцали
зажженные свечи, и его глаза сияли на фоне отглаженной синей рубашки. Он был
так хорош собой, казался — пусть это и прозвучит как у Джейн Остин — разяще
неотразимым.
— Мне кажется, ты слишком много думаешь, — предположил Коннор, еще крепче сжимая мою руку.
— Не знаю. Но мы обсудили это в моем шоу.
— Что? Нас?
— Нет, конечно, просто подобные ситуации, когда один уезжает, а другой
остается.
— И?..
Я шмыгнула и снова уставилась на скатерть.
— В целом не обнадеживает. Да и подруженьки подбавили свою ложку дегтя.
— Догадываюсь. Мег — как всегда, безнадежная оптимистка, а Кери
предсказала глобальную катастрофу и мрак в конце тоннеля?
— Точно.
Он засмеялся и обхватил ладонью ножку изящного хрустального бокала под
шампанское.
— Они как небо и земля. А ты — между ними. Что между небом и землей,
малыш?
— Не знаю — наверное, немножко и того и другого?
— Будь, кем хочешь, главное — ты самое то, — улыбнулся он. —
Все тринадцать лет. — Коннор поднял бокал-флейту и подмигнул с
заговорщическим видом: — С годовщиной, малыш. За тебя.
Я изобразила улыбку, мы чокнулись и ненадолго прервали беседу, чтобы выпить
шампанское. Отчетливо ощущалось возникшее напряжение.
— Теперь все будет по-другому, — сказала я, закусив нижнюю
губу. — Особенно выходные. Чем мне заниматься по воскресеньям? Будет
скучно и неинтересно. Не с кем валяться по утрам в постели и завтракать. А
по будням? Я даже овсянку не смогу себе сварить.
Овсянка. Скажете, я зациклилась на пустяках? Может быть. Только сейчас,
когда до отъезда Коннора остались какие-то часы, любые мелочи стали
приобретать гигантские масштабы. Что же до серьезных вещей — лучше и не
говорить.
Моя мама — француженка, и, более того, она презирает все, что не имеет
отношения к ее славной родине. И как следствие — до Коннора я понятия не
имела, что такое овсянка. На завтрак у нас были корзинка теплых круассанов
или булочки с шоколадом. Именно на эти лакомства я возлагаю полную
ответственность за свои формы. Во-первых, они изобилуют далеко не
способствующим худобе сливочным маслом, хитро замаскированным под
вкусненькие хрустящие крошки; а во-вторых, мягким тягучим шоколадом, хитро
замаскированным под... э-э, мягкий тягучий шоколад. И что самое обидное —
уже через полчаса после такого удовольствия снова хочется есть. Это,
конечно, прекрасно, если ты — изящная миниатюрная француженка, которая
теперь до самого ленча крошки в рот не возьмет, а в обед съест пару кусочков
французского батона, выпьет бокальчик красного вина и несколько чашечек
эспрессо — тем ее трапеза и ограничится. Я же, не успев добраться до школы,
совершала налет на пирожный отдел местной кулинарии и на первой же перемене
объедалась деликатесами в кондитерской, пытаясь наверстать упущенное за
завтраком. На мое счастье, Коннор потом разъяснил всю важность плотного
завтрака для плодотворного начала дня — чтобы завестись и вперед с ветерком.
Что ж, бедра мои меньше не стали, зато хотя бы приобрели несколько более
крепкий вид.
— Попробуй готовые завтраки, малыш, — улыбнулся Коннор, забавно
морща нос. — Это почти то же самое, только не по-шотландски, а по-
идиотски.
— Ага. — Я шмыгнула носом и улыбнулась. — А кто же будет меня
согревать?
— Да, кстати. — Коннор откашлялся и смахнул капельки пота с
верхней губы (у меня как раз мелькнула мысль: что за новости? — он
никогда раньше не потел). — Ну, сейчас ты у меня запылаешь.
— Коннор! — вскрикнула я; пузырьки шампанского заплясали в
голове. — Ну не здесь же: это шикарный ресторан. — Я торопливо
огляделась, не слишком обращая внимание на неприязненные выражения лиц у
пары по соседству. — Или ты хочешь заскочить на минутку в сортир и по
быстренькому...
— Энджел, я не об этом, — шепнул тот, зардевшись.
