Жанр: Любовные романы
Ангел в эфире
...ик не помещаются, и почтальону пришлось доставить
их на дом. Какой нетерпеливый — видно, подарков много, тяжело держать.
Гуляем! Вываливаюсь из постели и ковыляю к двери, то и дело спотыкаясь о
разбросанные по всему полу предметы гардероба.
— С днем рождения меня, с днем рождения меня, — напеваю, врываясь
в гостиную, — с днем рождения лучшего на свете диджея, с днем рождения
меня.
На цыпочках перебегаю по ковру мимо опустевшего дивана и выскакиваю в
прихожую.
— Дидье? Эй, Дидье, ты где? Скорее сюда, обними покрепче име...
Именинницу
. Так я хотела сказать, но, увидев человека, который стоит на
пороге, выдавливаю что-то больше похоже на
имепхмхм
. Вернее, увидев двух
совершенно обалдевших мужчин, в полном недоумении пялящихся друг на друга.
Это что, мой Коннор? Протираю заспанные глаза. Его смуглую кожу позолотило
солнце, волосы подстрижены короче, и похудел — почти такой же стройный
подтянутый мальчик, с каким я когда-то познакомилась, — вне всяких
сомнений, он. Мой милый Коннор. А напротив него, одной рукой придерживая
открытую дверь, а другую, положив на пояс обтягивающих черных шортиков,
стоит Дидье. Минуточку, черных шортиков? Обтягивающие шортики и обнаженный
торс. Опускаю взгляд на выглядывающие из-под старой футболки с
Джеймсами
голые ноги. Провожу рукой по взъерошенным, примятым со сна волосам.
Поправьте меня, если я ошибаюсь, но выглядит это, прямо скажем, не очень...
— Коннор, — глухо, не своим голосом, проговорила я, — как ты
здесь оказался?
Не нашлась сказать ничего лучше — не ожидала его увидеть. Да и ситуация не
из простых: двое мужчин столкнулись лицом к лицу в дверях. Нам-то с вами
ясно, что все объясняется вполне невинно, но, на беду, у меня всегда
виноватое лицо. Да на меня в ряду подозреваемых сразу пальцем покажут, пусть
даже и нужен им лысый громила с татуировками. А тут я своим видом и
подтвердила все шевельнувшиеся в голубых глазах моего возлюбленного
подозрения.
Наконец обретаю дар речи.
— Коннор, ты все-таки приехал. Невероятно...
Кидаюсь к нему, буквально сметая на своем пути француза. Бросаюсь вперед и
обнимаю свою половину — такое все родное; да, и запах его —
Дюна
после
бритья, приправленный его собственным мужским ароматом. Ни с чем не
перепутаешь. Он настоящий, мой парень, только почему-то такой холодный, в
переносном смысле слова. Обхватив его поджарые бедра, отстраняюсь, чтобы
хорошенько взглянуть и осмотреть. Коннор устал, немного измотан с дороги, но
выглядит отлично: загорел, окреп и даже, пожалуй, еще симпатичнее стал.
Волосы свои черные подстриг спереди и сзади — такой простоватый паренек
получился, типично американский стиль. На нем джинсы цвета хаки и опрятный
синий свитер, а поверх — джинсовая куртка (у него плечи и так немаленькие, а
в ней — еще шире кажутся). Мельком взглянув на ноги, вижу: все те же верные
(может, несколько неудачное словцо для такого случая) поношенные ботинки. К
горлу ком подступает: он такой... такой мужественный, высокий и стройный — и
весь мой.
— Ты у меня такой красавчик, — нежно обращаюсь к нему.
Радостно заглядываю в его пронзительные голубые глаза, а лицо так и светится
от любви. Только вот он почему-то смотрит на меня и не улыбается. Хмурюсь и
вдруг, затаив дыхание, вижу, как его глаза застилает влага, и слезинка
скатывается по щеке.
— Нет, Коннор, не надо. Что с тобой?
Рискую показаться вам старомодной, но мне больно видеть, когда мой мужчина плачет — плачет от тоски.
— Привет, малыш, — говорит он с мягким шотландским
акцентом. — Решил вот: заеду с днем рождения тебя поздравить.
Улыбаюсь и прижимаю его к себе. Что ж ты меня не обнимешь? Забыл, как это
делается? Ну же, руки в стороны, прижаться туловищем; вот так, полегче.