Затем повернулся к своей куртке, которую зачем-то упорно стремился повесить
на спинку стула, когда мы только пришли, и из-за этого чуть не подрался с
метрдотелем, когда тот настойчиво пытался умыкнуть ее в раздевалку. Высунув
кончик языка и прикусив его от усердия зубами, Коннор начал шарить по
карманам.
— Что ты ищешь? Обойдемся без презерватива.
Наконец, долгие поиски завершились победой, Коннор обнаружил свою находку,
повернулся ко мне и снова отер с губы блестящие капельки влаги.
— Вот что я имел в виду, — хрипло проговорил он и, взглянув на
меня в упор, потянулся к моей руке.
Вытащил из-под стола крохотный серебристый футляр и, не в силах унять дрожь
в руке, протянул подарок.
Мой взгляд нервозно скакнул к предмету на его ладони, и глаза округлились:
невероятно! Меня чуть не стошнило.
Зато, похоже, Коннору стало по-настоящему дурно: промямлив
Ты выйдешь за
меня замуж?
и тем самым лишив меня дара речи, он уронил подарок на стол,
сиганул с места, как заяц с подпаленным хвостом, и бросился через весь зал к
мужским туалетам. Это случилось почти полчаса назад, и с тех пор я его не
видела.
Тянусь к бутылке с шампанским, и она звякает о серебряное ведерко. Виновато
улыбаюсь паре за соседним столиком, которой, похоже, гораздо интереснее мои
затруднения, чем собственная беседа.
Неудивительно, — думаю я, ерзая
под их презрительными взглядами. — Мужик сильно смахивает на какую-то
важную шишку с начисто отшибленными личными интересами, а его спутница на
глазах умяла четыре блюда, даже глазом не моргнув, будто пакетик орешков
сгрызла
. Думаю, ей требуется дополнительная подпитка, чтобы носить на себе
все эти бриллианты.
Бриллианты. Черт побери, не напоминайте мне о бриллиантах. Высоко задрав нос
в направлении мистера и миссис Богачей (перед глазами уже все начинает
расплываться), я выливаю остатки из пузатой бутылки в свой бокал. Бодро
поднимаю его, задерживаю дыхание и опрокидываю внутрь, точно стопку текилы.
Слишком вкусно для алкогольного напитка; прохладная жидкость с дорогой
кислецой, и пузырьков почти не чувствуешь. Видимо, правда: в хорошем
шампанском пузырьки крупнее, чем в газированном вине. Это Коннор меня
просветил, пытаясь отучить от ароматизированной шипучки за три фунта, к
которой мы с Мег одно время пристрастились, подражая нашей изысканной Кери,
не признающей ничего, кроме настоящего игристого вина.
Кстати, о Мег с Кери: а ведь неплохая мыслишка. Во времена потрясений и
сомнений лучшее средство — звонок подруге. Порывшись в сумочке — там
действительно надо рыться, чтобы что-то найти (мне так и не удалось освоить
очаровательные сумочки с почтовую марку, которые носят под мышкой), —
достаю мобильный телефон. Надо поделиться с кем-нибудь новостями, чтобы
проверить чужую реакцию. Может, тогда что-нибудь прояснится.
Пять автоответчиков и забегаловка в Уддингстоне (ошиблась номером), и все
напрасно. Почему в наш век повсеместного доступа никто не берет трубку,
когда это действительно необходимо? Оставляю довольно сбивчивое сообщение на
домашнем номере и на мобильнике Мег, лишь потом вспомнив, что сегодня у нее
свидание с новым тридцатидвухлетним
мальчиком
-итальянцем — это, наверное,
самый старый
мальчик
в Глазго, которого подруга выбирала с особой
тщательностью. На часах уже десять тридцать, так что на сей момент, по моим
подсчетам, она либо пытается затащить его в свою квартиру и уговорить
въехать по-хорошему, либо допрашивает, сколько он хочет детей и когда
состоится встреча с его семьей. Оставляю несколько бессвязных ругательств в
адрес инкрустированного драгоценными камнями дизайнерского мобильника Кери и
ее домашнего цифрового телефона. Разумеется, отловить нашу красавицу под
вечер удается крайне редко — и немудрено: недостатка в кавалерах она не
испытывает. Так что сейчас подруженька либо валяется рядом с бесчувственным
телом какого-нибудь очередного трофея, либо выдворяет его пинками за то, что
напоил, накормил и признался в вечной любви. Я даже позвонила матушке во
Францию в надежде получить совет, хотя заранее знала, что ее дома все равно
не окажется. С тех пор как Дельфина ушла от отца и вернулась в Бордо, она
ведет гораздо более насыщенную жизнь, чем я (об отце вообще молчу). Думаю,
недостатка в мужской ласке она тоже не испытывает. Ух ты, надо же, какие
мысли в голову приходят — пора мозги проветрить.
— Все в порядке, мадам? — спрашивает официант, беззвучно
материализовавшись под рукой с только что откупоренной бутылочкой
Моэт
.
— Да, спасибо, — с кроткой улыбкой лепечу я, подавляя икоту.
— Если вам что-нибудь понадобится, я всегда к вашим услугам. — Его
лицо озаряет приятная улыбка, за которую явно полагаются сногсшибательные
чаевые в дополнение к вымогательскому счету.
Затравленно опустив голову, подливаю себе еще шампанского: высокомерная
дамочка за соседним столиком о чем-то недовольно перешептывается с
муженьком, завершая тираду возмущенным цыканьем. Никогда бы не поверила, что
человеческому существу под силу издать такое громкое цыканье. Ну где же,
черт возьми, Коннор? Он у меня за все ответит: целый вечер я в таком трясуне
провела, что скоро трещать начну, как маракасы Глории Эстефан.
Вы имеете все основания не разделять моей тревоги — подумаешь, человек, с
которым идешь по жизни вот уже тринадцать лет, предложил руку и сердце. Так-
то оно так, да только — помимо того, конечно, что я и мыслей не держала о
замужестве, — мне казалось, что все и без этого в полном порядке. Нам
хорошо, весело и вообще здорово в обществе друг друга; к тому же не
приходится нести на плечах груз обязательств — будто мы привязаны друг к
другу до конца жизни (хотя в принципе такая связь и подразумевалась).
Наверное, так рассуждают эгоистичные, инфантильные девицы, но меня
предстоящий отъезд моего ненаглядного страшит сверх меры: менее чем через
полдня я останусь одна на целых полгода. И еще в моих опасениях
главенствующую роль играет развод родителей, мамы с папой, от которого я до
сих пор не оправилась.
Конечно, я никогда не считала их идеальной парой. Мой отец — очень замкнутый
и молчаливый человек, при этом всегда любивший заложить за воротник. После
пары рюмочек он буквально преображается: шумит, впадает в ребячество и
причиняет окружающим массу беспокойства. Матушка до поры до времени мирилась
с его припадками пьяного буйства: по иронии судьбы она родилась и выросла в
семье винодела, но так и не сумела принять английскую традицию хлопать одну
за другой, пока под столом не окажешься. Справедливости ради надо уточнить,
что папу отличает изысканность во вкусах: он страшно разборчив и никогда не
станет напиваться дешевой водкой в темной оберточной бумаге или выцеживать
упаковку пива за раз. Стив Найтс — настоящий ценитель вин и спиртных
напитков и гордится способностью испробовать весь ассортимент винной секции
местного супермаркета за неделю. К тому же папочка питает слабость к виски
(крайне неразумно с его стороны было устраиваться на фабрику по производству
сего традиционного напитка) и отборным карибским сортам темного рома. Он
считает себя обладателем утонченного вкуса, а свое пагубное пристрастие —
хобби сродни бадминтону или кулинарии. Для нас же он — алкоголик с зачатками
вкуса. А я напротив: знаю меру, дабы печальный папенькин опыт не помешал мне
веселиться. Кстати, пора брать себя в руки: здешнее шампанское на редкость
вкусно.
Пьяный ли, трезвый, папа не умеет настоять на своем мнении в сложной
ситуации; главным образом поэтому родительский брак был обречен. Моя мать —
уверенный в себе человек, способный с легкостью добиться своего в любой
ситуации — ведь она всегда права. Дельфине нравится быть в центре внимания.
Она привыкла без обиняков высказывать людям, что о них думает, не боясь кого-
нибудь ранить или задеть чье-нибудь самолюбие. Англичане славятся своей
робостью, и ее прямолинейность несколько освежает, хотя порой и граничит с
откровенной грубостью. Отец боготворил ее, но не умел этого демонстрировать,
и его сдержанность ошибочно принималась за отсутствие чувств. Он готов был
ради жены на все, однако не сделал самого главного: не выслушал, что ее
гнетет, и не понял, что тоска по родине иссушает ее сердце. И вот в один
прекрасный день мама решила вздохнуть свободно и ушла. Это случилось два
года назад. Родители развелись, она вернулась в Бордо, и с тех пор мои
предки разговаривали лишь однажды.