Делаю новую попытку, но скоро отстраняюсь, заметив, что Коннор смотрит на
Дидье. Откашливается.
— Только, судя по всему, на праздник я уже опоздал.
— Что? Коннор, ты все не так понял.
Перевожу взгляд с одного на другого и в растерянности опускаю глаза в пол,
туда, где под моими ногами разверзается пропасть адских мук.
— Ха-ха. Слушай, я знаю, что со стороны это выглядит... э-э,
странновато, Кон, только честно, ха-ха, это просто...
— А ведь Кери предупреждала, — резко обрывает он.
— Она тут еще причем?
— Говорила мне, что с тобой что-то нечисто, и даже сказала, что у нее
имеются доказательства. А я еще не поверил: думал, ты на такое неспособна. А
теперь собственными глазами во всем убедился.
— Хватит, Коннор, — хватаю его за руку. — Не в чем тебе
убеждаться. Давай проходи: поговорим обо всем спокойно, а потом отпразднуем
день рождения и...
— Ты его целовала?
Я чуть замертво не свалилась, услышав этот вопрос — так, бывает, мушка
плюхнется в лобовое стекло спортивного автомобиля с турбоинжектором.
— Что-что?
— Ты его целовала?
Говорит он монотонно. Я смотрю на него, а лицо будто льдом сковало. Как
парализованная стою, не в силах и слова вымолвить — да и что тут ответишь?
На секунду наши взгляды встретились, и Коннор все прочел в моих глазах —
ведь он
зеркала моей души
изучает еще с тех пор, как мне исполнилось
шестнадцать. Ничего от него не утаишь.
— Кажется, мне пора, — говорит Дидье, как-то вдруг его голос
потерял для моих ушей всякое благозвучие.
— Кажется, да, — холодно соглашается мой голубоглазый.
— Стой! — взвизгиваю я. — Не глупи.
— Ну, уж глупостью я бы точно это не назвал.
Коннор отступает на пару шагов, собираясь уходить, как вдруг в коридоре за
его спиной появляется какой-то человек. На нем шляпа, и лица почти не видно
за фотоаппаратом. В голове промелькнуло, что где-то я его уже видела, хотя
не пойму где. Уж простите, я в эпицентре кризиса оказалась.
— Эй, что вы?.. — хотела, было, спросить, но Коннор меня
перебивает:
— Ты его целовала?
— Я ухожу, — добавляет Дидье.
— Да, я его поцеловала, но это не...
Не успеваю я договорить, как меня ослепляет яркий свет. Зажмурившись,
заслоняю лицо руками. Что это, я падаю? В ад проваливаюсь? Или кто-то
вспышкой щелкнул? Открываю глаза, однако незнакомца и след простыл.
Растерянно верчу головой.
— Что происходит? — жалобно всхлипываю я.
Конец света в твоей интерпретации, — нетерпеливо подсказывает
рассудок, — шевели мозгами
.
Коннор протягивает мне какой-то конверт и поворачивается, чтобы уйти.
— Прощай, Энджел, — решительно заявляет он. — С днем
рождения.
У меня с подбородка слезы капают, я их чувствую, слышу и собственные
рыдания, а поделать ничего не могу.
— Коннор, милый, не уходи, пожалуйста, — кричу ему вслед. —
Подожди!
Стою, не в силах оторвать взгляда от быстро удаляющейся спины человека,
который не переносит конфликтов. Вот и теперь он старается как можно скорее
скрыться от ссоры, удрав от ее виновницы. О Боже. Что я наделала?
Вдруг сердце екнуло — кто-то поднимается по лестнице, но едва родившаяся
надежда мигом испаряется: не он.
— Доставка цветов. Букет для мисс Энджел Найтс, — говорит
незнакомец.
— Да, это я. Хм-м...
Он сует мне в руки букетище размером с куст. Совершенно сбитая с толку,
выглядываю из-за стены целлофана и целого облака щекочущей ноздри пыльцы.
— Прошу прощения, мадам, это должны были доставить вчера, только у нас
вышла небольшая заминка, извините. — Он откашливается и обнажает целый
ряд кривых зубов — От Коннора Маклина с любовью. Так что это ваше. Всего
наилучшего.
И вот я стою, прижав к себе умопомрачительный букет, на плече лежит рука
Дидье; из-под ног уходит мир, все рушится, и я с грохотом проваливаюсь в
никуда, с треском ударяясь о самое дно небытия.
— С днем рождения, Энджел, — шепчу я и погружаюсь во мрак.
Если Мэрилин Монро жила, как свеча на ветру, то я эти несколько дней провела
как спичка в эпицентре урагана. Все идет наперекосяк, летит кувырком, а я
все не разберусь, как же так случилось. Как я сказала накануне ночью Дидье,
жизнь у меня полосатая: плохое и хорошее в ней чередуются. Коннор не
поленился прилететь из Лос-Анджелеса, чтобы в день рождения порадовать свою
старушку, — радость, согласитесь. Но тут же случается и беда: легенда
французской попсы открывает ему дверь в одном неглиже. Радость номер два:
заголовки субботних газет пестрят моим именем, и благодаря нашему с Дидье
интервью меня назвали выдающимся диджеем Глазго. Газеты поместили на
удивление лестные фотографии с моей ослепительной улыбкой в тот памятный
день. Однако тут же происходит беда, нет, катастрофа: в воскресенье ваша
покорная слуга во всей красе блещет в заголовках бульварной прессы,
охватывающей тиражом всю Шотландию:
Дидье Лафит затащил в постель известную
ведущую одной из радиостанций Глазго
. Не обошлось и без иллюстраций:
довольно нелестный снимок, где мы с Дидье и Коннором глазеем друг на друга
на пороге моего дома. Если статейка была так себе, то фотография — просто
чудовищная. Бог знает, что за объектив этот парень ввернул в свой
фотоаппарат, но мои голые ляжки сильно смахивают на кебаб на вертеле, а щеки
так раздулись, что глаз не видно. Как я теперь на людях появлюсь? Впрочем,
беда не приходит одна — но об этом чуть позже.
В субботу я открыла для себя еще одну истину: не все дни рождения проходят
непременно радостно и весело, с тортами и шариками, пока виновница торжества
купается в потоках безвозмездной любви. Говоря откровенно, мой нынешний
юбилей — серьезная дата, между прочим, — смело можно поставить в один
ряд с другими катастрофами моей жизни: когда я, например, впервые узнала,
что отец мой — беспробудный пьяница, и когда мать нас покинула. Какая ирония
судьбы: только вчера я вспоминала лучшие времена. Мой тридцатый день
рождения прошел из рук вон плохо. Я заливалась слезами с тех самых пор, как
за Коннором закрылась дверь, и плакала весь день напролет, пока моя голова
не коснулась подушки. Думаю, я и во сне не прекращала плакать, поскольку с
утра подушка была мокрая, как губка, а веки слиплись от слез.
Мег весь день из кожи вон лезла, чтобы хоть как-то меня развеселить.
Француз успел смотаться, когда подружка нагрянула ко мне с пакетом
круассанов, семейной порцией
Нутеллы
, парой подарков, которые у меня не
было ни сил, ни желания распечатывать, и целой пачкой поздравительных
открыток, которые валялись у дверей моей квартиры. А случилось это после
того, как я позвонила подруге и промямлила:
М... М... Мэ-эг, я... —
(хлюп) — Кон-н-н-нор меня бросил... — (хлюп) — Дидье... У-у-
у... из-за поцелуя... Какой кошмар... Приди, пожалуйста
. Она поняла.
Старушка Мег, наша извечная оптимистка. Если вдруг сообщат, что на нас
падает метеорит и человечество в самом скором будущем превратится вместе с
матушкой-Землей в пылающий шар, наша толстушка все равно будет надеяться на
лучшее. Но как можно верить, что все образуется теперь, когда все испорчено
дальше некуда, я не представляю.
— Все образуется, — заверила меня Мег, тайно пытаясь спрятать с
глаз долой календарь с Дидье.
А потом, пока я плакала, скулила и сморкалась в платок, она распечатывала за
меня открытки.
— Он поразмыслит и вернется. Вы идеальная пара, так что не переживай
понапрасну, Ангелочек.
Конечно, я пыталась не переживать, да тщетно. Ах, как он на меня посмотрел!