Добавьте ко всему сказанному, что родители моего отца на дух друг друга не
переносили, а отец матери дефилировал с любовницами перед носом моей
бордоской бабушки, горделиво хвастаясь своими трофеями, и вы поймете, отчего
слово
брак
я понимаю иносказательно: хорошее дело
браком
не назовут.
И вот тут-то всплывает следующее
но
: мистер и миссис Маклин. Фи, звучит
старомодно: этакая пара пожилых провинциалов. По субботам они вместе стригут
газон, по воскресеньям устраивают барбекю на свежем воздухе и готовят
исключительно по рецептам кулинарного шоу Нигеллы Лоусон. Я совсем не против
вкусной здоровой пищи Нигеллы. Смысл в другом: последние двадцать девять лет
меня звали только Энджел Найтс, и вдруг я должна буду откликаться на
миссис
Маклин
? Конечно, можно пойти современным путем и оставить свою фамилию, но
в таком случае все равно не миновать сложностей: дети пойдут в школу, и
выяснится, что у папы с мамой разные фамилии... Бог ты мой, вы только
послушайте: не прошло и часа, как мне сделали предложение, а я рассуждаю,
как мамуля со стажем. Пожалуй, не помешает поостыть: наполняю бокал и подаю
в горло живительный залп леденящих пузырьков. Сижу и сама себя накручиваю —
страхи растут как снежный ком.
Вот такая передо мной стоит дилемма. Может быть, первое волнение присуще
всем, и я не хуже других, тоже создана для брака и только зря дергаюсь? Или
лучше переждать чуток, посмотреть, что получится из его отъезда, и тогда уже
решать? А вдруг, если я сейчас откажу ему, не кинется ли он в расстроенных
чувствах искать утешения там, где ему без раздумий скажут
да
? А если
Коннор сделал мне предложение специально, чтобы я, как послушная девочка,
дожидалась его дома, а он тем временем безо всяких опасений мог развлекаться
и пожинать золотистые плоды жаркого побережья? Хотя не исключено, что он от
меня действительно без ума и подарил бы это разнесчастное кольцо, даже если
бы и не планировал отчалить в скором времени к чужим берегам, верно? Вот и
крутятся в голове все эти вопросы — подумать только, а ведь еще пару часов
назад я была искренне уверена, что самый трудный выбор, какой мне придется
сегодня сделать, будет между пирогом и пудингом.
Держась за край стола, я склоняюсь набок, чтобы лучше видеть дверь в
туалет, — впервые в жизни меня не усадили в непосредственной близости
от уборной, где беспрестанно будут хлопать дверью, а я буду вдыхать
бесподобные туалетные запахи. Я чуть не разразилась рукоплесканиями от
радости, когда в дверях появился мой Коннор. На лице его застыло болезненное
выражение, на брюках — довольно недвусмысленное пятно. Итак, из окна он не
выбросился, а даже если и случилось нечто подобное, то все равно вернулся
целехонек. Вот он медленно приближается ко мне — Коннор довольно высок,
целых шесть футов, но сейчас выглядит каким-то маленьким и несчастным;
никогда еще не видела его таким. Неужели мужчинам так тяжело дается
предложение руки и сердца? Он даже вздрагивает при каждом шорохе. Улыбаюсь:
Как же сильно я тебя люблю
; он все ближе, а сердце так и колотится — вот-
вот выпрыгнет из груди.
— Что я ему скажу? — шепотом советуюсь сама с собой, дважды икая
через каждое слово.
— Малыш, прости, что задержался, — еле слышно извиняется Коннор, а
лицо — краснее распластанного на тарелке омара.
Трясущейся рукой подношу ко рту фужер и пью, наверное, половину шампанского
расплескав на скатерть. Выпрямляюсь в кресле, расправив плечи и стараясь
казаться трезвой. И хотя попытка моя с треском проваливается, лица не теряю,
улыбаясь Коннору все с той же теплотой.
— Э-э, гм... У меня там проблемка возникла — пустяки, — продолжает
он; его лицо временами выплывает из фокуса. — После расскажу. Итак...
Все, конец. Целый час психовала, со страхом ожидая этой минуты.
— Что итак? &mda
...Закладка в соц.сетях