Никогда не забуду. Коннор во мне разуверился, а я даже не могу его найти,
чтобы помочь залечить душевные раны бедолаги. Целый день сидела на телефоне
и обзванивала всех и вся: мобильный, старый домашний номер, друзья. Родители
его умерли пару лет назад, и из родных у Коннора осталась лишь тетушка,
проживающая где-то в горах, однако та общается только со своей скотиной, так
что эта ниточка нас никуда ни привела. Пробовала звонить на телестудию, но в
выходные там никто не отвечает. На всякий случай побеспокоила даже
вымотанную секретаршу в американской гостинице (заведомо зная, что Коннор
просто физически не мог там оказаться). Когда та, недовольно поворчав, соединила-
таки мои сопливые всхлипывания с номером 224В, послышался знакомый женский
голос.
— Н-да? Алле? Кого вам?
— Хм, это, хм, — робко начинаю я, — это Энджел Найтс звонит.
— О-о, Энджел, кого я слышу, — приветствует меня развязный
эссекский смех. — Слушай, подруга, ты на меня за утреннее не пеняй.
Представляю, что ты подумала. Коннор домой отъехал — сюрприз тебе устроить
решил. Вот мы и махнулись комнатами: у него такие пейзажи за окном —
закачаешься. Ну а мы тут без босса разленились совсем, встаем поздно. Ты
меня с постели подняла, так я и не смекнула сразу, что сказать-то тебе. У
вас там, как видно, веселье — гуляете. А парень-то как по тебе сохнет — на
других и не взглянет. Уж мы и подначиваем его, и поддразнить не прочь; я
даже свой купальник надевала, со звездочками и полосками. Да ты не думай
чего — это так, для потехи. А твой-то — однолюб, каких поискать. Так ты что
звонишь-то?
Наверное, вы догадались, что это была Хани-Милашка с ее незабываемым звездно-
полосатым бикини. Вряд ли она поняла, с какой стороны принесло непогоду,
когда я разрыдалась, как гром с ясного неба. Она искренне посочувствовала
моему слезливому рассказу и пообещала, что позвонит, как только Коннор
ступит на порог своих апартаментов. А еще поклялась подключить всех девчонок
и совместными усилиями уговорить того вернуться. Я ни на секунду не
усомнилась, что Хани, Трули, Феррари и прочие помогут внести в мою личную
жизнь еще большую сумятицу, да только в тот момент готова была просить
помощи у кого угодно. Ее душевность меня окончательно доконала — и без того
мне несладко пришлось. И знаете что? Я ничуть не удивлюсь, если, расточая
слезоточивый нектар, она на самом деле думала:
Ах ты, дура легкомысленная,
бросила его, как последнюю дешевку
.
Наконец, чтобы уж до конца проникнуться состоянием, называемым
депрессией
,
распечатываю конверт, который напоследок вручил мне Коннор.
Милая Энджел!
Пишу тебе в самолете. Если бы я только мог заставить пилота лететь быстрее,
обязательно бы так и поступил. Не могу дождаться, когда снова тебя увижу. С
днем рождения, малыш, и пусть это будет самый лучший праздник в твоей жизни.
Знаю, что подарки должны дарить имениннице, а не наоборот, но если бы ты
согласилась выйти за меня, я был бы счастливее всех на свете.
С любовью, навеки твой, Коннор.
Ведь знала: не стоит читать.
Главное, я никак не могу поверить, что все действительно кончено. Только не
таким образом. Мы с Коннором столько всего пережили вместе, что кажется
дикостью взять и распрощаться. Может, теперь так и расстаются. Как, к
примеру, мои родители, которые с тех пор, как мать ушла, поговорили лишь
однажды, да и то потому, что Дельфина куда-то задевала свой любимый жакет-
болеро от
Шанель
. А вот я не могу так запросто смириться с тем, что мы
больше никогда не будем вместе. Да о чем тут говорить — моя квартира набита
его вещами; на стенах развешаны его фотки, у нас масса общих воспоминаний.
Может, пока он был далеко, я чуть подзабыла, что судьбы наши тесно
переплелись, словно узелки веревочного гамака, и если потянешь за нить —
целое распадется, одно не существует без поддержки и опоры другого. Теперь-
то до меня дошло, что моя вера в нерушимость наших уз пошатнулась из-за
разделяющего нас расстояния. Я боялась замужества, податливо впитывала
сомнения Кери и с непростительной легкостью поддалась чарам Дидье. Вот бы
все исправить! Если бы только я могла с ним поговорить! Но его нет.
Единственное, на что мне остается уповать, что, где бы Коннор ни был, он не
станет верить всему напечатанному в газетах, потому что это неправда. Пора
бы, кстати, посвятить вас в подробности той бульварной статейки.
— Гос-с-поди, — затараторила Мег, ворвавшись в квартиру и
размахивая какой-то воскресной газетенкой, как белым флагом. — Лучше
присядь, цыпуль, — присвистнула она, — тебе это не понравится.
И впрямь приятного оказалось мало. Мельком взглянув на заголовок, я так и
рухнула на стул, словно подкошенная.
Ангельский диджей празднует день рождения в постели с Лафитом
.
Кошмарное начало, и все-таки дальше — больше. На четвертой и пятой страницах
поместили фотографии. Причем довольно много. Мы с Дидье заходим в
Девоншир
. Прокрадываемся в кинотеатр с черного хода. Он держит мою руку в
своих ладонях за столиком в
Ледяном дворце
. Целуемся. Я жду его в
вестибюле гостиницы, и последняя, незабываемая сцена: все трое у двери моей
квартиры — кто в чем, и каждый по-своему расстроен.
— Ай-ай-ай, ты только посмотри, — заметила Мег, указывая на
последний снимок. — Знаешь, а прикольно: француз на Джинолу смахивает,
только помоложе, а Коннор — вылитый Гари Линекер, но симпатичнее и уши не
торчат. А вот ты подкачала: сюда бы еще телекомментатора Деса Линама — и чем
не групповая встреча футбольных экспертов?
Не смешно. Сегодня — слава, завтра — скандальная известность; как такое происходит? Ума не приложу.
— Папарацци, — бубнила как заведенная Мег, будто этим можно что-то
объяснить.
Хотя моей популярности всего пару дней от роду, что-то мне расхотелось
нежиться в лучах славы.
Звонила Дидье, но застать не удалось: личный ассистент холодно меня
проинформировал, что тот покинул страну и ударился в бега. Возобновила
попытки отыскать Коннора — так и тот, видно, залег в берлогу до лучших
времен. Даже Кери вдруг скрылась в неизвестном направлении: как я ни
пыталась с ней связаться — уж очень хотелось узнать, почему она возложила на
себя функции оповещать Коннора о моих передвижениях, — все тщетно. Я,
конечно, понимаю, она у нас королева скандалов и сплетен, и все же мне очень
любопытно, откуда наша красавица так отлично проинформирована о грядущих
событиях и почему не удосужилась прежде поговорить со мной? На душе
становилось хуже да хуже. Тем для разговоров скопилась масса, а вот все
нужные люди куда-то делись как по команде.
Разумеется, кроме моей мамулечки: та не пропустит удобного случая, чтобы
внести свою специфическую лепту.
— Энджел, тебя мама к телефону, — заверещала Мег, подруженька
взяла на себя задачу отслеживать мои звонки, будто бы я настоящая
знаменитость.
— Господи, этого еще не хватало, — проворчала я и со скрипом
поплелась к телефону: пришлось вылезать из-под одеяла.
— Анжелика, maman, — начала мать без долгих предисловий. —
Так, скажи мне, что ты такого натворила, что Мари-Пьер теперь места себе не
находит? Уже тридцать исполнилось, и toujours от тебя одни неприятности.
Merde, такой девчонке нельзя доверить ни одного серьезного дела.
У мамули всегда найдется для меня доброе словцо. Объяснив Дельфине, что у
дражайшего сына Мари-Пьер и самого рыльце в пушку, и поблагодарив ее за то,
что помогла изгадить мою личную жизнь, я без обиняков дала ей понять, что
хотя вокруг poissons кишмя кишат, я лишилась особенного poisson, который
должен был принадлежать мне на веки. (Может, тогда вышло не столь поэтично,
но смысл заключался в этом.)
И вот уже утро понедельника, я лежу в постели больная и разбитая, всю знобит
и настроения никакого, однако ничего не поделаешь, на работу идти надо.
Может, в пятницу
Энерджи-FM
и поднялась благодаря мне на
головокружительную высоту, а вот за выходные я не только умудрилась
подмочить свою репутацию, но и вывалять в грязи честное имя радиостанции.
Позвонить и сказать, что заболела, нельзя — не тот случай, мама мне
записочки не напишет. Так что придется предъявить широкой общественности
свою бледную, распухшую от слез физиономию и безропотно принять уготованную
мне участь. Да что там! Все равно хуже, чем сейчас, уже не будет. Только
сначала мне бы очень хотелось кое с кем побеседовать.
Глава 25
Я УХОЖУ — Будьте добры, Кери Дивайн, — обращаюсь к очень высокой и худой
секретарше в шикарной приемной.
У женщины такое выражение лица, будто под языком она держит кислющий ломтик
лимона: губы брезгливо втянуты, скулы заострены.
— Вам назначено? — чревовещает она, едва двигая ртом, а глазки так
и бегают, оценивая мой наряд: толстый шерстяной шарф, туго намотанный на
шею, черную дутую куртку, мешковатые джинсы и сбитые ботинки из буйволовой
кожи.
— Нет, — переступаю с ноги на ногу. — Вы просто скажите, что
пришла Энджел Найтс, она сама захочет встретиться.
Улыбка осведомленности трогает кончики губ незнакомки. Она пристально
смотрит на меня. Натягиваю шарф на лицо.
— Энджел Найтс? Хорошо, сейчас я ее вызову.
Кери появляется несколько мгновений спустя из невидимой двери, встроенной в
ослепительно белую стену по левую руку от меня. Одета подруга, как всегда,
безупречно: обтягивающая черная водолазка с горлышком и еще более тесные
черные брючки-стрейч. Она сильно смахивает на тоненькую палочку лакричных
конфет, только добавьте сверху копну светлых волос по пояс и сверкающую
улыбку. По правде говоря, Кери так и светится от счастья — никогда ее такой
не видела.
Еще бы она не радовалась
, — горестно думаю я, растягивая сухие
бледные губы в скупой улыбке. Она чмокает меня мимо щечки.
— Энджел, дорогая, как ты себя чувствуешь? — эмоционально выдыхает
она, препровождая меня к двери.
— Ох, ты не представляешь...
— Да. Прости, ты, наверное, не могла дозвониться: у меня были планы на
выходные. Но, милочка, как все это ужасно. Представляю, каково тебе сейчас:
на тебя смотреть страшно.
Спасибо, Кери, здорово утешила
. Проходим в ее кабинет.
— Надо поговорить, — бросаю я, небрежно шлепаясь на одно из
хромированных кожаных кресел, будто созданных, чтобы вызывать чувство
неловкости у женщин с нормальными пропорциями.
— Да уж понятно. — Подруга захлопывает дверь. — Поплакаться
пришла.
— Поверь, слез с меня достаточно: Мег порядком пришлось с носовыми
платками побегать.
Начинаю разматывать свой зимний камуфляж. Кери присаживается на краешек
девственно чистого письменного стола.
— Места себе не находишь, бедняжка, — вздыхает она. —
Потеряла своего ненаглядного, а ведь так давно вместе — со школы не разлей
вода. С трудом верится, что все кончено, после стольких-то лет.
Болью отозвались ее слова: впервые кто-то откровенно сказал, что мы с
Коннором расстались навсегда. Зажмуриваюсь, чтобы не дать воли горючим
слезам, и опускаю голову.
— Откуда ты знаешь, что все кончено? — спрашиваю я дрогнувшим
голосом.
Кери непринужденно смеется, встряхнув лоснящейся гривой.
— Так все же яснее ясного, ты что, газет не читаешь? Да после такой
кошмарной статьи от тебя любой бы сбежал, дорогая моя. А кроме всего
прочего, у меня информация из первых рук. Видишь ли, ему надо было где-то
переночевать и...
Мигом поднимаю на нее взгляд.
— Ты приютила Коннора! — взвизгиваю я. — Он поселился у тебя,
и ты мне даже не сказала. — Делаю глубокий вдох, пытаясь совладать с
голосом. — Как он? Он еще там? Кери, мне обязательно надо с ним
увидеться, я Должна объяснить ему, что не все в этой статейке правда. У нас
с Дидье ничего не было.
— Вот как, ты даже и в мыслях не держала?
— Да ведь ты сама мне все уши прожужжала, что пока я тут сохну от
одиночества, Коннор седлает все, что движется, — огрызаюсь я.
— Никогда я такого не говорила, Энджел, — невозмутимо отвечает
подруга. — Люди слышат то, что хотят услышать.
Неистово трясу головой.
— К тому же ты все-таки его поцеловала.
Опускаю глаза.
— Потеряла голову, и только на миг. Мне не хватало тепла. Слушай, я
люблю Коннора, и мне надо с ним переговорить. Где он сейчас?
Кери равнодушно
...Закладка в соц.сетях
